Money Power Glory

      Утро субботы было блаженно ничем не примечательным. Табита проснулась рано, легко и без обычной утренней рассеянности. Вчерашняя тревога исчезла и уступила место собранности и сосредоточенности. Она быстро позавтракала в почти пустом зале, где ещё не успел подняться привычный школьный шум, и даже нашла в себе достаточно прилежания, чтобы закончить черновик эссе по травологии. После этого ей пришло в голову, что до обеда у нее остаётся еще достаточно времени, а значит, вполне можно успеть сходить в библиотеку. Это была мысль разумная, спокойная и совершенно в духе такого утра. Однако этим планам сбыться было не суждено, так как по дороге в библиотеку она вдруг снова встретила Альфреда Блэка.        Впервые Табита обратила на него внимание еще в свою первую неделю в Хогвартсе, что, сказать по правде, было почти неизбежно. Альфред Блэк принадлежал к числу тех юношей, которых замечают сразу — не потому даже, что они ищут внимания, а потому, что всё вокруг как будто само собой начинает выстраиваться в их присутствии иначе. Он был семикурсником, капитаном команды Слизерина по квиддичу и, без всякого преувеличения, одной из самых заметных фигур школы. Казалось, едва ли не все девушки старших курсов были в него влюблены, и никто не находил в этом ничего удивительного — он был чистокровен, красив, обаятелен и происходил из древней семьи, слава о богатстве которой доходила даже до континента. Но дело было вовсе не во всех этих внешних характеристиках: в нём было нечто куда более редкое и потому куда более притягательное, какая-то небрежная, естественная уверенность, полное отсутствие страха быть собой и почти вызывающая свобода в каждом жесте, в каждом взгляде, в каждом слове. Он смеялся так, как будто никогда не задумывался, можно ли это делать слишком громко; говорил так, словно не считал нужным подбирать интонации ради чужого удобства; двигался так, будто мир, по крайней мере в его пределах, был создан вполне пригодным для него местом. Во всем его облике была та подлинность, которую невозможно изобразить и которая всегда производит особенно сильное впечатление на тех, кто сам еще только ищет, какими им быть.        Был во всей школе и еще один такой юноша, которого тоже было сложно не заметить, — и это при том, что он, казалось, вовсе не стремился быть замеченным, Том Риддл. Если Альфред Блэк притягивал взгляды силой своего присутствия, то Риддл — каким-то странным, почти неуютным отсутствием всего того, что обычно выдаёт в человеке его истинную природу. Он был красив, это бесспорно, и даже, пожалуй, красивее Блэка, если судить по отдельным чертам: тёмные волосы, уложенные с безупречной аккуратностью, бледная кожа, резко очерченные скулы, глаза настолько тёмные, что в них, казалось, можно было смотреть долго и ничего не увидеть. Но красота его была совсем иного рода — холодная, выверенная, точно рассчитанная. Там, где Альфред был солнечным светом, бьющим сквозь витражи, Том был мраморной статуей в нише — совершенной, но лишённой тепла. Он всегда говорил ровно то, что следовало сказать. Всегда улыбался именно тогда, когда это было уместно. Преподаватели его обожали — он был лучшим учеником на курсе, старостой, любимцем профессора Слизнорта, и манеры его были столь безупречны, что никто никогда не мог бы обвинить его в грубости или высокомерии. И все же было в этой безупречности что-то, от чего по коже пробегал едва уловимый холодок. Он походил на человека, который очень давно и очень тщательно изучил, как должны вести себя люди, — и теперь исполнял эту роль мастерски, но все-таки именно исполнял. Табита не могла не задаться вопросом: видят ли другие то, что видит она? Но размышлять об этом слишком долго было решительно некогда.       Блэк поздоровался с ней так просто, будто между ними уже существовало давнее и вполне естественное знакомство, и спросил, как она себя чувствует. Все ли у неё получается, не нужна ли помощь — может быть, с английским, если ей где-нибудь трудно. Этот вопрос был понятен, ведь Табита, хоть и говорила по-английски с детства со своим отцом, все-таки обладала заметным акцентом, делала немало ошибок, и, главное, очень долго формулировала свои мысли. Она ответила, что у нее все хорошо, и это было почти правдой.       Они остановились и перекинулись несколькими словами — о занятиях, о школе, о том, как незаметно пролетела неделя. И как-то само собой вышло, что разговаривать с ним оказалось удивительно легко, будто между ними уже давно не было той неловкой дистанции, которая обычно возникает между почти незнакомыми людьми, и которая все еще пролегала между нею и ее одноклассниками.       А потом он вдруг, как если бы это было самой естественной вещью на свете, сказал: — Не хочешь пойти со мной поиграть в теннис?       Табита даже не сразу поняла, что услышала. — В теннис? — переспросила она, и в её голосе прозвучало такое искреннее изумление, что Альфард улыбнулся. — Да, именно в теннис. — А разве у вас сегодня не тренировка по квиддичу? — Нет, квиддич завтра, — ответил он. — А хорошая погода здесь, в Шотландии, вещь слишком непостоянная, чтобы ею разбрасываться. Пока есть возможность, надо пользоваться.       