Money Power Glory

      Вечером Табите пришлось делать вид, что она ложиться спать. Она лежала неподвижно, с закрытыми глазами, слушая бешеное биение сердца в груди, до тех пор, пока дыхание соседок не выровнялось и комната не погрузилась в ночную тишину. Тогда она откинула одеяло, осторожно спустила ноги на пол и, стараясь не задеть ни стул, ни сундук, ни край ковра, взяла халат и направилась в ванную комнату. Там, запершись изнутри, она наконец перестала притворяться. Не меньше трех часов она мерила шагами узкое пространство между раковиной и ванной, поначалу быстро, почти судорожно, потом медленнее, будто усталость могла ослабить страх. Временами она останавливалась, прижимала пальцы к губам и, не выдержав, срывалась на короткие, сдавленные рыдания человека, который уже понял, что попал в ловушку, но еще слишком потрясен, чтобы начать искать из нее выход. Казалось, что если она просто продолжит ходить — от двери к ванной, от ванной к раковине, от раковины обратно, — то вместе с движением придет и решение. Что мысль наконец сложится, страх примет определенную форму, и все станет хоть сколько-нибудь переносимым. Но никакой мысли не приходило.       Затем она все-таки взяла себя в руки, умылась ледяной водой, посмотрела на свое отражение и не сразу узнала собственное лицо: слишком бледное, с припухшими веками и гримасой, которую невозможно было списать на усталость. Когда она вернулась в спальню, там по-прежнему царила тишина. Табита снова легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза, но лежать без движения оказалось почти невыносимо. Сердце то и дело срывалось на болезненный, неровный ритм, дыхание сбивалось, а все тело было охвачено мучительным внутренним дрожанием. Несколько раз она ловила себя на том, что едва слышно стонет сквозь стиснутые зубы. Опасаясь разбудить однокурсниц, спустя еще пару часов она наконец сдалась, поднялась с кровати и тихо спустилась в пустую гостиную. В камине догорали угли, подернутые серой золой; Табита села в кресло у огня, но почти сразу встала; постояла у окна, потом снова села, потом ещё раз поднялась. Она не помнила, дремала ли хоть сколько-нибудь под утро или просто просидела до рассвета, глядя в одну точку и пытаясь ни о чем не думать.       К утру незамутненная паника уступила место чему-то, пожалуй, еще более мучительному — расчетливой, лихорадочной жажде действий. Где достать сто пятьдесят галеонов? Всего сто пятьдесят! Какая-то сотня довоенных франков, или дюжина экю. Сумма, которую миссис Фоули не задумываясь отдавала парижскому портному за их с сестрой мантии. Но вспоминать об этом было бесполезно — теперь же эта сумма была ценой её жизни.       Первое, что следовало сделать, — обратиться в Совет попечителей, попытаться запросить оставшуюся часть своей стипендии, которая выплачивалась поквартально. Второе: письмо в банк, запросить списать деньги со швейцарского счета — с французского и пытаться не стоило, все активы были арестованы три года назад, — там точно должно было оставаться достаточно средств. Здешним банком заправляли гоблины, известные своим безразличиям к политическим распрям волшебников, так что шанс на успех, хоть и призрачный, но имелся. Вопросов и подозрений было не избежать, да и успех был сомнителен, но выбора у нее не было. Итак, едва в замке началось утро, Табита уже знала, что именно должна сделать в первую очередь.       Она заметила, что Слагхорн имел привычку завтракать рано, и потому смогла перехватить его на выходе из Большого зала. Как только он услышал, что ей было нужно, так сразу и нахохлился, разнервничался и принялся повторять: — Это вовсе не в полномочиях декана! Такими вопросами должны заниматься компетентные органы! — К кому я могу обратиться, профессор? - спросила Табита, пытаясь сохранять спокойствие. Слагхорн недоверчиво посмотрел на нее, словно не веря, что она смеет настаивать. — Директор может передать ваше ходатайство на рассмотрение Совету Попечителей.       Большего ей от него и не нужно было. Она не стала тратить времени на раздумья — если директор мог передать ее ходатайство напрямую, значит, это был самый короткий путь. Спросив у Селвин, как пройти к кабинету директора, она направилась туда сразу же, не возвращаясь в спальню и даже не заходя на занятия. В этой части замка было непривычно тихо, и ее шаги звучали слишком отчетливо. Возле двери в кабинет висел портрет ведьмы средних лет с безупречно уложенными волосами и выражением лица, в котором внимательность странным образом сочеталась с полным отсутствием любопытства. Табита остановилась перед ней. — Да? — спросила та, поднимая взгляд. — Я хотела бы поговорить с директором, — сказала Табита. Слова дались ей проще, чем она ожидала. — По какому вопросу? — По поводу моего ходатайства в Совет попечителей.       Это, по крайней мере, звучало достаточно официально. Ведьма кивнула, будто услышала именно то, что ожидала. — Вы уже подали письменное обращение? — Нет. Я хотела бы сначала обсудить это с директором. Перо в её руке замерло. — Директор не принимает учащихся по вопросам, связанным с финансовыми процедурами, без предварительного рассмотрения обращения в установленном порядке, — ведьма произнесла это мягко, но отчетливо. — Это срочно, — сказала Табита. — В таком случае вам следует обратиться в канцелярию Совета попечителей. — Мне сказали, что директор может передать ходатайство. — Может, — спокойно согласилась ведьма. — После того, как оно будет оформлено надлежащим образом. Табита почувствовала, как внутри поднимается раздражение. — Я прошу всего несколько минут. — К сожалению, это невозможно, — вынесла вердикт ведьма, и, вероятно, разговор на этом и закончился бы, если бы в этот момент за дверью кабинета не послышались шаги, и на пороге на появился директор Диппет собственной персоной.       