love made me crazy

Дорога домой напоминала осенний дождливый день — холодный и тоскливый. Кенма сидел в машине, задумчиво наблюдая за размытым пейзажем за окном. Некоторые время назад свет в салоне погас, и Козуме перестал наблюдать чужие и собственные черты на стекле. Он периодически отрывался от быстро сменяющихся зданий, чтобы бросить взгляд на соседа, который уверенно держал руль, не отрывая глаз от дороги. Куроо казался расслабленным и сосредоточенным, но Кенма не мог избавиться от противного чувства тревоги. Прежний брелок болтался между ними, сильнее раскачиваясь из-за поворотов машины. Мысли Козуме снова сосредоточились на нём, и он лениво, откинувшись на сиденье, стал наблюдать за ним, словно за маятником. Если Куроо предпочитает делать вид, что все нормально, Кенма не станет спорить. Может он просто сошел с ума, и ему кажется то, чего нет. Может Тецуро не хочет это проговаривать, потому что они не слишком близки для подобного. Однако, вспоминая его грустную улыбку, едва коснувшуюся губ, когда Куроо делился на балконе своей жизнью, мысль наполовину перестаёт иметь смысл. Тогда, что не так? До дома они продолжили ехать в молчании.

***

К их сожалению, парковка у дома оказалась полностью переполнена из-за позднего времени. Куроо пришлось искать, куда им встать в различных закоулках, пока они не заехали на единственное место около небольшого комбини. —Зайдём? — спокойно спрашивает Тецуро, повернувшись к Кенме лицом. Тот только слегка пожимает плечами, ведь это первое, что сказал Куроо за долгий час их поездки. В помещении холодно и светло. Одна лампа над их головами гаснет, когда Козуме тянется за яблочной газировкой на нижнем стеллаже. Тецуро ходит от одной полки к другой, складывая в корзину сырную лапшу, молоко, какой-то тупой кекс, который Кенма уже видел в их холодильнике, йогурты и прочую мелочевку. Кассир быстро пробивает им продукты, и они снова выходят на улицу. Чтобы не чувствовать себя так неловко, Козуме открывает свою газировку с щелчком и делает вид, что слишком ей увлечен. —Пойдем между домами, — произносит Куроо и шагает за угол комбини. —Мгм, — глухо отвечает Кенма в свою банку. Они тихо бредут по ночной Японии, сворачивая на различные улочки, и впервые за весь день Козуме сбрасывает с себя напряжение и просто любуется окружением. В конце дороги свет бумажных фонарей у дверей маленького идзакая рисует на асфальте теплые пятна. Кенма чувствует ненавязчивый запах гриля и дыма, когда они проходят мимо. Где-то слышен смех, звон бокалов и отголосок веселых разговоров. Удивительно, что здесь, в этом укромном мире меж стен маленьких улочек, царит своя, убаюкивающая жизнь. Он правда так много упустил, ведь в детстве мог также с друзьями забегать в комбини и, хихикая, набирать кучу сладостей в карманы. Жаль, что его судьба решилась ещё до того, как он смог высказать хоть слово в ответ. Тем временем Куроо сворачивает к их жилому комплексу, и Кенма выдыхает, радуясь возможности добраться до кровати. Козуме устало снимает обувь, едва переступив порог квартиры, и сразу направляется в комнату. Он небрежно бросает вещи в угол и падает лицом в матрас. Его мышцы слегка пульсируют от нагрузки, а по телу разливается сладкая усталость. Веки тяжелеют, и он погружается в некую дремоту, пока мысли о горячей ванне не достигают пика. Покинув комнату, Кенма обращает внимание на отсутствие пакетов и их владельца. Он на мгновение оглядывается, зацепляется взглядом за кактус в коридоре, вспоминая о своём нелепом сравнении растения и Куроо, и решает ни во что не вмешиваться. Правда, в душе мысли то и дело возвращались к Тецуро, что ужасно дезориентировало Козуме. Его присутствие ощущалось везде, в каждой неровно закрытой банке крема и в каждом забытом бутыльке лака для волос. Ужасно, насколько сильно можно начать ассоциировать человека с вещами, которые никогда тебе не принадлежали. Горячая вода медленно стекала по его телу, смывая усталость и обволакивая каждую мышцу. Кенма осторожно выдавливал шампунь на ладони и наблюдал, как вода утекает в слив, образуя крошечную воронку. Ему хотелось приложиться лбом к холодной плитке и просто уснуть. В последнее время жизнь казалась постоянно вращающимся колесом, где Козуме был центральным лицом. Неужели существование за стенами в другом конце города было настолько привычно? Отказался бы он сейчас? «Нет, — думает Кенма и отжимает остатки воды с волос. —Я не мог оставаться там вечно» Он наносит свои последние уходовые средства и выходит из ванной, неся за собой клубы пара прямо в коридор. На кухне больше не горит свет, поэтому Кенма не останавливается, понимая, что Куроо ушёл к себе. Его поведение всё больше настораживает и, что самое неприятное, Козуме не может понять причины, как бы не проигрывал день в голове. Когда его волосы полностью высыхают, он твёрдо принимает решение начать разговор завтра вне зависимости от чужого поведения.