Он сказал это с убежденностью, которая превращает самые обыкновенные слова в нечто вполне убедительное. Потом, словно только что вспомнив об этом, он добавил, что вообще-то собирался играть с Чарльзом Поттером из Гриффиндора, но тот ухитрился растянуть связку ещё в первую неделю в Хогвартсе и теперь был временно совершенно бесполезен в качестве спортивного партнёра. Табита невольно улыбнулась.       И только после этого Альфред, чуть склонив голову набок и глядя на неё с живым, чуть насмешливым любопытством, вдруг заметил: — Постой. Я ведь даже не спросил, умеешь ли ты вообще играть в теннис.       Он сказал это так, что ей сразу стало ясно: где-то в глубине души для него почти не существовало сомнений на этот счёт. Девушка из хорошей семьи, разумеется, должна была уметь играть в теннис, пусть даже не блестяще, но по крайней мере настолько, чтобы не путать ракетку с крокетным молотком. — Когда-то умела, — ответила Табита. — Но это было очень давно. Кажется, в последний раз я играла лет в двенадцать. Хотя, возможно, если очень постараюсь, что-нибудь ещё вспомню.       Он рассмеялся, и смех его был таким открытым и добродушным, что в нём не было ни тени насмешки. — Что ж, этого вполне достаточно, — сказал он.       И, как будто решение уже давно было принято за них обоих, предложил ей пойти в сторону теплиц, за которыми располагались старые школьные корты.       Табита сама не могла бы с точностью сказать, почему согласилась так быстро. Быть может, дело было в необыкновенной прелести этого ясного, солнечного утра. Быть может, в его лёгком, уверенном тоне, который не оставлял места для неловкости. А быть может, в том, что в семнадцать лет почти невозможно отказаться от внезапного приглашения судьбы, если та является к тебе в облике красивого юноши с насмешливыми глазами и предлагает вместо библиотеки теннис.       Так или иначе, уже через минуту она шла рядом с Альфредом Блэком по узкой дорожке в сторону озера, и библиотека, ещё недавно казавшаяся ей таким безупречно разумным планом на утро, вдруг отступила куда-то очень далеко, словно принадлежала уже не этому дню, а какому-то другому, менее важному и менее живому. По дороге, пока они продолжали болтать, Альфард небрежно бросил:  — Фоули, — повторил он, словно эта мысль давно уже занимала его. — Я всё ждал случая спросить, не состоишь ли ты в родстве с Гербертом Фоули.       Герберт Фоули. Имя, которое в британском обществе давно уже перестали произносить вслух иначе как вполголоса, если вообще произносили. Бывший министр магии, реакционер и пацифист, а также, по мнению большинства, опасный слепец, он когда-то подписал соглашение с Гриндельвальдом, уверяя страну, что мир можно сохранить уступками и благоразумием. Когда же стало ясно, что Гриндельвальд вовсе не собирался останавливаться, а затем и вовсе начал войну против Британии, заручившись поддержкой маггловского чудовища по имени Гитлер, имя Фоули окончательно превратилось в символ политического позора. Его отстранили от должности, судили и приговорили к домашнему аресту, а вместе с ним под негласное осуждение попало и всё, что хоть сколько-нибудь напоминало о нём, в том числе и родство. До сих пор Альфард был, пожалуй, единственным человеком из всех, кого она встретила в Хогвартсе, кто не побоялся назвать это имя просто так, без неловкости, без осторожного понижения голоса, без той привычной лицемерной деликатности, которой общество обычно прикрывает свои самые стойкие предрассудки. — В дальнем, — коротко ответила Табита.       Альфард чуть кивнул, словно только убедился в собственной догадке. — Я так и подумал. Кажется, по какой-то боковой линии Блэки и Фоули тоже когда-то пересекались. Впрочем, если достаточно долго копаться в чистокровных семейных деревьях, в конце концов выясняется, что все мы друг другу в той или иной степени кузены.       И вот так просто, эта тема себя исчерпала — или, по крайней мере, ей так показалось.       День был сухой, по-осеннему ясный, но ещё тёплый. В сентябре в Хогвартсе природа на несколько недель обманывала глаз: трава всё ещё казалась летней, свет лежал на камне мягко, и только воздух уже был легче, прохладнее в тени, с едва заметной сыростью у самой земли. Издали доносились голоса с озера, где кто-то, пользуясь последними тёплыми днями, всё ещё сидел у воды с книгами и бутербродами.       Теннисный корт лежал в стороне, за старой живой изгородью, почти скрытый от глаз. Табита и раньше проходила мимо, но ни разу не видела, чтобы кто-то здесь играл. Он выглядел как что-то, оставленное в школе скорее по традиции, чем из необходимости: ровная площадка, низкая сетка, выцветшие белые линии, скамья у края и деревянный ящик с мячами под навесом.       Альфард снял чехол с ракеток и легко протянул ей одну, привычным движением, как человек, который никогда не задумывался, откуда берутся вещи, всегда бывшие под рукой. Потом отступил на шаг, прищурившись на солнце, посмотрел на то, как Табита держит ракетку, и поморщился с таким преувеличенным страданием, словно увидел, как кто-то режет мясо десертной ложкой.  — Нет, — сказал он. — Ради Мерлина, нет. Ты держишь ее так, будто собираешься защищаться от разбойника. — А если собираюсь? — Тогда, пожалуй, да, это разумно.       Он подошёл ближе. — Дай сюда.       Табита послушно протянула ракетку, но он не забрал её, а только коснулся ее запястья и чуть повернул кисть. — Вот так, — сказал он. — Не души ее. Это не оппонент в Визенгамоте.  — А жаль. — Для того, который давно не играл, ты удивительно воинственна. — Я просто не люблю, когда мне говорят, что я всё делаю неправильно. — Это очень неудобная черта характера, — заметил Альфард. — Особенно для человека, который действительно все делает неправильно.       Она повернулась к нему так резко, что он едва успел отступить, прежде чем получил бы рамой по плечу.       И вот тогда он всё-таки засмеялся — по-настоящему, не как другие ее одноклассники в гостиной, где смех у людей их круга всегда выходил чуть сдержанным, будто и веселью следовало знать своё место. Это удивило ее сильнее, чем должно было. — Для начала просто отбивай. Не думай о счете. — А ты уже о нем думаешь? — Я Блэк, — сказал он с притворной серьезностью. — Мы думаем о счете еще до начала игры. Первый мяч Табита пропустила совершенно. Второй ударила слишком поздно, и он ушёл в сетку. Третий, неожиданно для самой себя, отбила, и мяч, описав неловкую, но вполне достойную дугу, перелетел на сторону Альфарда.       Через несколько минут стало ясно, что никакого настоящего матча из этого не выйдет. Табита то промахивалась, то била слишком сильно, то вдруг попадала удивительно чисто, как будто сама не понимала, что именно сделала правильно. Альфард поначалу пытался сохранять вид старшего и терпеливого наставника, но это продолжалось недолго.       Очень скоро он начал комментировать каждый ее удар с видом человека, который одновременно ужасается и развлекается. — Это не был форхенд, — сообщил он после особенно дикой траектории мяча. — А что это было? — Личное оскорбление самому понятию форхенда. — Зато ты отбил.       Она ударила следующий мяч слишком высоко, и он улетел куда-то за край корта, в кусты. — О, великолепно, — сказала Табита. — Я победила. — В чем именно? — В том, что теперь искать его будешь ты. — С чего бы это? — Не по-джентельменски спросил он. — Потому что ты предложил мне играть.  — Это не юридический аргумент. — Но моральный.       Он посмотрел на нее несколько секунд, потом с видом человека, которому судьба опять подкинула недостойное испытание, перелез через низкую ограду и скрылся в зелени. Табита осталась стоять посреди корта, опираясь на ракетку. Солнце било в плечи, трава пахла горячо и сладко, и на одно странное мгновение всё вокруг — Хогвартс, старые деревья, лицемерные одноклассники — перестало казаться чем-то тяжелым и неприступным.  — Нашел! — крикнул Альфард откуда-то из кустов. — И, к твоему сведению, это было покушение на мое достоинство.       Когда он вернулся, на рукаве у него зацепился лист. — У тебя доказательство преступления на руке, — сказала Табита. — Я уже готовлюсь к Азкабану.       Он посмотрел на рукав, отцепил лист и бросил его на землю, а затем подал ей следующий мяч почти снизу, легко, как детям. Табита отбила, потом еще раз, и еще один. На четвёртом ударе он вдруг сам промахнулся, причем совершенно нелепо, широко взмахнув ракеткой и пропустив мяч у самого плеча. Табита замерла, а потом рассмеялась так неожиданно для себя самой, что даже согнулась, прижав свободную руку к животу. — О, нет, — сказал Альфард с достоинством, которое совершенно не спасало положения. — Я просто захотел тебе поддаться, чтобы ты почувствовала уверенность. Не благодари.        После этого игра распалась окончательно. Они перестали считать удары, потом перестали соблюдать очередность подачи. Наконец, Альфард, не выдержав, просто подошёл ближе к сетке и стал отбивать ей короткие мячи, чтобы “хотя бы один раз в жизни ты научилась попадать туда, куда целишься”, а Табита в ответ послала один ему прямо в грудь.       Он ахнул так оскорбленно, будто она нарушила международное право. — Это был несчастный случай, — сказала она, уже заранее смеясь. — Это было предумышленное нападение. — Ты жив. — Пока да. — Тогда не драматизируй.       Он поймал следующий мяч рукой и, не удержавшись, метнул его обратно слишком быстро. Табита едва успела уклониться. — Вот! — воскликнула она. — Вот это уже покушение. — Это был ответный огонь. — Ты ужасный человек. — Я Блэк! — И что это значит?       Он хотел что-то ответить, но в этот момент она снова ударила, и мяч вдруг прошел идеально, чисто над самой лентой сетки, так красиво, что они оба на секунду замолчали. Альфард посмотрел, как он касается травы на его стороне. Потом перевел взгляд на нее. — Вот это, — сказал он, и в голосе его уже не было шутки, — было очень хорошо.       Табита, все ещё тяжело дыша после смеха и беготни, чуть пожала плечами, будто это ничего не значило, но почувствовала, как приятно было услышать это.  Он подбросил мяч в руке. — Еще раз.  — Потом. Мне нужно собираться, у меня скоро факультатив по травологии.  — Ладно. Тогда поиграем в следующий раз? — полувопросительно, полуутвердительно ответил Альфард.  — Конечно, почему нет.  