Он вышел, продолжая надиктовывать что-то Прыткопишущему Перу, и только затем заметил заслонившую проход студентку. Его речь оборвалась, и на лице его появилось внимательное, но слегка усталое выражение, которое бывает у людей, привыкших одновременно заниматься слишком многими делами. — Да? — сказал он, переводя взгляд с портрета на Табиту. — Простите, сэр, — произнесла она осипшим голосом. — Мне нужно всего несколько минут.       Диппет посмотрел на нее внимательнее. — Это срочно? — спросил он. — Да, сэр. Я хотела бы обратиться с просьбой о досрочной выплате части моей стипендии, — сказала она, стараясь говорить четко. — Обстоятельства требуют… срочного решения, и мне сообщили, что вы могли бы передать ходатайство в Совет попечителей. Я хотела бы запросить досрочную выдачу стипендии, которая полагается мне в следующем семестре. — На каком основании вы хотите запросить досрочную выдачу стипендии, мисс Фоули? Вы ведь Табита Фоули, верно? — Диппет произнес её фамилию так, словно пробовал на вкус нечто кислое. Имя явно не вызывало у него приятных ассоциаций. Табита почувствовала, как у неё внутри всё сжалось. — Да, это я, сэр. По личным обстоятельствам. — Более конкретно? — Это… семейный вопрос. — Семейный вопрос, требующий немедленного доступа к стипендиальным средствам? — Диппет приподнял бровь. — Именно так. — Подтверждение от опекуна у вас имеется? — Нет... То есть… я совершеннолетняя, сэр. Мне не нужно разрешение. — Медицинское основание? Справка из Мунго? — Нет. — Документированное чрезвычайное обстоятельство? — Нет. Каждый ее ответ звучал жальче предыдущего. Диппет смотрел на неё поверх очков — беспристрастно и бесконечно далеко. — В таком случае, мисс Фоули, — равнодушно подытожил директор, — законных оснований для обхода очереди нет.  Вы, разумеется, можете подать письменное прошение на имя секретаря Совета попечителей, но не обольщайтесь. Обращение будет рассмотрено в общем порядке. — Сколько это займет? — спросила Табита слишком быстро. — От семи до десяти рабочих дней, в зависимости от загрузки ведомства. Иногда дольше. — А если… — она запнулась, сглотнув вязкий ком, — если вопрос не терпит даже дня? Директор посмотрел на неё чуть дольше обычного. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то похожее на любопытство, но оно тут же погасло под тяжестью протокола. — Тогда вам следует как можно скорее подать заявление, — отрезал он, подводя итог разговору. — Понятно, сэр, — сказала Табита. Он кивнул. — Если обстоятельства изменятся или у вас появятся подтверждающие документы, Совет сможет рассмотреть ваше дело быстрее. Подтверждающие документы. Она едва подавила нервный смех. Что она должна приложить? Письмо с угрозами? Ультиматум?  — Благодарю вас, сэр. — Хорошего дня, мисс Фоули. Директор Диппет развернулся и отправился дальше по коридору.       В библиотеке было еще тише, чем обычно — все были на занятиях. Свет, падающий из окна, казался слишком ярким, почти болезненным. Табита села за стол, подальше от немногих учеников у камина, и занесла перо. Пальцы слегка дрожали, но как только перо коснулось пергамента, включился холодный механизм самосохранения. «Уважаемые члены Совета попечителей, Настоящим довожу до вашего сведения, что в силу непредвиденных обстоятельств личного характера, возникших вне рамок учебного процесса, я вынуждена ходатайствовать о досрочном начислении стипендиальных выплат за текущий квартал. В связи с возникшими обстоятельствами, требующими срочного разрешения, прошу, по возможности, ускорить рассмотрение данного вопроса. Заранее благодарю за понимание сложности моей ситуации».       Фраза была безупречно пустой. Броня из слов, за которой не было ничего, кроме страха. Но добавить к своей просьбе ей было нечего: любая попытка уточнить означала бы либо ложь, которую придется поддерживать, либо правду, которую нельзя было произнести. Она отложила лист и тут же взялась за второй. Здесь тон должен быть иным. Гоблины не знают жалости, но они уважают право собственности. В Международный отдел банка «Гринготтс» Настоящим обращаюсь с просьбой разъяснить порядок распоряжения денежными средствами на швейцарском счете №... на имя мистера Филиппа, Фредерика, Мориса Фоули.  Я, Табита Фоули, являясь законной наследницей первой очереди и достигнув совершеннолетия, требую уточнить возможность экстренного снятия суммы, эквивалентной двумстам галеонам, из средств, находящихся на указанном счете. В этой связи прошу сообщить: 1. Предусмотрена ли возможность частичного снятия средств с данного счета без личного присутствия владельца; 2. Перечень документов, необходимых для подтверждения моих прав в условиях отсутствия связи с основным держателем. 3. Возможно ли осуществление перевода указанной суммы в британское отделение банка «Гринготтс» с последующей выдачей мне как законной дочери владельца счета. Готова предоставить необходимые подтверждения своей личности и родства, а также любые иные сведения, которые могут потребоваться для рассмотрения данного обращения. С уважением, Табита Фоули       Она поставила точку, и перо оставило жирную кляксу. Двести галлеонов. Пятьдесят — «сверху», на случай, если гоблины затребуют грабительскую комиссию за срочность. Табита сложила письма. На душе стало странно пусто. Это было то самое механическое облегчение, которое чувствует приговоренный, когда ему наконец приносят бумагу и чернила, чтобы написать последнее слово. Действие не гарантировало спасения, но оно создавало иллюзию борьбы.       