Money Power Glory

— Я исхожу из того, что теперь вы уже способны самостоятельно анализировать и выстраивать необходимые элементы заклинания, — произнесла поставленным, безупречно выверенным голосом профессор Защиты от темных искусств Галатея Вилкост. — Одним из элементов, которые мы непременно затронем, будет движение палочкой. Всякий раз, когда вы накладываете заклинание, от вас требуется сосредоточение и способность придать магии направленную, физически выраженную форму. Иными словами, вы буквально извлекаете магическую энергию из себя и фокусируете ее в материальном мире посредством словесной формулы и движения палочки. Чем сложнее заклинание, тем, как правило, сложнее и соответствующее ему движение.       По классу продолжал разноситься привычный скрип перьев. Почти все старательно записывали за профессором, и только Табита сидела неподвижно, уставившись в одну точку так, будто слова Вилкост проходили сквозь неё, не задерживаясь. Ей казалось, что ладони налились тяжестью, и что даже если бы она захотела поднять руку, она вряд ли сумела бы это сделать без усилия. Прошло уже три дня с тех пор, как она получила письмо, и с тех пор она толком не спала. Она продолжала ходить на занятия, занимать свое место в классе, раскрывать тетради и делать вид, будто все идет как обычно, но любое обычное действие теперь требовало от неё почти непосильного внутреннего усилия. И мысль о том, что скоро должно последовать, не давала ей покоя ни на минуту. — Когда же мы перешли ко второму году обучения и начали изучать базовые атакующие заклинания, воздействующие на более крупные цели и производящие более сложный результат, движения палочкой закономерно стали более сложными, — продолжала Вилкост. — Это было необходимо, поскольку физическое движение помогало вам удерживать и направлять магическую энергию. В то время вы ещё нуждались в этой опоре: ваш разум не был в достаточной степени натренирован для того, чтобы обеспечивать необходимую концентрацию сам по себе.       Табита слышала слова, но смысл едва ли доходил до нее. Все, что говорилось о поединках, боевой подготовке и практической пользе, звучало в ее ушах несколько оторванно от действительности. — Теперь же, когда вы приближаетесь к экзаменам С.О.В. и за вашими плечами уже четыре полных года магической подготовки, настало время научиться меньше полагаться на движение палочки как на нечто обязательное. В условиях реального поединка необходимость полностью воспроизводить длинное и сложное движение может оказаться не только неудобной, но и попросту опасной. Именно поэтому в рамках вашей подготовки к экзаменам в конце этого семестра я требую, чтобы вы начали отрабатывать все изученные нами ранее заклинания, выполняя их без полного движения палочкой. К моменту итогового экзамена вы должны быть способны наложить заклинание, не совершая никакого дополнительного действия, кроме точного наведения палочки на цель.       К чему все это? Табита слишком хорошо знала, что такое настоящее столкновение с тёмными магами, чтобы воспринимать подобные наставления иначе как школьную условность — полезную, вероятно, для экзамена, но мало связанную с тем, как всё происходит на самом деле. Во-первых, подобные вещи случаются не тогда, когда ты стоишь в боевой стойке и внутренне готова к нападению, а тогда, когда ты меньше всего этого ждешь: среди ночи, в собственной постели, в ванной, на лестнице, в коридоре, где угодно. Во-вторых, их почти всегда больше. И, наконец, никто не станет великодушно ждать, пока ты соберешься, сосредоточишься и изящно наведешь палочку на цель. Скорее уж тебя огреют по голове настольной лампой — или чем-нибудь не менее прозаическим, — а палочку отнимут, пока ты еще не успеешь понять, что происходит. С миссис Фоули, вероятно, так и было. Это точно не была дуэль из книг, где зло, как всякий порядочный противник, приходит в назначенный час и ждёт, пока ты приготовишься. Зло приходило так, как ему было удобно, и побороть его могло только большее зло.       Ее невеселые мысли прервал голос Вилкост, которая, не испытывая, по-видимому, ни малейшего сострадания ни к ученикам, ни к животным, объявила, что практическая часть урока будет посвящена отработке чар конъюнктивита, и распорядилась отрабатывать его на бедных морских свинках.       После пятнадцати совершенно бесплодных попыток Табита сдалась. К ней подошло Вилкост, и некоторое время они молча смотрели друг на друга: Табита — в отчаянии произвести заклятие, а Вилкост — не в силах представить, как его можно объяснить еще проще. Морская свинка шевельнула усами и посмотрела на неё с той же туповатой, безмятежной беззащитностью, с какой, вероятно, смотрят на палача существа, не способные даже вообразить саму идею жестокости. Наверное, у той, иной Табиты был такой же взгляд в тот день. — Придете сегодня вечером на отработку, мисс Фоули. — равнодушно приказала Вилкост.