***

Куроо нет в квартире. На следующий день Кенма просыпается от привычных, проникающих в комнату, солнечных лучей. Он методично заправляет кровать, расчесывает волосы и готовится к утренним процедурам. Перед этим Козуме решает незаметно разузнать, чем занят сосед, чтобы после найти его и попытаться допросить. Однако, когда он выходит в коридор... Кенму встречает тишина и открытая дверь в чужую спальню. И всё. Никаких признаков присутствия. Лёгкая тень тревоги ложится на плечи, и Кенме ничего не остается, кроме как помыться и проверить телефон на сообщения. До сегодняшнего дня Куроо предупреждал его об уходе с помощью маленьких стикеров на зеркале, которых у него было полно в собственной комнате. Он клеил их в угол и глупо подписывал, что Козуме хотелось смять яркий листок в ладони. Тецуро всегда напоминал ему о хозяйке и её внезапных проверках — кто-то один всегда должен оставаться в квартире. Но за всё время «стикерных напоминаний» она не появилась на пороге и не писала им, поэтому со временем Куроо стал просто рисовать на листочках, редко упоминая хозяйку. И сейчас, смотря на пустое зеркало, Козуме не может отряхнуться от липкого замешательства. Всё вокруг резко стало загадкой, над которой он, увы, должен ломать голову. На кухню Кенма заходит с мокрыми волосами и достаёт клубничный йогурт — свой обычный завтрак. Тецуро со своим влиянием внушил его организму, что обычного йогурта не должно хватать для утоления голода, поэтому по пути он сует хлеб в тостер и садится рядом, лениво наблюдая за готовностью хлеба. В ожидании он вспоминает о своём телефоне и сразу же включает его, чтобы просмотреть уведомления. Кенма видит несколько сообщений от ребят с вопросом о самочувствии и одно сообщение от тёти. Куроо не писал ему. Их диалог горит серым в конце общего списка. Кенма пару секунд надеется на появления значка онлайна. Чужая аватарка остаётся пустой.

Вы

ты забыл закрыть дверь. вдруг

я захочу узнать твои секреты?

Он машинально прикусывает губу и отправляет второе сообщение.

Вы

куда ты ушёл? ну, знаешь,

беспокоюсь о хозяйке.

твои бесящие стикеры

наконец закончились?