В совятне было холоднее, чем внизу, и заметно светлее — утренний свет свободно проходил через высокие проёмы, ложился на каменный пол и на ряды жердей. Птицы уже проснулись, переговаривались между собой, хлопали крыльями, и этот шум почти заглушал шаги. Табита поднялась по последнему пролету, на ходу доставая письма, и только войдя внутрь, заметила, что она здесь не одна. У дальнего окна стояла фигура — слишком крупная, чтобы ее можно было не заметить, и при этом настолько неподвижная, что в первый момент она просто остановилась, не сразу поняв, на что смотрит.       Мужчина стоял боком, наклонившись к одной из сов, и что-то бормотал себе под нос. Плечи у него были широкие, почти непропорциональные, а голова низко посаженной, и в этом утреннем свете вся фигура казалась поистине исполинской. На мгновение Табита замерла, решив, что встретила взрослого — профессора или лесничего. Это было некстати: в такой час в совятне не должно было быть никого, кроме редких учеников.       Услышав шаги, он обернулся, и она узнала его. Третьекурсник-гриффиндорец по фамилии Хагрид. Имя вечно вылетало из головы — Рубен, что ли? О нем шептались со смесью брезгливого любопытства и страха, неизменно сопровождавших всё, что не вписывалось в рамки приличий. Полувеликан. Сын кого-то, о ком не стоило спрашивать, и чего-то, о чем предпочитали не думать; плод извращенной неконтролируемой похоти... Табита часто видела его в Большом зале: он всегда занимал слишком много места, ел с какой-то первобытной жадностью и говорил чересчур громко. Он не казался опасным — скорее нелепым и беспорядочным, — но именно эта «неправильность» вызывала у неё почти физическое отторжение. И тем не менее, Табита не раз отмечала, что этот полувеликан иногда оказывался рядом с Томом Риддлом. Сложно было не отметить настолько нелепый, курьезный союз. Риддл — безупречно сдержанный, вежливый, староста, человек, который всегда точно знал, как себя вести и что говорить. И Хагрид — с его неуклюжестью, грубой речью и склонностью к тому, чтобы лезть туда, куда не следовало. Почему Том терпел его рядом, оставалось загадкой, но на Слизерине не принято было обсуждать решения старосты, и Табита не видела смысла задумываться об этом.       Застигнутый врасплох, Хагрид попытался понизить голос, но вышло не слишком удачно: — Ой… я это… не думал, что тут еще кто будет. — Я тоже, — сухо отозвалась Табита. Она подошла ближе, чувствуя, как внутри нарастает привычное напряжение. — Ты отправляешь письмо? — Ага, — кивнул он, сражаясь с совой. — Пытаюсь вот. Она, вредина, че-то не сидит на месте.       Он осторожно, почти нежно придержал птицу огромной ладонью и поправил привязанный к лапке сверток. — Отцу пишу, — добавил он, будто Табита ждала его объяснения. — Ну… надо. Он замялся, потом тяжело вздохнул. — У меня тут… неприятности. Слово прозвучало почти с досадой, но без особого смущения. — Какие? — машинально спросила Табита. — Да учителя, — буркнул он, пряча взгляд. — Говорят, вызовут его. Отца, значит. В школу. Мол, дело сурьезное.       Он почесал затылок, глядя куда-то в сторону. — А что ты натворил? — вся эта ситуация стала ее забавлять. — Да ниче такого, — Хагрид вскинулся слишком поспешно.  — Просто… в лес сходил. — В Запретный лес? — Ну да, — с таким искренним недоумением, будто она спросила, зачем он ходит на завтрак. — А куда еще-то? Там же… там такое! — Туда нельзя ходить, — сказала она все-таки. — Нельзя-то нельзя, — согласился он. — Я ж знаю. Просто… — он оживился, голос стал громче, — я там такое видел.        Он наклонился к ней, и Табита едва сдержала желание отступить. От него пахло псиной, сырой землей и хвоей. — Единороги. Настоящие. — он сказал это с почти детским восторгом, и на мгновение его тяжелая, неуклюжая фигура как будто перестала иметь значение. — Их там много, — продолжил он, уже увереннее. — Я сначала думал — один-два. А там целое стадо. Они тихие, если их не пужать. Я к ним почти вплотную подобрался.       Табита смотрела на него, пораженная этой безрассудной, почти детской восторженностью. В мире, где она задыхалась от страха за свою жизнь, этот огромный парень рисковал исключением из школы ради того, чтобы посмотреть на единорогов. — И ты просто пошел туда? — уточнила она. — Ну да, — он снова пожал плечами. — Я ж не дурак, я осторожно. Они меня даже близко подпустили почти. — А тебя поймали? — Не совсем, — признал он. — Но заметили, что меня нет. А потом… ну, следы там, ещё кое-чего. В общем, теперь шум подняли. Говорят, нельзя так. И что надо родителей вызывать. Он снова посмотрел на свое письмо. — Решил сам отцу повиниться, пока профессора не накатали страстей. В этом было что-то почти разумное, хотя сама ситуация от этого не становилась менее нелепой. Табита кивнула. — Вероятно, так лучше. На секунду повисла пауза. Птицы снова зашевелились, одна из сов резко взмыла вверх, задев крылом соседнюю жердь. — А ты? — Хагрид кивнул на её зажатые в руке конверты. — Тоже пишешь? — Да.       Он не стал лезть в душу. Просто кивнул, принимая её краткость как должное. Табита протянула свое письмо ближайшей неясыти. Птица равнодушно приняла ношу и, тяжело взмахнув крыльями, вылетела в серый проем окна. Они оба на секунду посмотрели ей вслед. — Дойдет, — уверенно сказал Хагрид. — Они быстро летают, когда погода ясная. — Надеюсь, — почти прошептала она. Он снова вернулся к своей сове, полностью погрузившись в процесс. Табита задержалась лишь на секунду, глядя на его огромную спину, и коротко кивнула: — Мне пора. — Ага, — отозвался он, не оборачиваясь. — Удачи тебе.       Она вышла из совятни. В коридорах замка уже было тепло и шумно, жизнь текла своим чередом, и лишь легкое покалывание в пальцах напоминало ей о том, что её судьба только что улетела вместе с письмами в утреннее небо.