***

      Травология была последним занятием за день. После урока в теплице оставался беспорядок, который выглядел так, будто его устроили не дети, а стихийное бедствие — на столах валялись лопатки, перчатки, бирки для растений и чьи-то брошенные наушники; на полу темнели влажные следы сапог, а в дальнем углу была сложенна беладонна. Табита осталась по поручению профессора Сайкс привести в порядок инвентарные записи — задача, по здравом размышлении, более безнадежная, чем казалась сначала. Она устроилась за длинным рабочим столом у окна, подальше от самых шумных рядов с мандрагорами, разложив перед собой тетрадь, карточки, обрывки прежних списков и два карандаша, один из которых не писал, и уже минут десять пыталась привести в порядок записи, оставленные предыдущими поколениями школьных страдальцев. У профессора Сайкс, как быстро выяснилось, существовало поразительно широкое представление о том, что можно считать учетом. Кто-то записывал растения по-латыни, кто-то — по-английски, кто-то, очевидно, полагал, что слово примерно само по себе является допустимой единицей измерения. В одной колонке значилось: четыре пучка сушеного шалфея. В следующей рукой другого человека было добавлено: три с половиной, если Блетчли снова не врет. Еще ниже шла пометка, явно сделанная в раздражении: кто-то опять перепутал кровоостанавливающий корень с обычным, и если я узнаю кто — убью. Табита как раз пыталась решить, следует ли переносить угрозы убийством в чистовой вариант, когда дверь теплицы снова открылась. На пороге стоял уже знакомый ей Жослен-Армель.       Он не выглядел удивленным, застав ее здесь, напротив, он засветился удовлетворением, которое появляется у человека, нашедшего именно то, что ожидал найти. — Я так и думал, что ты здесь, — сказал гриффиндорец, снимая перчатки. — Правда? — Нет, — ответил он честно. — Но звучит красиво. Мне сказала твоя однокурсница, такая высокая, забыл ее имя... Я предположил, что либо профессор Сайкс оставила тебя на отработку, либо ты добровольно взялась исправлять последствия чужой тупости. И то и другое казалось вероятным.       Табита усмехнулась и снова опустила взгляд на тетрадь, он тоже в свою очередь заглянул в открытую тетрадь, и задумчиво помолчал. — Это инвентаризация, — решила пояснить она Табита. — Нет, — сказал он наконец. — Это оскорбление бумаги. — Очень полезное замечание. — Я и не обещал быть полезным.        Он обошел стол и встал рядом. Некоторое время он молча перелистывал карточки, хмурясь все сильнее. — Почему они все пишут как попало? — спросил он наконец. — Потому что они школьники. — Это не оправдание. Я тоже школьник и при этом не совершаю подобных преступлений. И ты тоже, к слову.       Он поднял одну из карточек двумя пальцами, как нечто крайне сомнительное. — Посмотри на это. «Четыре горшка, один, возможно, треснул», — процитировал он. старательно имитируя британский прононс, —Что значит возможно? Либо он треснул, либо нет. У предметов должен быть статус.       Табита засмеялась. — Ты сейчас защищаешь статус горшков? — Я сейчас защищаю здравый смысл, — сказал он совершенно серьезно.       Он потянулся за карандашом, не спрашивая разрешения, и сел на край стола. Это было сделано с такой естественностью, словно он имел полное право устраиваться в любом месте, где ему хотелось. — Дай сюда, — сказал он. — Зачем? — Потому что ты пытаешься навести порядок в системе, которую изначально строил человек без воображения. — А ты, значит, с воображением? — К счастью для окружающих.       Он перевернул чистую карточку и несколькими быстрыми движениями провёл по ней карандашом. Табита сначала не поняла, что именно он делает, потом наклонилась ближе и увидела, что он строил схему, и причем такую ясную, что ей стало почти обидно, что самой это не пришло в голову. Прямоугольники обозначали грядки и стеллажи, линии связывали теплицы с сушильными полками и запасами, маленькие значки отмечали растения по категориям. Все это он делал быстро, без пауз, без попытки что-либо стирать или исправлять, как человек, который не ищет форму, а сразу ее видит.       Табита некоторое время смотрела молча. — Ну? — спросил он, не поднимая головы. — Ты очень хорошо рисуешь. Он пожал плечом. — Разумеется.       Это было сказано без хвастовства и без ложной скромности, а просто как факт, давно установленный и не нуждающийся в обсуждении. — Я серьезно, — сказала она. — У тебя рука. — У меня глаз, — поправил он. — Рука это уже следствие. Он подвинул карточку к ней. — Смотри. Если разделить все не по названиям, а по состоянию — что посажено, что собрано, что сушится, что отправлено дальше, — тебе не придется каждый раз заново разбираться, где кончается одна глупость и начинается следующая. Табита посмотрела на схему ещё раз. — Так действительно лучше. — Конечно лучше. И учти, я принимаю восхищение в самых разных формах.       