***

      Профессор Сайкс пригласила ее не зря: за теплицами действительно тянулись аккуратные школьные грядки, разбитые почти с педантичной ровностью. Между узкими дорожками торчали колышки с подписями, часть на английском, часть на латыни. Здесь выращивали не декоративную чепуху для уроков травологии, а вещи полезные и, как теперь говорили взрослые с важным видом, необходимые в военное время: бадьян для укрепляющих настоев, тысячелистник, валериану, наперстянку, даже несколько особенно капризных кустов кровоостанавливающего корня под чарами защиты от холода. Школа, как и весь остальной мир, теперь тоже участвовала в войне, пусть хотя бы в виде подростков, по локоть в земле. Табита шла вдоль дорожки, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, куда именно её отправили, когда справа, за рядом низких рам с рассадой, раздалось яростное: — Putain de merde, fait chier !       Она остановилась. Французская ругань, грубая и совершенно домашняя на слух, прозвучала здесь почти так же нелепо, как если бы кто-то в Большом зале вдруг заиграли песни Эдит Пиаф. Табите даже понадобилась секунда, чтобы осознать, что она улыбается. За рамами кто-то возился с мандрагорой, и, судя по истошному визгу, без особого успеха. Когда она обогнула деревянный ящик с мешками для компоста, картина прояснилась: мальчишка в защитных перчатках и с неловко съехавшими на лоб наушниками боролся с особенно злобным черенком, который извивался у него в руках, словно живой угорь. После короткой, но ожесточённой схватки он всё-таки сумел запихнуть мандрагору обратно в горшок и придавить землю у корней ладонью, как будто хотел вбить её туда силой одного только презрения. — Ça va, toi ? — спросила Табита.       Тот внезапно подобрался, изо всех сил стараясь не выглядить, так, будто его застали в расплох, и смирил ее изучающим взглядом. Одна его перчатка была в земле, на скуле остался тёмный мазок грязи, а волосы у виска растрепались от борьбы, но держался он так, словно всё это было не следствием неловкой сцены, а частью тщательно продуманного образа. — Absolument. — ответил он с таким достоинством, будто принимал гостей в гостиной, а не проигрывал схватку корнеплоду.       Теперь, когда он стоял прямо, она узнала его. Не по имени — имени она не знала, — а по общей приметности. Она уже замечала его в Большом зале, уж слишком он отличался от остальных. В Хогвартсе было слишком много лиц, чтобы Табита успела запомнить их все. За первые недели они смешались у неё в голове в единый поток английских интонаций, школьных мантий, факультетских цветов и чужих фамилий, которые ещё не успели ни к чему привязаться, но были и те, не заметить кого было сложно: переросток Хагрид, например, — огромный, нескладный, застенчивый полувеликан, которого невозможно было не заметить уже в первый вечер.       Даже в рабочей мантии, перепачканной землёй, этот мальчишка умудрялся выглядеть как денди: коралловый шарф был завязан слишком хорошо для школьной повинности, двойные манжеты подколоты золотыми запонками, а воротник стоял так, будто его крахмалили каждое утро. — Ты говоришь по-французски, — сказала Табита, хотя это и без того было очевидно.       Уголок его рта едва заметно дёрнулся. — После того, что ты только что слышала, отрицать было бы глупо. — Это был очень убедительный французский.       Он улыбнулся, и Табита не могла не отметить, насколько приятной и даже заразной была его улыбка.        — Табита.              Он снял одну перчатку и чуть склонил голову — не чопорно, а с какой-то почти светской плавностью, которая в его возрасте казалась одновременно смешной и удивительно естественной.       Табита подошла ближе и кивнула на горшок: — Она тебя не покалечила? — Пока нет. Но у нас с ней разные представления о дисциплине. — он решил представиться в ответ. — Жослен-Армель. Гриффиндор, шестой курс. — Жослен, — повторила она.       Он поднял палец. — Жослен-Армель. — Это принципиально? — Безусловно, — ответил он. — Красивому мальчику — красивое имя.       Табита фыркнула, а он, заметив это, продолжил по-хулигански улыбаться. Самодовольство ему, как ни странно, шло. — Ты всегда так себя подаешь? — спросила она. — Только когда на меня смотрят.       Это было сказано так легко, что даже не звучало хвастовством, скорее как сухая констатация факта: раз уж публика собралась, дурным тоном было бы не оправдать ожиданий. — Ты француженка? — спросил он. — Имя у тебя не французское. — Мои родители англичане, но я родилась во Франции. Мой отец переехал туда еще в молодости. — А, — сказал он с лёгким удовлетворением, будто некоторые вещи внезапно встали на место. — Я так и подумал. Чистокровная англичанка не отреагировала бы на мою лексику с такой теплотой. — Меня сложно шокировать руганью. — Полезное качество для Хогвартса. — А ты откуда?       