Вероятно, со стороны это выглядит глупо. Кенма думает, что ведёт себя глупо. Будто он не может прожить и дня без присутствия низкого голоса и заразительного смеха... А действительно ли он может? Палец, теребящий проклятый заусенец, останавливается. Козуме шумно сглатывает и резко встает с постели, чтобы начать медленно ходить по комнате. Отсюда он видит, что диалог остаётся пустым, а телефон начинает медленно гаснуть. Пять минут, десять, пятнадцать... И Кенма сдаётся. Ситуацию можно было объяснить, если бы причина крылась в недавней ссоре. Однако их мелкие перепалки на время отступили. Куроо то и делал, что помогал ему, готовил завтрак и... просто был рядом? Верно. Он постоянно был рядом. Иногда даже слишком близко. Последняя мысль побуждает Кенму нахмуриться, вспоминая, как Тецуро мерил ему температуру или, как в доме под утро он... —Блять, — Козуме вздыхает и падает обратно на кровать. —Даже сейчас ты не оставляешь меня в покое... Внезапная усталость словно якорь тянет его к матрасу. День едва начался, а сонливость безоговорочно побеждает, заставляя Кенму моргать всё реже и реже, пока глаза полностью не закроются и не потеряют телефон из виду. Дрёма кажется такой сладкой и приятной, что Козуме не отгоняет её, погружаясь в темноту. Сначала он падает и падает мимо мелькающих картинок и образов. Чернота мягко подхватывает его, чтобы показать очередной сон. Козуме видит перед собой тётю, старый дом и длинную, ухоженную лужайку. До его слуха доносится шелест листвы и приглушенные разговоры. Он устремляется вперёд по тропинке, уловив знакомый смех. Темнота не дает Кенме добраться до новых друзей и опрокидывает в другую картину. Здесь уже светлее. Он оказывается в просторной комнате с высокими потолками. Козуме внимательно смотрит на свои руки и замечает, что они значительно меньше, чем он помнил. Его размышления прерывает хлопок двери, и Кенма резко оборачивается, чтобы увидеть свою тётю, стоящую рядом с... Как бы Козуме ни пытался разглядеть лицо женщины, его усилия остаются тщетными. Она чуть ниже ростом и выглядит напряженной, её голубой свитер кажется мягким, а цвет волос смутно знакомым. Кенма шагает ближе, но пол, словно невидимая сила, удерживает его на месте. Он видит, что женщина вздрагивает, а Минами кладёт руку на её плечо и мягко улыбается. Вот бы дотянуться. Маленькая рука пытается прорваться вперёд, темнота вновь окутывает его ноги, и Кенма успевает беззвучно вскрикнуть перед очередным падением. Он просыпается, свернувшись на мятом покрывале. Тревожное послевкусие сна бежит по телу мурашками, и Козуме ещё несколько секунд вглядывается в окружение, чтобы прийти в себя. Уже наступил вечер. В просвете между шторами — серое небо и облака, подёрнутые тусклым солнечным светом. Кенма с трудом понимал, как мог проспать так долго; в последнее время с ним такого не случалось. Тело не слушалось, было тяжёлым, а мысли путались, не желая складываться в чёткую картину. Невольно Козуме вспоминает о Куроо, которого не обнаружил сегодня в квартире, и тут же пытается уловить хоть какой-то звук. Тишина становится ему ответом. Кенма медленно встаёт и бредёт до двери. Когда он открывает её, то видит лишь мрак коридора и распахнутую соседнюю дверь. Всё как и оставалось утром — ни намёка на чужое присутствие. Козуме шагает в сторону кухни, оставляя выключатель нетронутым. Там он наливает себе воды и прижимается к столешнице спиной. Жутко, как одиноко становится стоять голыми ногами на холодном полу и знать, что в окружающих метрах нет никого кроме него. Кенма любит ужастики и триллеры, для него ничего не стоит устроить вечер кино, однако сейчас, стоя в пустой квартире, он чувствует шепчущий рядом страх. Ему приходится встряхнуться и поставить воду обратно. Куроо в итоге все равно вернется, верно? Ему просто нужно подождать и попробовать написать соседу снова.