Он произнес это тоном человека, который не нуждается в подтверждении собственного превосходства в вопросах порядка и внешнего вида. Потом, не переставая говорить, он взял ещё одну карточку и машинально начал что-то набрасывать на полях. Он рисовал обычный лист, лежавший рядом на столе среди обрывков записей, но под его карандашом тот внезапно стал выглядеть как нечто, заслуживающие самого пристального внимания. Он не срисовывал каждую жилку старательно и школьно, а несколькими точными линиями ухватил форму, изгиб края, тяжесть середины, неровность надрыва у основания.  — То есть ты даже не собираешься притворяться смущенным? — спросила Табита. — А зачем? — Он чуть склонил голову. — Я люблю, когда вещи выглядят так, как должны. Не только люди. Все.       Он повернул карточку к свету, будто оценивая не рисунок, а саму пропорцию предмета. — Мир в целом редко старается быть красивым из уважения к нам, — продолжил он. — Поэтому иногда приходится помогать ему вручную. — Ты всегда все так рассматриваешь? — спросила она тихо. — Почти все. — И что именно ты видишь? Жослен-Армель провел кончиком карандаша по краю карточки. — Линию, вес, ритм, соотношение, — сказал он. — Когда вещь сделана хорошо, это видно сразу. Не важно, что это: мантия, лестница, лицо, фраза, сервировка, почерк, лист, жест. У всего есть форма. И у всего есть достоинство, если смотреть внимательно. Он наконец поднял глаза на нее. — Большинство людей живут так, будто красота — это роскошь. А она, по-моему, просто одна из немногих вещей, ради которых вообще стоит терпеть остальное.       Она не знала, что ответить. Слова были сказаны легко, почти буднично, но попали в нее с неожиданной точностью. Табита, сама того не желая, посмотрела на теплицу его глазами: на ряды горшков, на запотевшие стекла, на разбросанные инструменты, на неровно составленные ящики, на пыльцу на деревянной поверхности стола. Всё это было не особенно красиво. Но внезапно стало ясно, что именно в этом его и раздражает: не грязь сама по себе, а небрежность. Мир был полон вещей, которые могли бы выглядеть лучше, если бы кто-нибудь удосужился подумать о форме. — Это очень… — начала она и запнулась. — Тщеславно? — любезно подсказал он. — Я хотела сказать: красиво сформулировано. — И это тоже.       Она снова перевела взгляд на его рисунок. — Ты мог бы просто сказать, что любишь рисовать. — Мог бы, — согласился Жослен-Армель. — Но это было бы значительно менее изящно.       Табита покачала головой. — Ты невыносим. — Я знаю. Поэтому и запоминаюсь.       Она рассмеялась. Ей показалось, что он произносит свои особенно самодовольные фразы не столько для собеседника, сколько для самого себя, как человек, который давно решил, каким должен быть, и теперь время от времени напоминает себе об этом вслух. В этом было что-то от привычки заранее занять пространство, прежде чем кто-нибудь попробует его отнять. — И поэтому тебя так оскорбляют эти списки? Они кажутся тебе эстетически неприемлемыми? — спросила она. — Безмерно. — А я думала, ты просто сноб. — Это тоже, — спокойно согласился он. Он взял тетрадь и полистал ее снова, уже более деловито. — Если хочешь, я могу тебе это разметить, — сказал он. — Не из великодушия. Просто мне неприятно оставлять хаос в таком состоянии, когда я уже его увидел. — Это, пожалуй, самое благородное предложение помощи, которое я слышала за последнее время. — Я умею быть полезным, когда вопрос касается приличного оформления.       Он взял карандаш, и следующие несколько минут они работали бок о бок: Табита зачитывала ему названия, он быстро размечал страницы и попутно безжалостно выбрасывал все, что считал лишним. Делал он это с тем же хладнокровием, с каким хороший портной без сожаления отрезает испорченную ткань. — Кто это писал? — спросил он в какой-то момент, глядя на особенно безобразную строчку. — Не знаю. — Надеюсь, не человек, которому доверят когда-либо составлять списки гостей. — Ты судишь о людях по почерку? — Конечно. А по чему еще их можно судить?       Табита тихо засмеялась и поймала себя на том, что ей необыкновенно легко в его обществе — даже мысли о письме из прошлого, казалось, на миг отступили. Не потому, что он старался её развлекать или производить впечатление, хотя и то и другое, несомненно, умел. Он не требовал близости или откровенности, а просто сидел рядом, рисовал аккуратные схемы в ее тетради и говорил о красоте так, будто речь шла о чём-то столь же практическом, как удобная обувь или хороший нож. Через некоторое время он отложил карандаш и критически оглядел проделанную работу. — Вот, — сказал он. — Теперь это хотя бы можно читать без внутреннего унижения. Табита посмотрела на аккуратно размеченные страницы и коротко кивнула. — Спасибо. Он махнул рукой так, словно благодарность была избыточной. — Не стоит. Я сделал это в первую очередь ради собственного душевного равновесия. — Естественно. — Но, — добавил он, чуть помедлив, — если тебе снова придётся разбирать подобный кошмар, можешь позвать меня. — Хорошо, — ответила она, и с удивлением подумала, что если в Хогвартсе и существовал кто-то, с кем можно было без особого труда переносить даже инвентаризацию сушеного шалфея, то этим человеком, по всей видимости, был этот сумасбродный гриффиндорец. Тот кивнул, словно вопрос был решен окончательно.