Он отряхнул пальцы от земли, посмотрел на ладонь так, словно та его немного разочаровала, и только потом ответил: — Сложный вопрос. Если коротко, то из Конго, и, в меньше степени, Мартиники.       Он произнёс это спокойно, без вызова, без смущения и без той заранее напряжённой осторожности, с которой иногда говорят вещи, к которым привыкли чужие лишние вопросы. — Французское Конго? — спросила Табита по привычке прежде, чем успела подумать. — Формально, бельгийское, — поправил он мягко. — Но франкоязычное, слава богу. Иначе мне пришлось бы быть ещё и фламандцем, а это было бы уже слишком большим испытанием для моего вкуса.       Юмор у него точно был французский. — Наша семья родом с Мартиники, но отец некоторое время работал при одном бельгийском магическом представителе, — решил поделиться он. — Ничего особенно героического. Достаточно дипломатии, достаточно скуки, достаточно людей, считающих себя важнее, чем они есть на самом деле. С началом войны его перевели в Европу, и меня, соотвественно, тоже. — И ты оказался в Хогвартсе? — Временно, — сказал Жослен-Армель, но в его голосе не было ни жалобы, ни неловкости. — Как и половина Европы, полагаю. Война очень способствует международному обмену, если смотреть с такой точки зрения.       Это прозвучало почти небрежно, но Табита сразу уловила под лёгкостью формулировки что-то более жёсткое. Он, очевидно, любил говорить красиво, но не потому, что был пуст, наоборот: создавалось впечатление, что элегантность было его способом держать форму, не позволять миру помять себя сильнее, чем уже удалось. — И как тебе Шотландия? — спросила она.       Жослен-Армель оглядел теплицы, грязь на дорожке, перекошенный деревянный ящик с удобрением и вопящую мандрагору, которая снова попыталась высунуться из горшка. Он снова пристукнул ее кулаком. — Сурово, — сказал он. — Но, должен признать, живописно. А я умею ценить хороший антураж.       Где-то позади хлопнула дверь теплицы; кто-то из младших учеников протащил ящик с рассадой, громыхая так, словно внутри были кирпичи, а не саженцы. Над влажной землёй стоял густой, тёплый запах листьев, перегноя и стекла, нагретого сентябрьским солнцем. На мгновение Табите показалось, что она стоит не в Шотландии, а где-то в отцовской оранжерее под Грассом, где взрослые тоже всё время говорили о войне и о том, что каждый должен быть полезен. — Профессор Сайкс велела мне явиться сюда, — сказала она. — Видимо, в распоряжение сельскохозяйственного фронта. — Тогда поздравляю, — отозвался Жослен-Армель серьёзным тоном. — Ты прибыла в самый славный и наименее признанный театр военных действий.       Он сделал приглашающий жест в сторону грядок, как будто представлял ей не школьный огород, а собственные владения. — Если хочешь, я покажу тебе, где здесь что. И каких именно растений стоит бояться.       Табита посмотрела на придавленную мандрагору. — После этого представления я уже догадываюсь. — Нет, — сказал он. — Это ещё был дружелюбный экземпляр.       Жослен-Армель провёл её между грядками с видом человека, который не просто знает дорогу, а в некотором смысле курирует весь этот хаос по праву личного вкуса. Он говорил по-французски уже совершенно естественно, без прежней осторожной примерки к собеседнику, время от времени вставляя креольские выражения, и от этого даже шотландский воздух вокруг будто сделался чуть менее сырым. — Здесь мята, — сказал он, кивнув на ровные ряды бледно-зелёных стеблей. — Там шалфей. Это, как утверждает профессор Сайкс, «полезно для общего укрепления». Под этим, насколько я понимаю, она подразумевает: если мальчик не умрёт от воспаления лёгких, значит, травология сработала. Табита хмыкнула. — А это?       Она остановилась у таблички, над которой торчали широкие, мясистые листья с красноватой прожилкой. — Кровоостанавливающий корень. Его все ненавидят, потому что он требует возни, а потом всё равно выглядит непрезентабельно. — Как большинство полезных вещей, — заметила она.       Жослен-Армель покосился на неё с быстрым интересом. — Именно.       Он присел на корточки у одной из грядок и начал рыхлить землю маленькой садовой лопаткой. Даже это у него выходило как-то подозрительно изящно. Табита опустилась рядом, подобрала вторую и некоторое время они работали молча. В теплицах и вокруг них всё время что-то происходило: кто-то таскал мешки, кто-то спорил из-за ящиков с рассадой, из-за стеклянной стены доносились приглушённые голоса старшекурсников. Но здесь, между влажной землёй и запахом зелени, образовался как будто отдельный карман тишины. — Ты давно здесь? — спросила Табита. — В Хогвартсе? Третий год. — И как ты это пережил? — Со смирением, — ответил он мгновенно.       Она фыркнула. — Нет, правда.       