Вы

если ты мертв, то хотя бы

предупредил

Ответа нет. Неприятное чувство усиливается. Козуме съеживается, чувствуя, что стены постепенно начинают давить на него. Он цепляется за столешницу и делает три глубоких вдоха, решив вернуться в комнату. Едва Козуме делает первый шаг к двери, как в гробовой тишине раздаётся громкий, сухой щелчок поворачивающегося ключа. Кенма вздрагивает и замирает на месте, вслушиваясь в тишину. Замок вращается несколько раз, и звук затихает. Однако начинается снова только у второго замка. Кенма слышит, как по ту сторону двери человек вращает ключ то в одну сторону, то в другую, а после вовсе вытаскивает его из замка. Входная дверь открывается, и Козуме понимает, что это могут быть только два человека: Хозяйка и... Куроо. Первое, что бросается в глаза, это чужие растрёпанные волосы. Свет из коридора бьёт в спину Тецуро, оставляя его лицо в тени. Когда Кенма шагает чуть вперед, чтобы хоть что-то сказать, ведь он правда почувствовал себя легче, то... Куроо внезапно запинается о порог их квартиры и буквально начинает падать лицом в пол. Козуме реагирует мгновенно. Он подбегает и хватается за широкие плечи, чтобы не дать Куроо упасть. —Блять! Какого чёрта?... И тут появляется запах — запах алкоголя. Кенма изо всех сил приподнимает соседа, чтобы тот встал более-менее прямо. Дверь за ними захлопывается и погружает их в кромешную темноту. Козуме, не теряя времени, решает дотянуться до выключателя, а другой рукой поддерживать Тецуро, положив руку тому на грудь. Он делает маленький шаг и нажимает клавишу, Тецуро опасно наклоняется вперёд, и Кенме приходится быстро вернуться назад, потому что Куроо чертовски тяжелый. —Эй. Ноль ответа. —Не спать, — он слегка бьёт соседа по щеке, и тот наконец реагирует. —М-м-м... — его золотистые глаза, заплывшие пьяной дымкой, поднимаются наверх, а на лице расползается кривая ухмылка. —Кен-ма. Я в раю? Козуме пару секунд стоит неподвижно, всматриваясь в тускло подсвеченные коридорной лампой глаза. Тецуро успевает перестать улыбаться и начать выглядеть очень-пьяно-озадачено. —М. Всё же я умер... —Нет, идиот, — он резко выплёвывает эти слова, что сосед в его руках начинает валиться в сторону. —Блять, Куроо, ради бога... Ты можешь хоть немного держаться на ногах? Кенма одной рукой впивается тому в плечо, а другой толкает в районе груди, чтобы Тецуро встал ровно. Но это не помогает, потому что сосед складывает свою голову на чужое плечо и остаётся в столь кривом положении. —... как посадить тигра в клетку? Боже. —Я быстрее повешусь. — Бормочет Козуме, тяжело выдыхая в потолок. Сосед что-то шепчет у него на плече и — он чувствует через одежду — снова улыбается. Ситуация не из простых, даже просто взять факт, что один из них абсолютно трезвый, а другой, блять, в дрова пьяный. И нет, Кенма не приверженец осуждать подобные вещи, но мы говорим о пьяном Куроо, который ломает абсолютно любые шаблоны об адекватности. —Кенма. —Ответ — нет. —Жаль... —Где ты был? — Козуме решается уточнить, так, на всякий случай, вдруг ему придется давать свидетельские показания — лишь бы не соврать. Как говорится: пока не доказано, не ебёт, что сказано. А так... Весь вечер был проведён в жутком напряжении, которое Кенма смог смахнуть только при виде чёрной макушки. Он понимает, что даже не злится. Да и сейчас от Тецуро мало толку, он смог бы только украсить пол, проехавшись по нему лицом. Сосед переставляет ноги, и Кенме приходится изо всех сил протащить их вперёд. —Ну... мы с Бокуто немного засиделись. В-о-от, потом... я вызвал такси... —Где твоя машина? Куроо тупо уставился на него, моргая. —В Японии. —Логично. Где конкретно? —Хм... я точно уверен, что она... Где-то вокруг нас. Кенма понял, что это бесполезно. Ему оставалось лишь довести Тецуро до кровати и бросить отсыпаться. Козуме молча повёл их по коридору. Слава богам, что сосед ещё мог шагать самостоятельно, и они доползли до чужой комнаты без лишних проблем. —Поговорим завтра, — проговаривает Кенма, опуская грузное тело на матрас. Сосед отлипает от него и валится на подушки. —М-м, давай сейчас. —Спи, придурок, — он накрывает Куроо куском пледа, который остался свободен от тяжести тела на нём. —Кенма. —Что? Тецуро полностью поворачивается к нему и пристально смотрит, прямо как тогда, на парковке. Мурашки бегут по спине Козуме, и он начинает жалеть, что обернулся. —Останься со мной. Холодок от балкона внезапно увеличивается в стократно. Сердце замирает, чтобы начать биться быстрее. Ему удаётся выдавить из себя слова. —Увидимся завтра. И Козуме уходит, закрыв за собой дверь.