***

      После отработки у Вилкост оставалось только заняться заданием по Прорицаниям. Риддла Табита нашла там же, где и ожидала. Он сидел за длинным дубовым столом у окна, под зеленой лампой, и делал выписки из толстой книги в темном переплете. Рядом лежали аккуратной стопкой ещё три тома, чернильница, перо и листы, сложенные с безукоризненной ровностью. Риддл поднял голову прежде, чем она успела подойти вплотную — он был из тех людей, которые, казалось, никогда не бывали застигнуты врасплох, словно что-то, какой-то тайный шепот мог предупредить его о чужом приближении. — Фоули, — тихо произнес он с выражением, которое не было ни вопросом, ни удивлением, ни приглашением. — Ты сказал, что бываешь здесь по средам после ужина, — сказала Табита. — Бываю.       Он закрыл книгу, не спеша вложил между страниц тонкую полоску пергамента и лишь затем полностью перевел взгляд на нее, как человек, который не позволяет себе распылять внимание на несколько предметов одновременно. — Значит, ты все же решила подойти к заданию добросовестно. — У меня не так много вариантов. — Всегда есть варианты, — спокойно возразил он. — Вопрос лишь в том, какие из них человек считает для себя допустимыми.       Уже не в первый раз она отметила про себя его склонность к театральности и красивым фразам. Интересно, есть ли в Хогвартсе актерский кружок? Риддла легко было представить на помосте, зачитывающим высоким голосом что-нибудь особо известное из Шекспира, вроде:

Life’s but a walking shadow, a poor player

That struts and frets his hour upon the stage

And then is heard no more. It is a tale

Told by an idiot, full of sound and fury,

Signifying nothing

      Она поставила тетрадь на стол и села напротив. — Мне нужно ректифицировать время рождения, — сказала она, раскладывая записи. — Для этого мне нужны даты или хотя бы приблизительные периоды ключевых событий. Переезды, болезни, смерти, значительные перемены в положении, достижения, утраты. В общем, все, что могло бы дать выраженный отклик по транзитам и дирекциям. — Хорошо, — сказал он, легко подчиняясь. — Моя мать умерла вскоре после моего рождения.       Табита удивилась, но взяла перо и принялась записывать. Почему-то ей казалось неестественным, что он так беспечно согласился с ней откровенничать, но упускать возможность не следовало. — Насколько вскоре? — В тот же день.       Она записала, не поднимая глаз. — Отец? — Отсутствует как значимый фактор.       Теперь она всё-таки посмотрела на него, пытаясь скрыть замешательство. — Это не дата. — Нет, — согласился он с самым спокойным видом на свете. — Но зато исчерпывающая характеристика.       На мгновение она не поняла, шутка это или нет. Если Риддл действительно был зачат вне брака и его мать умерла родами, то его отец мог распорядиться, чтобы младенца взяли на попечение какие-нибудь дальние родственники, но такое положение вещей все-таки не подходило под отсутствует как значимой фактор. — Нам нужны события, а не афоризмы. — Разумеется. Он сложил руки на столе. — Я вырос в приюте. Поступление в Хогвартс — сентябрь тридцать восьмого. Если тебя интересует перемены среды, это была достаточно выраженная, — он продолжил с безупречно великосветской интонацией, которая, казалось, могла звучать по радио.       Табита кивнула и записала, борясь с нарастающим чувством абсурда. То, что говорил Риддл, не просто не укладывалось в голове — это противоречило всем законам их мира. Магическое сообщество Британии было слишком тесным и помешанным на крови: даже самых бедных бастардов обычно пристраивали к дальним родственникам или под опеку обедневших родов, это она знала не понаслышке. Идея о том, что волшебник его калибра мог быть брошен в маггловском приюте, казалась дурной шуткой. Однако она знала: Риддл не лгал. На Слизерине ложь о предках была самым быстрым способом совершить социальное самоубийство; старосты и дети из «Священных двадцати восьми» почуяли бы фальшь в его генеалогическом древе еще на первом курсе. Если он говорил «приют», значит, так оно и было.       