Он вонзил лопатку в землю, вытащил комок корней и только потом пожал плечом. — Как все, и люди, и растения, которых внезапно вырывают из привычной почвы и пересаживают в чужой климат, — сказал он. — Сначала плохо, потом, из принципа, адаптировался. Табита посмотрела на него внимательнее. — Ты скучаешь по дому? — По какому именно? — спросил Жослен-Армель, не поднимая глаз.       Она ничего не ответила. Он на это усмехнулся с тем спокойным превосходством, с которым человек замечает, что попал точно в центр вопроса. — Вот именно, — сказал он. — Обычно люди спрашивают об этом так, будто у человека непременно должен быть один простой, понятный ответ. Один дом. Один язык. Одна страна. Одна верность. Очень удобно для анкет и крайне неудобно для жизни.       Он отложил лопатку и стряхнул землю с пальцев. — Я родился на Мартинике, — продолжил он уже без улыбки, но всё так же ровно. — Научился говорить уже в Конго. Потом была Бельгия. Потом Франция. Теперь вот Шотландия. Если всё пойдёт особенно удачно, меня, возможно, отправят ещё куда-нибудь, где сыро, холодно и люди считают себя центром цивилизации. — Англия тоже подошла бы, — заметила Табита. — Англия подходит идеально.       Они переглянулись, и этого оказалось достаточно, чтобы оба едва заметно улыбнулись. Жослен-Армель выпрямился и опёрся ладонью о край деревянного короба. — Отец говорил, что дипломатия — это искусство вежливо стоять там, куда тебя не приглашали, и делать вид, будто именно ты здесь необходимее всех, — сказал он. — Раньше это казалось почти волшебством. Потом я понял, что это просто очень изысканная форма выживания. — Он дипломат? — Что-то вроде того. Настолько, насколько вообще можно быть дипломатом, если твоя работа в основном состоит в том, чтобы сидеть в комнатах с людьми, которые уже всё решили без тебя.       Табита опустила взгляд на землю, разравнивая её лопаткой. — И поэтому вы оказались в Британии? — Да. Через нужных людей, нужные кабинеты, нужные рекомендации, нужные фамилии. — Он произнёс это почти лениво. — У местных вообще удивительная способность открывать двери ровно настолько, насколько им это выгодно, а потом с достоинством делать вид, будто это жест великодушия.       Табита вскинула на него глаза. Было ли это адресовано лично ей? — Ты это так говоришь, будто уже давно всё понял, — сказала она. — Нет, — ответил Жослен-Армель. — Просто я рано заметил, что люди очень любят слово цивилизация, когда хотят не называть вещи своими именами.       На несколько секунд между ними снова повисло молчание.        Где-то в стороне один из второкурсников уронил ящик с глиняными горшками; что-то с треском разбилось, и почти сразу раздался визгливый окрик Сайкс. Несколько воронов, сидевших на каменной ограде, резво снялись с места. — И всё же, — сказала Табита, — ты выглядишь так, будто тебе всё это скорее забавно. — О, мне многое забавно, — ответил он. — Это не значит, что я не вижу, насколько всё дурно устроено.       Он говорил без малейшей спешки, словно подбирал не столько слова, сколько правильную степень небрежности для каждого из них. — В Хогвартсе, например, все ведут себя так, будто политика заканчивается у ворот, — продолжил он. — Будто замок существует отдельно от мира. Будто война — это что-то далёкое, из газет и министерских кабинетов. А не то, что определяет, кто вообще может сюда попасть — и кто выйдет отсюда с нужными связями, а кто без них. Нас с тобой засунули в эту теплицу, вот только забыли, что мы перенесены из другой почвы. Можно сколько угодно делать вид, что все саженцы одинаковые, — но те, у кого корни обрубили при пересадке, все равно растут иначе.       Табита почувствовала, как в ней мгновенно отозвалась эта мысль — слишком близко к тому, что она и сама успела понять за свои первые недели в школе, только не успела ещё оформить словами. — Да, — сказала она после короткой паузы. — Именно так.       Он повернул к ней голову. Это был совсем короткий взгляд, но в нём было то редкое удовлетворение, с которым человек вдруг обнаруживает, что его действительно поняли с первого раза. — Я так и думал, — тихо сказал он.       Табита воткнула лопатку в землю и откинулась назад, опираясь ладонью о край грядки. — А что, по-твоему, здесь на самом деле происходит?       Жослен-Армель посмотрел на замок поверх стеклянных крыш теплиц. Башни Хогвартса отсюда казались особенно далёкими и одновременно слишком близкими, как будто всё, что происходило в их стенах, было неотделимо от этих мокрых дорожек, от грязи под ногтями, от запаха лекарственных трав и войны, которая уже просачивалась даже сюда. — То же, что и везде, — сказал он. — Люди учатся быть теми, кем им позволят стать.       Он перевёл взгляд на неё и добавил уже с привычной непринужденностью: — А самые интересные пытаются стать кем-то ещё.       Это было сказано почти шутливо, но Табита всё равно ощутила, как фраза задела её слишком точно. Жослен-Армель, очевидно, это заметил — и, к её облегчению, не стал развивать эту тему. Вместо этого он кивнул на соседнюю грядку. — Хочешь по-настоящему полезное знание? — Давай.       