Money Power Glory

      Все следующее утро Табита без малейших угрызений совести провалялась в постели. Когда она все-таки заставила себя встать и, приведя лицо в порядок, проверила сохранность серебристого волоса в кармане мантии, её уединение было бесцеремонно нарушено. Друэлла Розье, только что вернувшаяся с завтрака, толкнула дверь в её спальню и бросила конверт на измятое одеяло. — Фоули, мы тебе не почтовые совы, — процедила она, окинув Табиту взглядом, в котором читалось явное пренебрежение. — Будь добра в следующий раз сама забирать свою корреспонденцию.       Табита промолчала, дожидаясь, пока за Розье захлопнется дверь. Она нетерпеливо вскрыла письмо. К счастью, оно было не от того, кого она опасалась больше всего.       Дорогая мисс Фоули,       Благодарю Вас за письмо. Признаться, я не ожидал получить ответ так скоро, ведь сейчас многие избегают переписки, если она не продиктована необходимостью. Тем отраднее встречать людей, которые еще считают письмо способом думать вслух.       Полагаю, будет справедливо сказать несколько слов о себе, раз уж я позволил себе обратиться к публике через объявление. Меня зовут Микеланджело Борджин. Моя семья по происхождению итальянская, осела в Британии несколько поколений назад. Отец мой владеет лавкой древностей и редких магических предметов «Борджин и Берк» на Ноктюрн-аллее — возможно, Вы слышали это название, хотя в вашем возрасте, вероятно, туда не заходят без нужды. Наше дело старое, непростое, но я с детства привык иметь дело с вещами, которые требуют уважения не меньше, чем люди.       Сам я сейчас далеко от Лондона — обстоятельства фронта, увы, властны над всеми. Места, где я бываю, меняются слишком часто, чтобы о них стоило писать, но в одном Вы совершенно правы: мысль о защищенных стенах Хогвартса в наши дни действует успокаивающе, даже на тех, кто давно вышел из школьного возраста. Замок велик и стар. Смею предположить, он уже начал открывать Вам свои секреты — те, что являются лишь по необходимости. У каждого, кто там живет, рано или поздно появляется чувство, что в этих стенах есть место, ждущее именно его. Мне любопытно, как новая пара глаз видит старые истины. Быть может, я смогу рассказать Вам о свойствах некоторых вещей, если Вы опишете мне их знакомые черты. С уважением и признательностью за Ваше письмо, Микеланджело Борджин       Письмо был, определенно, весьма загадочным, несмотря на всю показную открытость. Табита перечитала его дважды и отложила с нарастающим раздражением. Что-то в нем было не так. Борджин писал вежливо, ровно, без очевидных намеков, и все же у нее оставалось ощущение, что половина смысла проходит мимо. Эти его «места, которые открываются тем, кому нужны» — что это вообще значит? Метафора? Или он имеет в виду что-то конкретное? Она не любила чувствовать себя глупой, а в последнее время это ощущение стало её постоянным спутником.       И какова вероятность? Она наугад выбрала объявление, потому что оно показалось ей наименее отталкивающим, и случайно напоролась на сына владельца «Борджин и Бёрк», той самой лавки на Ноктюрн-аллее, о которой даже в Хогвартсе ходили слухи. Совпадение? Или мир магической аристократии настолько тесен, что из него невозможно вырваться?       На секунду мелькнула мысль: у нее есть волос единорога, а у него — семейное дело по скупке редкостей... Но идея была тут же отброшена. Во-первых, она понятия не имела, кто он на самом деле. Письмо — это просто слова. Он мог быть кем угодно: мошенником, провокатором, человеком, который выуживает информацию для каких-то своих целей. Во-вторых, даже если он тот, за кого себя выдает, — он на фронте. Какая торговля? Пока его ответ дойдет, пока она отправит свой, пройдет неделя, две, месяц. А волос нужно продать сейчас, не через месяц. И в-третьих, она не собиралась доверять человеку, чье письмо оставляло у нее чувство, будто ее аккуратно прощупывают.       Она убрала письмо в карман и уставилась в потолок. Ответить стоило, но осторожно. Без упоминания добычи.       К обеду бодрящий адреналин ночной эскапады окончательно испарился, оставив после себя лишь тревогу и пустоту. То, что в моменте казалось почти гениальной затеей, на деле обернулось чем-то подозрительно похожим на пшик. Редкий магический ингредиент — вещь ценная, но ценность эта стремительно теряет смысл, если ты не можешь его ни продать, ни даже безопасно показать кому-либо.       Табита даже попыталась подойти к делу методично и пролистала газетные объявления, хранящиеся в библиотеке, надеясь обнаружить хоть какой-то спрос. Результат оказался… познавательным, но не в том смысле, на который она рассчитывала. К ее некоторому удивлению, среди объявлений, касающихся окрестностей Хогсмида, нашелся некий предприимчивый человек, предлагавший яд акромантула и змеиные шкуры, с деловитой припиской о том, что залог следует высылать на местную почту «до востребования».       Вот тебе и тихая шотландская глушь. Впрочем, если подумать, близость к Запретному лесу многое объясняла — видимо, не у нее одной была предпринимательская жилка. Идею дать собственное объявление Табита отвергла почти сразу: слишком заметно, слишком рискованно, слишком много шансов привлечь внимание именно тех, чье внимание ей было совершенно не нужно. В сухом остатке ситуация выглядела удручающе просто: она застряла. Причем застряла не где-нибудь, а в тупике, который сама же себе и устроила.       Именно способы выбраться из этого тупика она и перебирала в голове, сидя под плакучей ивой неподалеку от озера. Было прохладно, но холод был милосерднее общества сокурсников в подземельях. Солнце уже садилось, и воздух пах влажной землёй и дымом от костра, который кто-то развел у хижины лесника. Жослен-Армель, которого она случайно встретила по дороге из библиотеки, молча сидел рядом и что-то рисовал в блокноте. — Можно задать тебе странный вопрос? — спросила Табита, не отрывая взгляда от темной воды. — Мои любимые, — отозвался он, не переставая рисовать. — В Хогвартсе играют? Жослен-Армель на секунду замер. — Играют во что? — Во что-нибудь на деньги. Пауза была короткой, но достаточно красноречивой, чтобы Табита поняла: он решает, как именно ответить. — А с чего такой внезапный интерес? — спросил он, и в его голосе не было подозрения — скорее ленивое любопытство, с которым кошка может наблюдать за чем-то потенциально занятным. Львы как-никак тоже кошки, просто большие, подумалось ей... Табита пожала плечами: — Просто слышала кое-что. И стало любопытно, насколько это… организованно. — «Организованно», — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Какая прелестная формулировка. Он откинулся назад, опираясь ладонями о камень. — Скажем так, — начал он, — в Хогвартсе есть люди, которые считают, что квиддичный матч интереснее, если на кону что-то кроме факультетских очков. И есть люди, которые предпочитают карты. И есть те, кто ставит на вещи куда менее очевидные. — Например? — Например, сколько раз за ужином Слагхорн упомянет своих знаменитых знакомых. Или кто первым разрыдается на уроке у Меррисот. Или… — он сделал неопределенный жест, — …доживет ли мандрагора Финча до конца недели. Табита хмыкнула. — И это приносит серьезные деньги? — Зависит от круга. — Он посмотрел на неё в упор, прищурившись. — Ты спрашиваешь как сторонний наблюдатель или как человек, которому срочно нужно войти в долю? Табита выдержала его взгляд. — Пока — как человек, который изучает правила местной игры. — «Пока», — повторил он с легкой улыбкой. — Мне нравится это «пока». Он помолчал, разглядывая ее с выражением, которое сложно было трактовать иначе, чем оценивающее. — Есть кое-что в пятницу, — сказал он наконец. — Ничего грандиозного. Карты, немного вина, которое кто-то протащил из Хогсмида, и компания, которая умеет не задавать лишних вопросов. Если хочешь посмотреть — могу провести. — Просто посмотреть? — Для начала, — ответил он. — А дальше — как пойдёт.