Она бросила на него быстрый взгляд. Перед ней сидел человек, который виртуозно освоил акцент со «скованной верхней губой», обычно ковавшийся поколениями в закрытых пансионах. Его безупречная осанка, манера сидеть, не касаясь спинки стула, его выверенные жесты — в свете открывшейся информации все это выглядело слишком правильным, чтобы быть естественным. Шедевр мимикрии. Том Риддл не родился лордом — он им стал. И если это было так, то оставался лишь один вопрос, который беспокоил её куда сильнее самого факта: кем он был до того, как научился быть этим.       В памяти всплыл пир в Большом зале, приуроченный к началу учебного года — единственный вечер, когда стол действительно был изобильным. Перед Томом тогда стоял превосходный стейк, и именно тогда он совершил свою единственную вульгарную ошибку, которую Табита случайно подметила, но тотчас же выбросила из головы. Вместо того чтобы лениво отрезать по одному кусочку в процессе беседы, он с сосредоточенностью хирурга методично разрезал весь кусок на мелкие части сразу, прежде чем отправить в рот хотя бы одну. Так едят те, кому в детстве внушили, что еда может исчезнуть. Или те, кто подсознательно всё еще боится, что у него отнимут нож. Эта мещанская предусмотрительность в один миг выдала в нем гениального актера, самозванца, играющего роль идеального аристократа.       Но осознание этого факта вызвало у Табиты не презрение, а холодный укол изумления, граничащего со страхом. Она сама, Табита Фоули, чистокровная во многих поколениях, до сих пор чувствовала на Слизерине колючее отчуждение, если не открытую враждебность. А этот мальчик без имени, без связей и без гроша в кармане, пришедший из мира серых стен и сиротских коек, умудрился не просто выжить среди хищников, но и возглавить их. Он заставил наследников древних фамилий смотреть на себя снизу вверх. Кем же нужно быть, чтобы вытравить из себя сироту настолько успешно?        Впрочем, одернула она себя, своих проблем ей было более чем достаточно, и размышлять о причудах местного принца-сиротки было не к времени. — Еще, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул от этих мыслей.       Том слегка склонил голову набок, как будто оценивая не вопрос, а ее манеру его задавать. — Еще? — переспросил он мягко. — Боюсь, моя биография пока не настолько драматична, чтобы предоставить тебе полноценный набор кризисов, утрат и нравственных падений. — Тогда скажи хотя бы, когда ты сам чувствовал, что жизнь резко меняется. Мне не нужны подробности. Только вехи.       На этот раз он помолчал чуть дольше. Его взгляд скользнул к окну, за которым уже сгущались сумерки, и в этом коротком молчании было нечто такое, что Табита не смогла бы с уверенностью назвать ни раздумьем, ни колебанием. — Хорошо, — сказал он наконец. — Лето перед поступлением в Хогвартс. Затем начало второго курса. И конец прошлого учебного года.       Она записала все три даты, потом подняла голову. — Что произошло в конце прошлого учебного года? — Я начал лучше понимать устройство мира.       Она замерла, чувствуя, что речь идет о чем-то важном. — Это опять не событие. — Для некоторых людей, — сказал он всё так же спокойно, — это и есть самое существенное событие в их жизни.       Между ними повисло молчание. Где-то в соседнем зале кто-то чихнул, и почти тотчас раздалось раздраженное шиканье библиотекарши, будто даже человеческая физиология была здесь нарушением дисциплины. Табита перевернула страницу. — Есть ли какие-то важные даты, связанные с успехами? Достижениями? Признанием? — спросила она. — Полагаю, — произнес он, — ты уже заметила, что признание редко приходит без наблюдателей. А наблюдатели почти всегда неточны.       Табита уставилась на него. — Ты можешь хоть раз ответить нормально?       Он выдержал ее взгляд без малейшего усилия. — Могу, — сказал он. — Но тогда тебе, возможно, не понравится содержание.       Сказано это было так ровно, что поначалу в его словах даже не чувствовалось угрозы. И только секунду спустя Табита поняла, что он не уклоняется и не дразнит её — он действительно собирается сказать именно то, что думает, без обычной своей вежливой дымки. Он чуть наклонился вперед, так, что ни один посторонний наблюдатель не обратил бы на это внимания. Но в тишине библиотеки, среди книг, зелёного света лампы и сгущающихся сумерек, это уменьшение расстояния между ними ощущалось особенно остро. — Ты довольно уверенно описала человека, чью карту видела на доске. Дисциплина, контроль, скрытность, расчет, влияние. Все это, несомненно, производит впечатление в учебной аудитории. Но ничто не дает права на выводы о человеке, которого ты не знаешь. Самая удобная ошибка, — продолжил он, — это принять несколько верных наблюдений за понимание.       