Он указал лопаткой на ряд ничем не примечательных кустиков. — Никогда не доверяй растению, которое выглядит скромно. Самые опасные всегда лучше всего маскируются.       Табита посмотрела на него. Он выдержал этот взгляд с абсолютно невинным выражением лица. — Это ты сейчас о флоре или о людях? — Я человек многослойный, Табита, — сказал он. — Мне не свойственно ограничивать свои метафоры.       Их разговор был внезапно прерван профессором Сайкс, которая появилась из теплицы, по-видимому куда более взволнованная, чем на обычных занятиях. — Мисс Фоули, вы пришли! Это замечательно. Я уже заметила, что у вас разборчивый почерк, да и зачатки организованности имеются, а в нынешних обстоятельствах это нам ценнее энтузиазма. — Не дожидаясь ответа, она сунула ей в руки потрёпанную тетрадь, карандаш и связку карточек с загнутыми углами. — Будете вести инвентаризацию. Что посажено, что взошло, что погибло, что было выкопано, засушено, отправлено в лазарет или испорчено чьими-нибудь особо одаренными руками. Иными словами, — добавила профессор Сайкс с мрачным удовлетворением, — будете секретарем всего этого бедствия.       Она махнула рукой в сторону теплиц, грядок, ящиков, горшков, учеников и общего школьного хаоса. — Если кто-нибудь скажет вам, что «кажется, там было три пучка валерианы, но один, возможно, унёс Пиблз», записывайте и это. В военное время приходится работать не только с растениями, но и с идиотами.       Табита опустила взгляд на тетрадь. На первой странице уже имелись следы грязных пальцев, два неразборчивых списка и чья-то загадочная пометка: не подпускать Финча к мандрагорам. — Поняла, профессор, — сказала она. — Очень на это надеюсь. И я в вас верю, — радушно отозвалась Сайкс. — Если повезёт, к концу года у нас будут либо лекарственные запасы для отправки, либо хотя бы прилично оформленные сведения о катастрофе.

***

      На следующее утро Табита, как и во все предыдущие дни, спустилась в Большой зал к завтраку. Однако на этот раз кое-что изменилось: впервые за три недели её пребывания в Хогвартсе на месте, которое она обычно занимала за столом, сидела серая сова, нетерпеливо ухая и топорща перья.       «Надо же, как скоро», — пронеслось у неё в голове. Видимо, таинственный М. Б. действительно ценил быстрые ответы и принадлежал к числу тех людей, которые ценят расторопность в других, не слишком утруждая себя терпением сами.       Большинство её однокурсников, казалось, тактично не замечали ничего необычного. Хотя с чего это она вообще решила, что они притворяются? Вот Мальсибер, (чье имя Табита постоянно забывала) сидевший у края стола, меланхолично черпал осточертевшую всем водянистую овсянку; свора младших Блэков, как обычно державшаяся особняком — Вальбурга, Сигнус и Орион, — спорила о чём-то своём; холеная Друэлла Розье перебирала полученную почту наманикюренными пальчиками; тихоня Рэй Лестрейндж, сидевший неподалёку, читал учебник по Древним Рунам с той сосредоточенностью, которая в его случае, по-видимому, вполне заменяла аппетит… У каждого из них была своя жизнь, свои заботы, свои маленькие интересы и большие амбиции, и всем им, вероятнее всего, было совершенно плевать на странную одноклассницу, которая впервые с начала учебного года получила почту.       Стоило Табите отвязать письмо от совиной лапки, как птица тут же вспорхнула и улетела. Разрезав конверт заклинанием, она принялась читать, и сначала даже не поняла, что именно видит перед собой — текст был написан по-французски. Почему мистер Б. решил ответить ей именно так? Но чем внимательнее она вчитывалась в текст, тем сильнее у неё холодело внутри. Когда смысл написанного наконец дошёл до неё, сердце будто ухнуло куда-то вниз. Послание гласило:        Ma chère, Кому-то может показаться странным писать тебе спустя столько времени, но война располагает к наведению порядка в старых бумагах. Иногда имена исчезают, а обстоятельства — нет. Я рад узнать, что ты нашла для себя место. Ты всегда умела это делать. Береги себя. В такие времена ошибки редко прощают. Твой друг и благожелатель       Табита тотчас сложила письмо, поспешно спрятала его в карман мантии и, стараясь не выглядеть подозрительно, схватила чашку чая. Но рука дрожала так сильно, что, едва поднеся чашку к лицу, она расплескала половину её содержимого по столу. Ей показалось, что еще вот-вот и ее стошнит.        Лестрейндж удивлённо поднял взгляд. — Всё в порядке? — О, прости, пожалуйста, — ответила она, стараясь не выдать волнения. — Сегодня я чувствую небольшую слабость, но это скоро пройдёт. Лучше мне вернуться на факультет.       