***

      Хагрид оказался прав: ответное письмо с банковской печатью на конверте действительно пришло быстро, уже на следующее утро. Весь завтрак Табита старательно игнорировала настойчивый взгляд Тома Риддла, который, казалось, пытался прочесть текст сквозь конверт. Она не совсем понимала, чего он от нее хочет: накануне вечером он уже отчитал её за пропуск занятий, и теперь его безмолвное присутствие давило сильнее любых угроз.       Открывать письмо при нем она не решалась. Пришлось сидеть за столом, дожидаясь, пока он уйдет на занятия. Перед уходом он все-таки бросил ей: — Не опаздывай. И не вздумай снова прогуливать.       Она лишь кивнула, и только когда он вышел, развернула конверт и начала читать.       В ответ на ваше обращение       Международный отдел банка «Гринготтс» подтверждает получение вашего письма, касающегося счета, открытого в швейцарском отделении на имя мистера Филипа Фоули. Сообщаем, что операции по указанному счету могут осуществляться исключительно владельцем счета либо лицом, надлежащим образом уполномоченным им при соблюдении всех предусмотренных процедур.       Факт родства с владельцем счета сам по себе не является достаточным основанием для получения доступа к средствам или распоряжения ими.       Осуществление частичного снятия средств без личного присутствия владельца счета возможно только при наличии оформленного в установленном порядке доверительного распоряжения, заверенного в соответствии с требованиями банка и признанного действительным в юрисдикции открытия счета.       Запросы о переводе средств в иные отделения банка подлежат рассмотрению исключительно по инициативе владельца счета либо его уполномоченного представителя. В отсутствие указанных оснований банк не располагает возможностью удовлетворить ваш запрос.       С уважением,       Гнарлак, Заместитель начальника международного отдела банка «Гринготтс»       Именно тогда, в момент, когда она читала этот сухой, канцелярий ответ, перед ней в полной мере раскрылась унизительная правда: когда у тебя нет сбережений, нет работы и нет возможности ее найти, нет никакой возможности взять кредит, нет никого, у кого можно было бы занять, или кто мог бы просто дать эти деньги, нет ничего, что можно было бы продать, и, наконец, нет даже реалистичной возможности их украсть, — деньгам совершенно неоткуда взяться. Эта мысль, при всей своей прозаичности, ударила сильнее, чем само письмо. Она осталась последней за столом Слизерина, ставившись в пустую тарелку, пока завхоз Прингл не прогнал ее, гремя ключами.       На Чары Табита все же опоздала. Профессор Алленби лишь мазнул по ней взглядом, зато Риддл недовольно зыркнул на нее с первой парты. Похоже, он слишком серьезно воспринимал свою роль старосты... — Сегодня мы разберем заклинание, которое на первый взгляд покажется вам простым, — сказал он, проходя между партами. — Заклятие заострения — Inspico. Оно используется для того, чтобы придать острию форму, или сделать уже имеющееся острие тоньше и опаснее. Он остановился у демонстрационного стола и взял обычное перо. — Движение палочкой состоит из коротких, ломаных взмахов, диагонально вниз, сначала вправо, затем влево. Усилие требуется умеренное. Главное — удерживать внимание не на предмете, а на самой кромке. Представьте её острой, как бритва. Перо в его руке едва заметно изменилось: край стал тоньше, четче, как будто его только что аккуратно подрезали ножом. — Будьте осторожны, — добавил он спокойно. — Эффект держится несколько часов. И, как вы понимаете, острые предметы не становятся менее опасными от того, что вы их заколдовали. Он отложил перо. — Приступайте.       Класс зашевелился. Табита повторила движение, как было показано: короткий, резкий излом вправо, затем влево. — Inspico.       Перо на ее парте дрогнуло, но осталось таким же тупым, как и прежде. Она попробовала снова, медленнее, сосредоточившись на крае, как он говорил. На тонкой линии, которую нужно было довести до остроты. — Inspico. Профессор Алленби уже некоторое время наблюдал за ней, не вмешиваясь, и это начинало ощущаться почти физически. Наконец он подошел ближе. — Позвольте, мисс Фоули. Техника верна, но результат… блеклый. Табита сжала палочку чуть крепче. — Я стараюсь, сэр. — Я вижу, — кивнул он. — Именно поэтому это и заслуживает внимания. Кажется, я уже спрашивал — из чего ваша палочка? Это было правдой — еще в ее первую неделю в Хогвартсе профессор заинтересовался причиной ее неудач в использовании волшебства. — Ясень и волос единорога, сэр. — Да, — сказал он с легким удовлетворением. — Это объясняет многое. Ясень — дерево гордое. Такие палочки требуют безусловной честности от владельца. Они не любят колебаний. Им нужна внутренняя согласованность, иначе магия затухает, не успев родиться.       