Том чуть помедлил, будто проверяя, дошло ли до нее.        — А полузнание, основанное на частных наблюдениях, опаснее невежества, Фоули.       Теперь уже не было никакой возможности сделать вид, будто он просто рассуждает об астрологии вообще. Он говорил о ней лично, и о том, что она позволила себе сделать. И все же он не повысил голос, не изменил выражения лица, не позволил себе ни единого слова, которое можно было бы пересказать кому-то другому как обиду или оскорбление. В этом и заключалась худшая часть разговора: он умел задеть человека так, что тому потом оставалось лишь злиться на самого себя за то, что он вообще позволил себе быть задетым. — Тогда зачем вообще соглашаться? — спросила она тихо. — Если тебя так раздражает сам принцип. — Потому что мне было любопытно, — сказал он. — Насколько далеко ты зайдешь, если тебе вежливо открыть дверь.       И Том, как если бы разговор на этом закончился самым естественным образом, снова открыл книгу. — Если тебе еще нужны даты, — сказал он, уже глядя в текст, — я буду здесь еще около часа.       И оттого, что эта фраза прозвучала так буднично, почти по-деловому, весь предыдущий их разговор окончательно исчерпал себя. — Ладно. Мне, пожалуй, хватит материала на сегодня. Спасибо за уделенное время. — оставалось лишь ответить ей. — Всегда пожалуйста. Обращайся, если еще что-нибудь будет нужно. — Он широко улыбнулся ей на прощание, улыбкой больше похожей на оскал.

***

      Отработка у Вилкост, бессмысленная и душная, в сочетании с безрезультатными пикировками с Риддлом окончательно её выжали. На ужин идти сил не было. В голове навязчивым рефреном крутились мысли о шантажисте; Табита твердо решила ничего не предпринимать, но это решение не приносило облегчения. Напротив, весь день её преследовало ощущение, что мир стал хрупким, как пергамент: достаточно одного неосторожного слова, и всё, что пока таилось в конверте, станет реальностью.       Она уже видела впереди дверь факультетской гостиной, когда до неё донеслось собственное имя. Мысль была иррациональной и острой, как укол иглы: «Неужели узнали?» Она замедлила шаг, не доходя нескольких шагов до входа, и только потом поняла по голосам, что тревога, по крайней мере, ложная. Никто не говорил вполголоса, никто не обсуждал ничего похожего на тайну. Разговор был слишком громкий, слишком ленивый и слишком наполненный самодовольством для чего-то серьезного.       Речь, как выяснилось почти сразу, шла о теннисе. — Я все равно считаю, что это было очень трогательно, — говорила Друэлла. — Просто никто, кроме Альфарда, не способен смотреть на теннис как на ритуал ухаживания. — Я тебя умоляю, — ответил Альфард. — Я просто позвал человека поиграть. — Да, конечно, — вставил Орион. — Именно так всё обычно и начинается.       Кто-то засмеялся.       Табита прислонилась к стене. Уходить было поздно, а входить — выше её сил. Хотелось просто переждать эту минуту, пока их внимание не переключится на что-то другое — Если это и было ухаживание, — сказал Мальсибер, — то очень утомительное. Говорят, вы полчаса обсуждали, кто будет подавать первым. — Нет, подожди, — вмешалась Друэлла, — мне как раз это и понравилось. Альфард был такой терпеливый. Я его таким даже на уроках не видела. — Вы все ненормальные, — отозвался Альфард, тоже смеясь.       Это, по крайней мере, немного успокоило Табиту. В первые несколько секунд ей действительно показалось, что разговор может быть о чём-то более неприятном, но нет. Они просто дразнили Альфарда, и если бы дело ограничилось этим, она бы, наверное, не придала услышанному большого значения.       Проблема была в том, что разговор довольно быстро сместился с Альфарда на неё саму. — Вообще, — заметила Друэлла с долей экспертного азарта, — в Фоули есть что-то очень удобное для влюбленности. Издали — вполне мила. Но стоит подойти ближе... А уж как начнешь с ней разговаривать...       Кто-то снова засмеялся, уже не так громко.       Табита невольно задержалась на месте дольше, чем собиралась. Ей, наверное, стоило просто войти и положить конец разговору одним своим появлением, но в такие моменты всегда срабатывает какая-то глупая инерция: раз уж услышала начало, хочется услышать и остальное, даже если заранее понятно, что ничего приятного там не будет. — Ты бы видел, как она на него смотрела вчера за ужином, — продолжала Друэлла.       