***

Куроо хорошо помнил свой первый искренний восторг от просмотренной вживую игры в волейбол и свой первый забег в соревнованиях по лёгкой атлетике. Всякий раз он упирался в два чистых, неразбавленных примера «эйфории», как Тецуро называл это про себя. Первый живой матч стал для него не зрелищем, а открытием. Он помнил звук удара мяча об пол, восторженные крики болельщиков и обеих команд. Куроо видел, как игроки полностью отдают себя игре, как каждое движение было частью плана, словно на шахматной доске. Зрелище, представшее перед ним в тот день, стало для него твёрдой опорой. Тецуро помнил и отца, к которому подбегал обратно от ограждения после конца матча. Тот трепал его по голове и говорил, что мама заждалась их с обедом. Они обязательно пробирались сквозь толпу, чтобы купить такояки за наценку в сотню йен, и только после направлялись к машине. Дома мама шутливо ругалась и грела им обед, обязательно напоминая про задания для школы. Куроо ворчал, но всегда шёл в комнату, чтобы выполнить задание. Родители всецело поддерживали его в спорте, они ходили с ним на игры и первые записали Тецуро на волейбол в школе. Он с радостью бежал на тренировки, а после на стадион, потому что изъявил желание заняться и легкой атлетикой. Отец тогда рассказал о своем юном прошлом, и Куроо загорелся ещё больше. На стадионе не было места для мыслей о школе или проблемах. Он думал только о финише, правильном дыхании и ещё одном подходе на разминке. Тецуро делал всё, чтобы не отставать. Наверное, тогда он окончательно решил уйти в спорт. Родители были рады, хоть и отец перестал ходить вместе с ним на игры из-за новой работы. Куроо начал протаптывать свою маленькую дорожку на пути к мечте. Жаль, что у него так ничего и не получилось. Бесполезные кубки стоят в проклятом шкафу после переезда от родителей. Медали висят грузом на одной из многочисленных дверец. Куроо очень сильно хотел выкинуть весь этот бесполезный хлам, но мать настойчиво дала понять, что ей в квартире он тоже не нужен. Это ранило сильнее, чем Тецуро мог подумать, поэтому он забрал всё. Забрал и навсегда поместил прошлое за стеклянные дверцы. Иногда, проходя мимо, он задерживал взгляд на золотом блеске металла, и в памяти сразу возникали воспоминания. Самые яркие из них — плохие.