Он вернул ей палочку и, чуть задержав взгляд, добавил: — Это не упрек. Просто наблюдение. Иногда дело действительно в гармонии с самим собой. Если внутри вас разлад, магии не выйдет.       Он отошел, оставив ее с пером, которое по-прежнему не желало становиться острым. И что же ей следовало делать с профессорскими наблюдениями? Гармония, чтоб её. Разлад? Внутри неё была катастрофа, а не просто разлад. Табита снова сделала движение палочкой. — Inspico. Перо едва заметно дрогнуло и замерло.       Волос единорога. Волос редкого, священного существа, за который алхимики и мастера палочек готовы платить золотом. И эти существа совсем рядом — в Запретном лесу. Мысль возникла не сразу, скорее, вернулась, как возвращаются вещи, которые уже были продуманы, но не доведены до конца. Она посмотрела на свою палочку внимательнее. Ничего особенного — тонкая, светлая, аккуратная. И все же в ней было то, что ценилось достаточно высоко, чтобы, а в военное время палочки были в дефиците... Перо снова шевельнулось, отсвечивая луч солнца заострившимся кончиком.              Запретный лес находился совсем рядом. Идея больше не казалась безумной. Она казалась единственно логичной.       

***

      Поймать Хагрида одного оказалось сложнее, чем Табита ожидала. Днем он почти никогда не бывал в одиночестве: то в компании других учеников, то с какими-то ящиками или ведрами во дворе школы, то просто в центре разговоров, к которым она не хотела приближаться. На второй день она перестала пытаться заговорить с ним случайно.       К вечеру, когда коридоры начали пустеть, она села в нише у окна у входа в коридор, который вел к гостиной Гриффиндора. Замок постепенно затихал, и в какой-то момент она увидела его: Хагрид спускался по ступеням один, сутулясь сильнее обычного, словно старался казаться меньше, чем был. Она вышла почти сразу и догнала его, перед тем как он успел свернуть за угол. — Хагрид! — позвала она, догнав его в пустом коридоре. Тот вздрогнул, едва не выронив какую-то связку веревок. — А? — потом узнал ее. — А, это ты… Ты чего тут? Скоро ж отбой. Он говорил растеряно, с той неуверенной серьезностью, которой пользуются, когда повторяют чужие правила. — Я ненадолго, — сказала Табита. — Я хотела спросить… про лес. И про единорогов, про которых ты мне рассказывал. Полу-великан сразу насторожился. — Про какой еще лес? — выпалил он слишком быстро, хотя оба понимали, что других лесов поблизости нет. — Про тот самый, — спокойно сказала она. — Ты говорил, их там много. Я хотела узнать... не сильно ли тебе влетело от отца за ту прогулку? Хагрид замялся, его лицо немного смягчилось. Он явно не ожидал этого вопроса и теперь не знал, правильно ли вообще на него отвечать. — Влетело, конечно. Папка хоть и добрый, но как про лес услыхал — расстроился сильно. Сказал, нельзя так судьбу испытывать. — Я не собираюсь туда идти, — солгала Табита, глядя ему прямо в глаза. — Просто у меня палочка с волосом единорога, и Алленби сказал, что мне нужно лучше понимать их природу. Где ты их видел? Хагрид почесал затылок. Объяснение показалось ему веским — учеба была для него чем-то вроде высшей магии. Он оглянулся на портреты, потом в сторону леса, словно проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь. — Ну… если для уроков… — он понизил голос до шепота. — К северу идти надо, за овраг. Там поляны есть, они свет любят. Только они людей чуют за версту. Сразу в тень уходят. И это… — он замялся, — не ходи туда одна, ладно? Там акромантулы могут быть… ну, в смысле, зверье всякое. Табита кивнула. — Я понимаю. Спасибо, Рубен.       Он как-то странно, косо посмотрел на неё — то ли оттого, что она перепутала имя, то ли почуял неладное. Он еще немного посмотрел на нее, не до конца убежденный ее ответом, но не находя, что возразить. — Рубеус я. Ну… ладно тогда, — сказал он. — Тебе бы обратно идти. А то попадешься еще, и Риддл тебя живьем съест, если поймает. — Не переживай за меня, — улыбнулась Табита. — Доброй ночи, Рубеус.       Он ничего не ответил, и ушел первым, оглядываясь через плечо. Табита осталась стоять еще на несколько секунд, глядя в сторону леса, будто проверяя направление. В ее уме уже был готов план.