Табита вовсе не припоминала смотреть на кого-то на вчерашнем ужине, и видимо не одна она. — На кого? — лениво уточнил Нотт. — На Альфарда, разумеется. — Не говори ерунды, — слишком быстро оборвал её Блэк. — О, наш Альфи смущен? — протянул Орион. — Не будьте идиотами! — резко бросил Альфард, но это лишь подлило масла в огонь. — «О, мистер Блэк», — немедленно подхватил Мальсибер, на жеманный фальцет, карикатурно растягивая гласные. — «Ваше аристократическое равнодушие лишает меня воли. Позвольте, я хотя бы подержу вашу ракетку…» Кто-то сдавленно прыснул. — «Нет, правда, Альфард, объясни мне ещё раз правила», — добавила Друэлла тем же сладким, нарочито противным голосом. — «Я совершенно не способна понять ни одну игру, если меня лично не обучает кто-нибудь из Блэков».       Раздался открытый смех. Даже Табита, если бы услышала это со стороны, наверное, признала бы, что шутка не самая остроумная, но вполне в духе их компании. Именно это и раздражало: не то, что разговор был особенно злым, а то, насколько он был обычным. — Всё, хватит, — сказал Альфард, и на этот раз уже без улыбки. — О, прошу прощения, — немедленно отозвался Орион. — Мы и не подозревали, что всё настолько серьёзно. — Ничего серьезного. — Тогда почему ты так дергаешься? — Потому что ему, как и всем, сначала стало любопытно. Это нормально. Она как красивая иностранная вещь, которую хочется рассмотреть поближе, пока не выяснится, что жить с ней в одной комнате скучновато. — Друэлла, видимо, выступала у них за эксперта по общению с Табитой. — Слушайте, но Альфард, может, как раз это и любит, — сказал Орион. — Чтобы красиво, молча и с минимальным риском ответной реплики. — Нет, — возразил Нотт. — Если бы она всё время молчала, это было бы даже ничего. Но она ведь всё-таки отвечает. — Просто не сразу, — сказал Мальсибер. — И не всегда понятно на что, — добавила Друэлла.       На этот раз никто не засмеялся сразу, видимо, потому что это уже прозвучало чуть менее шутливо, чем всё остальное. Табита крепче прижала к себе книги. Всё это было не то чтобы особенно обидно — по крайней мере, не в том смысле, в каком бывает обидно что-то по-настоящему жестокое. Скорее досадно, и, к сожалению, местами довольно точно. Именно поэтому ей и было неприятно стоять там и слушать. Кто-то внутри снова что-то сказал, кто-то засмеялся, Альфард ответил уже совсем неразборчиво, и это почему-то оказалось неприятнее всего. Если бы он начал всерьёз спорить или хотя бы раздражённо оборвал разговор, всё это, возможно, выглядело бы иначе. Но он, судя по голосу, уже снова говорил как обычно. — Ладно, закончили, — сказал он наконец, когда разговор уже почти сам собой затих. — Уже поздно, — парировала Друэлла. — Ты сам начал, когда позвал её играть в теннис. — Следующий шаг — прогулка вокруг озера, — заметил Орион. — Потом обручение, — добавил Мальсибер. — Потом совместное молчание до конца жизни, — припечатал Норт.       Табита решила, что с нее хватит. Она вошла в гостиную с таким видом, будто застала лишь финал фразы. Разговор оборвался с той самой неловкой заминкой, которая всегда выдает сплетников. Орион мгновенно напустил на себя вид человека, крайне озабоченного домашним заданием по Трансфигурации. Альфард, напротив, посмотрел на неё слишком прямо, будто проверяя её реакцию. — А, вот и ты, — сказал он. Голос звучал обыденно, почти дружелюбно. — Как удачно, — Друэлла расплылась в безупречно вежливой улыбке. — Мы как раз обсуждали твои выдающиеся теннисные перспективы. Табита обвела их спокойным взглядом. — Надеюсь, вы пришли к обнадёживающим выводам, — сказала она. — Пока нет, — отозвался Нотт, — но Альфард, кажется, готов на дополнительные уроки. Кто-то снова прыснул, на этот раз осторожнее.       Табита могла бы вспыхнуть или сбежать, но вместо этого она лишь вежливо кивнула, принимая правила их игры. — Мне очень повезло оказаться на факультете, где одноклассники готовы оказывать мне такую... безграничную поддержку. И столь детально анализировать мои взгляды за ужином. Доброй ночи.       