***

Следующий день не приносит ничего хорошего. Кенма просыпается с чувством усталости и полной заебанности от этого мира. Он ещё час лежит в постели, чтобы просто собрать себя в кучу и начать соображать. И, кажется, весь город понимает его, потому что, выглянув в окно, Козуме не обнаруживает привычного солнца. Он плетется в ванную и лениво выполняет свои рутинные процедуры. Квартира ощущается пустынной и мрачной. По пути на кухню Кенма вспоминает, что его обычный завтрак — йогурт — закончился, а единственный человек, умеющий готовить валяется в куматозе через ближайшую стену. Козуме вздыхает и открывает холодильник. Им обоим нужно что-то съесть, иначе в случае Кенмы у него образуется какая-нибудь язва, а в случае Куроо его желудок явно будет рад продуктам, не содержащим неизвестное количество промиллей. И если пришло время научиться готовить, наверное, это оно. До того как Козуме переехал, он привык к доставкам и блюдам, которые готовили повара на вилле его тёти. Кенме и в голову не приходило, что однажды он окажется перед сковородкой, яйцами, молоком и мясным рулетом, которые не соединены в одно блюдо. Блядская «Курзанья» и рядом не стояла. Он пару раз порезался ножом, пролил молоко на пол и пережарил рулет, но в итоге поставил на стол две тарелки с маленькой победной улыбкой на губах. Хотя... —Нахуй готовку, — с этими словами Кенма вываливает в раковину всю использованную посуду. Как Куроо удаётся не захламлять кухню и маневрировать между всеми действиями так ловко? Вот Козуме старался делать всё аккуратно — в итоге он получил пару новых порезов на пальцах. —Ещё и хвастается, идиот, — бурчит он и устало опускается на стул. Взгляд падает на тарелки. От них поднимается еле заметный пар и растворяется в воздухе, пахнет жареным мясом и яйцом. Да, выглядит намного хуже, чем на запах, однако Кенма не думает, что у Куроо — и него самого — есть хоть какой-то выбор. Погруженный в свои размышления, он улавливает знакомый скрип двери из коридора, за которым следуют медленные, неуверенные шаги. Проснулся-таки. Вспоминая состояние Тецуро, Кенма думал, что тот не вылезет до глубокой ночи. Удивляет. Он намеренно ждет, пока сосед закончит приводить себя в порядок и направится на кухню в поисках еды. Куроо появляется через десять минут, уставившись на Козуме у двери. —Утра, — говорит он хриплым голосом и переводит взгляд на омлет. —Это ты приготовил? —Как видишь. —Не верю. —Глухому не расскажешь — долбаёбу не докажешь. Куроо, как самый тупой человек на земле, улыбается краешком губ и садится рядом. Отсюда Козуме видит, насколько хреново он выглядит: примятые волосы с одной стороны, след от подушки на правой щеке и чуть покрасневшие белки глаз. Тецуро берет вилку своей бледной рукой и пробует блюдо. Кенма ждет, когда Куроо выплюнет кусок и отодвинет тарелку от себя, одновременно говоря, что этим можно травить людей, однако... Куроо проглатывает омлет, не изменившись в лице, и сразу накалывает следующий кусок. Козуме, как завороженный, смотрит на соседа. Его собственная тарелка остаётся нетронутой. —Знаешь, — Куроо отодвигает тарелку и... тепло улыбается? — получилось неплохо. Спасибо. Он встаёт и поворачивается спиной к столу, чтобы отнести тарелку в раковину. —И это... — его тон голоса меняется. —Прости за вчерашнее. Мы с Бокуто переборщили и... Я не хотел заставлять тебя буквально нести меня в комнату, хах, — Тецуро включает воду, что прерывает странный смешок, сорвавшийся с губ. —Давай забудем, ладно? Забыть... Кенма подцепляет ногтем пластырь на пальце и поворачивается к Куроо. —Что не так? — тихо спрашивает он. Чужая спина едва заметно напрягается. Тецуро убирает тарелку в шкаф. —О чём ты? —О тебе. Ты... Странно себя ведешь. Куроо не оборачивается. Стоит. —Не понимаю о чем ты. Все «моменты» за прошедшее время порой казались Козуме бредом. Может, он сам выдумал себе чужие странности, может, он просто накручивает себя. Кенма так мало понимает, что хочет стать маленьким-маленьким и скрыться среди настенных полок. —Ты ведешь себя не так, как обычно. Даже вчера. Ты не написал мне, что уйдешь. Потом... Там, в доме... Я не знаю, но чувствую что, что-то не так. Обвинение повисает в воздухе. Куроо всё ещё стоит спиной и не двигается. —Я... — мысль остаётся не высказанной. —Ты просто параноишь. Всё в порядке. Он что? Кенма сначала застывает, даже перестает мучить бедный пластырь на пальце. А после в нём поднимается волна жгучей злости. Он никогда не был чересчур эмоциональным человеком, в детстве часто молчал и только кивал в ответ, боялся плакать на людях и мог делать это только в своей комнате. Когда Козуме подрос, то стал замечать свои небольшие всплески раздражения, однако ничего более. Сейчас же он чувствует какую-то обиду и злость, направленную на Куроо. Козуме встаёт со стула и делает один шаг вперёд. —Что? Ты сейчас, блять, серьёзно? — в его словах сквозит неприкрытый укор. Тецуро поворачивается к нему полубоком, на его лице написано недоумение и растерянность. —Я не... —У меня, знаешь ли, есть глаза! И я умею, блять, анализировать. И я не сумасшедший, — Козуме сжимает руки и отводит глаза. — Ты говоришь мне, что я параноик. Хорошо, может быть и да! Но я не виноват в этом... только не я, — голос Кенмы на несколько мгновений затихает, но он быстро приходит в себя. —Ты понимаешь, о чём я. Мы много времени находимся рядом друг с другом, и твоё поведение изменилось. Просто скажи, что не так! Слова Кенмы повисли в воздухе хрупкими и острыми осколками тишины. Куроо застыл, не в силах пошевелиться. С его пальцев медленно падали на пол тяжелые капли, разбиваясь о кафель. Мгновение сдавило горло, будто туго затягивающаяся петля. И Козуме не смотрел на Тецуро — он лишь чувствовал, как в его груди яростно и беззвучно кипит чёрная, густая злость. —Кенма... Я... Это будет сложно объяснить. Я не могу. Куроо говорил с запинками, словно ему было трудно произносить слова. —Хорошо. Ладно, —Козуме поднял голову и точно встретился с золотыми глазами. —Знаешь что? Иди ты нахуй, Куроо. Иди, блять, к чёрту. Мгновение, и он разворачивается, чтобы уйти, шумно закрыв свою дверь. Хлопок отозвался в висках Тецуро звоном. Он прислонился к столешнице, чувствуя, как ноги подкашиваются, и бессильно начал сползать вниз, задевая спиной ящики кухонного гарнитура. Тецуро закрыл глаза и уронил голову на согнутые колени. — Всё... всё должно было быть не так...