***

      В воскресенье пришел ответ и от Совета Попечителей, причем не совиной почтой, а через самого декана. Слагхорн перехватил ее перед завершением обеда, как раз когда Табита собиралась направиться на добровольно-принудительный факультатив по травологии. Без лишних церемоний декан передал ей не подписанный конверт. — Насчет вашего прошения, мисс Фоули, — бросил он, прежде чем стремительно ретироваться к профессорскому столу.       Послание оказалось даже более лаконичным, чем гоблинское:

Мисс Табите Фоули Факультет Слизерин Школа чародейства и волшебства Хогвартс

      Уважаемая мисс Фоули,       Совет попечителей подтверждает получение Вашего прошения о досрочной выплате части стипендиальных средств, назначенных Вам в рамках действующей программы поддержки малоимущих учащихся.       После рассмотрения Вашего запроса сообщаем, что выплата средств ранее установленного срока не представляется возможной, поскольку представленные Вами обстоятельства не подпадают под перечень оснований, допускающих внеочередное финансовое обеспечение, предусмотренный действующим регламентом.       Дополнительно уведомляем, что последующая выплата будет произведена в порядке и сроки, предусмотренные условиями назначения стипендии.       В случае изменения обстоятельств Вы вправе подать повторное обращение с приложением соответствующих подтверждающих документов.       С уважением,       Эдгар У. Фенвик       Секретарь Совета попечителей       Как и предсказывал директор Диппет, рассчитывать на иное было наивно. Значит, оставалось действовать своим умом, что в данном случае означало — идти на травологию. Профессор Сайкс Табита обнаружила у дальнего стола в теплице, где та пересчитывала ящики с рассадой. — Двадцать три, — сказала Сайкс, не поднимая головы. — Должно быть двадцать четыре. Она постучала палочкой по краю ящика, как будто от этого мог появиться недостающий. — Если один из вас опять решил, что растения — это предметы свободного распоряжения, — добавила она, уже громче, — я очень надеюсь, что у него хватит ума хотя бы не съесть то, что он унес.       Табита остановилась в нескольких шагах. — Профессор? Сайкс подняла глаза. Взгляд у нее был быстрый и цепкий, но не враждебный. — Мисс Фоули. Если вы пришли сказать, что у нас все учтено и приведено в порядок, можете не тратить мое время. — Нет, профессор. Я как раз пришла сказать обратное. Это, по-видимому, было правильным вступлением. Сайкс кивнула на стол. — Тогда излагайте.       Табита подошла ближе и выложила перед ней аккуратные карточки. Благодаря советам Жослена-Армеля ей удалось выстроить безупречную структуру. — Я попыталась привести записи в систему, — сказала она. — По движению запасов, а не по названиям. Так легче отслеживать, что именно уходит в лазарет, а что остается на стеллажах.       Сайкс взяла верхнюю карточку и некоторое время молча ее рассматривала. Потом перевернула, посмотрела вторую, третью. — Это не похоже на то, что обычно делают ученики, — сказала она. Это было не вопросом. — Я старалась быть полезной, — ответила Табита. Сайкс посмотрела на нее поверх карточек. Взгляд был чуть более долгим, чем обычно. — Вижу. — Она снова опустила глаза к записям, провела пальцем по одной из линий. — Это разумно, — сказала она наконец. — Намного разумнее того хаоса, к которому мы здесь привыкли.       Она отложила карточки. — И сколько времени вам понадобится, чтобы привести в порядок все остальное? — Если работать между уроками и по выходным, — сказала Табита, — довольно долго. Постоянно отвлекают занятия, и часть растений проверяют уже после ужина. Сайкс коротко кивнула. — Это мне известно. Табита выдержала паузу, давая словам улечься. — Я хотела спросить, — сказала она, — можно ли мне работать в теплицах после комендантского часа? Хотя бы временно. Чтобы закончить инвентаризацию быстрее и без перерывов.       Сайкс не ответила сразу. Она снова взяла карточки, еще раз их пролистала, как будто решение зависело не столько от слов, сколько от того, что было перед ней на бумаге. — И как вы себе это представляете? — спросила она. — Разрешение от вас, — сказала Табита. — Для завхоза. С указанием, что я действую по вашему поручению. Сайкс вскинула бровь. — Вы уверены, что не используете это время для чего-то еще? — вопрос был задан без нажима, но твердо. — Я уверена, что закончу работу быстрее, — парировала Табита. Это не было прямым ответом, но и не было ложью. — Вы не похожи на человека, который любит сидеть в теплицах по ночам, — заметила профессор. — Я не похожа на человека, который бросает дело на полпути, — спокойно ответила Табита. Уголок рта Сайкс чуть дернулся. — Это звучит уже ближе к правде, — она отложила карточки и потянулась к ящику стола, где лежали пергаменты и чернила. — Хорошо, — сказала она. — Временно. До конца недели. Табита не сдвинулась с места. Сайкс обмакнула перо в чернила. — Вы будете находиться только в теплицах, — продолжила она, не поднимая головы. — И только с этой целью. Если я узнаю, что вы решили расширить географию своих интересов, разрешение будет отозвано быстрее, чем вы успеете придумать объяснение. — Разумеется, профессор. — И еще, — добавила Сайкс, уже подписывая пергамент. — Если вы собираетесь продолжать в том же духе, вам придется объяснить, где именно вы научились так мыслить. Она протянула Табите лист. — Потому что это точно не результат стандартной школьной программы. Табита взяла разрешение. — Я постараюсь не разочаровать вас, профессор. Я обещаю быть полезной. — И я на вас рассчитываю, мисс Фоули, — сухо сказала Сайкс. Она уже развернулась к выходу, когда услышала вдогонку: — Табита. Она остановилась. — Да, профессор? Сайкс не смотрела на нее. Она снова перебирала карточки, которые Табита оставила на столе. — Если вы действительно работаете по ночам, — сказала она, — возьмите фонарь получше. В темноте легко перепутать вещи, которые не следует путать. И постарайтесь не заходить туда, где вам нечего учитывать. Это было сказано тем же деловым тоном, что и все остальное. Табита задержалась на секунду. — Конечно, профессор.       Это было сказано обыденным тоном, но Табита задержалась на секунду, прежде чем кивнуть. Только оказавшись на дорожке, она позволила себе выдохнуть. Разрешение было на руках. Оставалось использовать его не совсем по назначению.