К счастью, Лестрейндж не стал утруждать себя расспросами, и ей без труда удалось встать из-за стола и, оставшись незамеченной остальными, быстрым шагом вернуться в факультетскую гостиную, никого не встретив по пути. За тяжёлой дверью её встретили привычный полумрак, отблески огня на каменных стенах и ленивый гул голосов, но в эту минуту всё это казалось ей далёким и нереальным. Оказавшись в гостиной, Табита наконец позволила себе выдохнуть, хотя сердце всё ещё колотилось так, будто вот-вот готово было вырваться из груди. Вокруг, к счастью, почти никого не было: лишь несколько учеников негромко переговаривались у дальнего окна, в котором всегда был зачарован один и тот же летний пейзаж.        Не снимая мантии, она быстрым шагом подошла к огню и дрожащими пальцами вытащила письмо из кармана. На мгновение ей показалось, будто плотная бумага обжигает ладонь даже сильнее, чем пламя. Не позволяя себе передумать, Табита торопливо развернула письмо, скомкала его и почти сразу бросила в общий камин. Края письма почернели, свернулись, и строчки одна за другой исчезли в огне, будто их никогда и не существовало. Табита не сводила с них глаз, будто хотела убедиться, что от послания действительно не останется ни следа. Лишь когда последний обугленный клочок рассыпался серым пеплом, она наконец перевела дыхание. Только тогда до неё смутно дошло, что всё это время она действовала слишком поспешно, слишком заметно, почти не думая о том, как выглядит со стороны.       И всё же осмотреться она так и не удосужилась. Иначе непременно заметила бы, что из кресла в самом темном углу гостиной за ней всё это время молча кто-то наблюдал. — Надеюсь, это было не что-то важное?       Голос прозвучал негромко, но Табита вздрогнула так резко, что едва не отшатнулась назад.       Она обернулась. В кресле у дальней стены, наполовину скрытый тенью, сидел факультетский староста. Одну руку он держал на подлокотнике, в другой лежала приоткрытая книга, будто всё это время он просто читал и случайно оказался свидетелем чужой слабости. Она невольно взглянула на книгу, которую он держал: Commentarii de Bello Gallico*, ну надо же.   — Я не заметила тебя, — сказала Табита после слишком долгой паузы. — Я так и подумал.— произнес он без насмешки, почти вежливо.        Табита сцепила пальцы, чтобы скрыть дрожь. — Не думаю, что обязана отчитываться за то, что бросаю в камин. — Разумеется, нет. — Риддл слегка склонил голову, словно соглашаясь с чем-то совершенно очевидным. — Люди ежедневно уничтожают множество невинных вещей. Черновики. Неловкие стихи. Эссе, получившие низкие баллы. Иногда даже письма, за которые может быть стыдно.        Последние слова повисли в воздухе чуть дольше остальных. — Ты склонен делать слишком далеко идущие выводы, — сухо сказала она. — Напротив, — ответил он. — Я стараюсь не делать никаких выводов раньше времени. Это дурная привычка — принимать тревогу за вину.       На мгновение ей показалось, что он предлагает ей путь к отступлению, но только на мгновение. — Ты, как я понимаю, следил за мной? — Следил? Слишком громкое слово. — Он перевернул страницу, не глядя в книгу. — Я сидел в собственной гостиной. Ты вошла, пересекла комнату и уничтожила корреспонденцию с поспешностью, которая обычно заслуживает хотя бы поверхностного интереса.        Она почувствовала, как внутри что-то холодно сжалось. — Не понимаю, о чем ты. Ты всегда разговариваешь так, будто ведешь допрос? — Только когда собеседник заранее приходит с готовой линией защиты.  — И что именно ты хочешь услышать? — Ничего. — Он поднял на неё взгляд. — Самые интересные сведения люди обычно говорят как раз тогда, когда думают, что от них ничего не хотят. — А ты, значит, собираешь их? Интересные сведения?  — Иногда. — Для кого?       Вот теперь пауза затянулась уже с его стороны.  — Для порядка, — сказал он наконец.       Это прозвучало так невинно, что не могло быть правдой. — Как удобно, — тихо произнесла она. — Так необходимо. Знаешь ли, в наше время у каждого есть свои обязанности,— словно оправдываясь, пожал плечами Риддл.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Пламя за её спиной потрескивало ровно и сухо, словно происходящее не имело к нему никакого отношения. Риддл откинулся на спинку кресла, как будто разговор уже перестал его занимать. — Не беспокойся, Табита. Что бы там ни было, я не намерен портить тебе выходной. Это было сказано настолько мягко, что прозвучало почти угрожающе. — Как великодушно с твоей стороны. — Не совсем. — Он чуть склонил голову, внимательно глядя на неё. — Просто мне всегда казалось, что человек, который сжигает письмо сразу после прочтения, либо очень напуган… либо очень хорошо обучен.       Табита заставила себя не отвести взгляд, медленно вздохнула, и произнесла: — Ты перечитал шпионских романов. Хорошего дня, Риддл.       Она не стала дожидаться ответа, а просто развернулась и пошла к лестнице в женскую спальню, чувствуя его взгляд на своей спине до самой последней ступени. Он не окликнул её. Почему-то это пугало больше, чем если бы окликнул.