Не дожидаясь ответа, она прошла мимо них к лестнице в спальни. Спина её была прямой, а шаг — размеренным, и только костяшки пальцев, побелевшие от хватки на книгах, выдавали то, чего им так и не удалось в ней разглядеть.       Когда Табита вошла в дортуар, там уже горел мягкий свет абажуров, отражаясь в полированных стойках кроватей и темном дереве шкафов. В комнате было непривычно тихо: две девочки ещё не вернулись после ужина, Друэлла осталась в гостиной, кто-то оставил на покрывале раскрытый учебник по трансфигурации, а от камина тянуло сухим теплом.       Это спокойствие раздражало.После коридора, после шепота, после собственных имени и фамилии, произнесенных удовольствием, которое люди позволяют себе только тогда, когда уверены, что их не услышат, тишина казалась почти оскорбительной.       Табита закрыла за собой дверь чуть резче, чем собиралась. — О, наконец-то.       Голос прозвучал от окна. На одной из кроватей сидела Мораг Селвин, уже переодевшаяся после ужина, с поджатыми под себя ногами и журналом на коленях. Она подняла голову, откинула за плечо темные волосы и, не особенно всматриваясь в лицо Табиты, протянула ей конверт. — Я забрала письмо для тебя. Сова прилетала к ужину, а тебя не было.       Табита остановилась.       На какую-то секунду ей показалось, что она просто не поняла слов. — Что? — Почту, — чуть удивленно повторила Мораг. — Ты же не пришла. Я подумала, что оставлять ее там глупо.       Она говорила легко, без задней мысли, но Табита уже смотрела не на нее. Внутри нее еще билась слабая надежда, что это М.Б. решил ответить на ее письмо, которая быстро рассеялась, стоило ей увидеть конверт: кремовый, плотный, без герба и без обратного адреса. Только ее имя — выведенное тонко, ровно, с отвратительной аккуратностью, которую она уж пару дней не могла выбросить из головы.       Мораг, кажется, только теперь всмотрелась в неё внимательнее. — Ты в порядке? — Конечно.       Табита взяла письмо, стараясь держать его так, будто это действительно всего лишь письмо, ничем не отличающееся от десятка других. Она села на край покрывала, чувствуя спиной чужое присутствие. Не прямой интерес, его не было, а просто возможность того, что за ней смотрят. Что Мораг все еще листает журнал, но краем глаза следит. Что если Табита сейчас побледнеет, вздрогнет или разорвет конверт слишком поспешно, это будет замечено и — что хуже — запомнено. Поэтому она не открыла письмо сразу, а сначала положила рядом сумку, потом сняла мантию и расплела волосы, затем аккуратно разгладила край покрывала. Стараясь не делать шума, разорвала конверт, достала сложенный вдвое лист и развернула его. Против ее воли, все внутри снова сжалось. Ma chère, Я не хотел быть навязчивым. Просто решил написать ещё раз — на случай, если предыдущее письмо не дошло. Сейчас многое теряется по дороге. Адреса, вещи, люди. На секунду строчки расплылись, но она моргнула и заставила себя читать дальше. Надеюсь, у тебя все спокойно и ты устроилась так, как планировала. Было бы досадно, если бы столь аккуратно тщательно начатая новая жизнь оказалась омрачена старыми недоразумениями. Табита почувствовала, как у неё стянуло кожу на затылке: новая жизнь. Я всегда предпочитал решать подобные вопросы тихо и без лишних свидетелей. Полагаю, ты разделяешь это благоразумие. Если так, оставь сто пятьдесят галлеонов в камере хранения, ячейка 27, на железнодорожной станции Хогсмид. Ключ можешь завернуть в газету и оставить в почтовом ящике дома № 14 по Кларендон-стрит. Никаких попыток проявить изобретательность. Срок — первые выходные октября. Считай это небольшой платой за покой, который, как я надеюсь, тебе дорог. Береги себя. И не забывай: прошлое иногда всплывает в самых неожиданных местах. A bon entendeur — Всё-таки плохие новости? — услышала она голос Мораг. Табита подняла голову слишком резко. — Что? — У тебя такое лицо... Вот я и спрашиваю, все ли нормально, — медленно, словно ребенку, повторила Мораг.       Табита поняла, что все еще держит письмо на виду. Она немедленно сложила лист вдвое, потом еще раз, слишком аккуратно, почти судорожно аккуратно, и убрала обратно в конверт. — Ничего особенного, — сказала она. — Из дома. Мораг пожала плечами. — Тогда сочувствую. И снова уткнулась в журнал. Эта легкость, это равнодушное разрешение не объясняться должны были принести облегчение, которое, к сожалению, так и не пришло.