***

      «Отыскать единорогов не может быть сложной задачей, раз уж даже Хагрид с этим справился», — рассуждала Табита, одновременно успокаивая себя и перебирая семена клещевины. Мысль была нарочито упрощенной, почти утешительной, и потому удобной. По разумному измышлению, поводов бояться не было: ей не единожды приходилось иметь дело с магическими существами, куда менее безвредными, чем единороги. Взять хотя бы тот случай, когда мистер Фоули отправился в Африку на сафари, но вместо шкур для украшения поместья вернулся с целым табуном зебр, которых решил скрестить с абраксанскими крылатыми конями — и, к ужасу остальных обитателей поместья, впоследствии в этом преуспел. На этом диковинном экипаже он и ездил по Парижу от Марсова поля, рядом с которым располагался его hôtel particulier, и до Елисейских Полей, перелетая через Сену и шокируя неподготовленную публику. На все штрафы и вызовы в суд за нарушения магической секретности он лишь смеялся и выписывал многотысячные чеки… В сравнении с этим нынешняя задача выглядела почти тривиальной, и именно это вызывало в ней подавляемое недоверие.       Хоть в теплицах не было ни души, она пыталась сохранить видимость работы, и не столько из осторожности, сколько из внутреннего расчета: любое действие должно было иметь правдоподобное основание. Если ей было выдано разрешение на инвентаризацию, значит, инвентаризация должна существовать не формально, а в том виде, который выдержит проверку и не потребует объяснений. Табита не любила оставлять в своих планах слабые места; еще меньше она любила зависеть от удачи.       Она быстро и аккуратно переписала несколько записей, перенесла данные с карточек, отметила, какие растения были перемещены за день, и какие, по всей видимости, исчезли без объяснения. Сосредоточиться было легко: если днем теплицы казались местом непрерывного движения — земля осыпалась с корней, ученики спорили, забывали инструменты, случайно ломали ростки и тут же пытались это скрыть, — то вечером это исчезало, и оставались ряды, стеллажи, стеклянные стены, за которыми сгущалась темнота, и неподвижные растения, словно на время освобожденные от человеческого вмешательства и потому неожиданно самостоятельные. В этой неподвижности было что-то удобное, мир становился предсказуемее.       Фонарь она взяла сразу, выбрав именно тот, который давал ровный, устойчивый свет и при этом не был слишком ярким. Сайкс советовала не экономить на освещении, и в данном случае этот совет был особенно уместен — на улице еще не было совсем темно, но сумерки уже сгущались, стирая границы между предметами. Она сняла с себя мантию, и набросила ее поверх лампы, оставшись в легком летнем платье темно-зеленого цвета. Внезапно мелькнула тревожная мысль: а что, если единороги, которые, по легенде, позволяют к себе прикоснуться лишь непорочным девам, вдруг почувствуют, что с ней что-то не так? Мысль была иррациональной, и потому неприятной. Табиту передернуло — то ли от нее, то ли от прохлады осеннего вечера.       Задняя дверь теплицы открывалась с характерным сухим скрипом, который днем терялся в общем шуме, но вечером звучал неожиданно отчетливо. Табита остановилась, прислушалась, затем осторожно вышла наружу и прикрыла дверь за собой, стараясь, чтобы звук не повторился. Снаружи было заметно холоднее. Нагнувшись, она прошла позади теплиц и, как только вышла на открытое пространство, рванула вперед — без колебаний, к опушке леса, где трава становилась выше и появлялись первые кустарники. Там она сразу легла на живот и поползла дальше, стараясь быть как можно менее заметной. Достигнув наконец леса, она выпрямилась, снова надела мантию и быстро пошла на север, стараясь при этом не углубляться в чащу. Сумерки уже уступили место ночи, хотя над горизонтом еще теплилась бледная полоса, позволявшая различать контуры замка. Все вокруг выглядело более отдаленным и менее надежным, чем днем, и это ощущение одиночества, пусть и не пугающее, требовало сознательного усилия, чтобы его игнорировать.       Ориентиры Хагрида — овраг, старые деревья, поляна — выстроились в мысленную карту. Фонарь Табита держала низко, прикрывая его рукой, чтобы свет не распространялся слишком широко. Постепенно глаза привыкали к темноте, и лес переставал казаться однородной массой, превращаясь в совокупность различимых элементов: стволов, просветов, ветвей, корней, неровностей почвы. Деревья становились старше и массивнее, расстояние между ними сокращалось, а земля под ногами теряла прежнюю твёрдость, местами становясь мягкой и вязкой. Ветви нависали ниже, иногда вынуждая ее слегка наклоняться, чтобы не задеть их. Звуки тоже изменились. Сначала их почти не было, но затем появились отдельные, трудно различимые шорохи, которые нельзя было однозначно отнести ни к ветру, ни к животным. Пару раз ей казалось, что в стороне слышны шаги, но паника была опаснее любого зверя. Табита шла ровно, просчитывая каждый шаг, чтобы не хрустнуть веткой.       Наконец лес и вправду поредел, и Табита вышла на залитую лунным светом поляну, где она сразу погасила фонарь. Свет здесь был не только бесполезен, но и опасен. Она замерла, позволяя глазам привыкнуть к серебристому мареву тумана. И тогда из тени появилось оно. Оно напоминало упитанную белую молодую лошадь; на морде миловидного существа имелся рог — тоже белый, закрученный спиралью. Его тело отражало слабый свет так, что казалось не столько освещенным, сколько светящимся изнутри, и от этого оно выглядело не вполне реальным. Не веря своей удаче, Табита застыла на месте, боясь дышать и пытаясь не издать ни единого звука.       Двигаясь медленно и осторожно, она начала обходить поляну по краю, стараясь не выходить на открытое пространство и не привлекать внимания. Подойдя, она остановилась на достаточном расстоянии, чтобы не вызвать резкой реакции, и лишь затем сделала еще один шаг вперед. Животное подняло голову. В этот момент любое неосторожное движение могло все испортить. Табита замерла, не отводя взгляда, но и не пытаясь его удержать. Несколько секунд они смотрели друг на друга в полной тишине, пока единорог не опустил морду к траве. Табита шагнула вперед. Достав заранее приготовленный нож, она протянула руку к гриве и быстрым, точным движением срезала первую прядь. Животное вздрогнуло, но не отпрянуло. Она действовала молниеносно: еще пара движений — и в руке оказался драгоценный серебристый волос. На мгновение мелькнула безумная мысль: кровь единорога стоит куда дороже, чем его волос... Словно почуяв угрозу, существо дернуло головой, едва не задев её рогом, и в мгновение ока растворилось в чаще, оставив после себя только смутное ощущение света, которое быстро растворилось в темноте.       Дорога обратно оказалась менее очевидной, и Табите пришлось поплутать, прежде чем удалось выйти на опушку, где деревья стали редеть. Она вышла к ней без спешки и только за границей леса потушила свой фонарь. Открытое пространство показалось непривычным, но Табита пересекла открытое пространство, не меняя темпа, и только на дорожке у замка выровняла дыхание.       Приблизившись к замку, она заметила в стороне темный силуэт. Прежде чем она успела испугаться, он двинулся навстречу и резко произнес голосом Тома Риддла: — Что ты здесь делаешь?       Что-то в тоне этого вопроса заставило Табиту насторожиться и снова зажечь лампу. Открывшаяся картина оказалась неожиданной, почти нелепой: Риддл, обычно безупречно прилизанный, выглядел непривычно взъерошено. Волосы были растрепаны, мантия сбита, словно он ползал на коленях, а в его фигуре чувствовалась напряженность, плохо сочетающаяся с обычной сдержанностью. К подолу и коленям прилипли перья напоминавшие куриные.       «Он что, лазил в курятник?» — мелькнуло у нее в голове. Словно прочитав ее мысли, Риддл сунул руку в карман. Движение было быстрым, отработанным, и не оставляло сомнений в том, что именно он там искал. — Профессор Сайкс знает, что я вне гостиной, — ответила она, стараясь сохранить голос ровным. — У меня есть разрешение. Риддл задержал на ней взгляд на долю секунды дольше, чем было необходимо, после чего медленно вынул руку из кармана.       «Он что, всерьез собирался проклясть меня за то, что я застала его за кражей яиц?» — подумала Табита. Мысль оказалась настолько нелепой, что почти ее развеселила. Почти. Потому что, судя по выражению его лица, вариант с проклятием он действительно рассматривал — и, возможно, еще не до конца отказался от этой идеи. Неужели он действительно собирался применить заклинание — здесь, сейчас, — из-за… чего? Из-за курятника? Он всерьез допускал, что она пойдет и станет докладывать преподавателям, что староста Слизерина занимается ночными вылазками в поисках дополнительных источников протеина? Прежде чем ситуация окончательно свернула в совсем уж странное русло, Табита решила перенять инициативу на себя. — Думаю, нам стоит прояснить обстоятельства, — сказала она ровно. — Профессор Сайкс поручила мне инвентаризацию и дала разрешение на вечернюю работу в теплицах. Я возвращалась в замок, но заблудилась в сумерках. Видишь ли, я еще не выучила все окрестности. Она сделала паузу, давая ему возможность принять правила игры. — Мне повезло, что я встретила старосту, патрулировавшего территорию. Тебя, Том. И ты согласился проводить меня до гостиной. Риддл смотрел на неё несколько секунд. Было очевидно: он оценивает, насколько ловко она избавила его от необходимости объяснить.. что бы то ни было. Затем он едва заметно кивнул. — Ты всё правильно поняла. Стало ясно: лишних вопросов больше не будет. Ни у него, ни у неё.