***

      Всю следующую неделю Табита жила в режиме двойного зрения. Внешне она стала примерной студенткой: вовремя являлась на лекции, безупречно конспектировала «Историю магии» и проводила вечера в теплицах, создавая видимость кипучей инвентаризации. Но внутренне она превратилась в живой радар, настроенный на частоту, которую обычные ученики просто не замечали. Ей нужно было знать всё о пятничной встрече, при этом не задав ни одного прямого вопроса, который мог бы выдать её нужду.       Она начала с наблюдений, и результат не заставил себя ждать. Быстро стало ясно: Слизерин в этот круг не вхож. Возможно, дело было в вековой вражде, а возможно — в том, что её сокурсники играли слишком грязно. Это её пугало и успокаивало одновременно. Она шла на вражескую территорию без права на ошибку, но никто не ожидал увидеть «змею» там, где собираются львы.       Она начала наблюдать за Гриффиндорцами старших курсов. Табита подмечала тех, кто во время завтрака лихорадочно обменивался короткими записками, и тех, кто после отбоя не спешил в спальни, задерживаясь у портрета Полной Дамы с характерным блеском в глазах. Этот блеск невозможно было спутать с предэкзаменационным мандражом — так блестят глаза у тех, кто поставил на кон больше, чем может позволить себе потерять.       Через Жослена, осторожно закидывая удочки во время их внеклассных встреч, она узнала о «Правиле Тишины». В местном клубе не жаловали магическое жульничество. Заклятия «Ясного взора» или крапленые чарами карты карались немедленным изгнанием и — что хуже — долговой ямой, из которой в Хогвартсе не было выхода. Это давало Табите шанс. У неё не было магических навыков, чтобы хитрить, но у зато была холодная голова и опыт наблюдения за отцом, который проигрывал и выигрывал целые состояния с одинаково непроницаемым лицом.       К вечеру четверга разведка была завершена. Табита Фоули была готова войти в комнату, где её никто не ждал, и перевернуть доску, на которой еще не начала играть. Она не знала только одного: хватит ли ей самообладания, когда она выложит на сукно свою единственную надежду.       Место встречи оказалось не просторным залом, а расширенным чуланом на четвертом этаже, спрятанным за пыльным гобеленом с танцующими троллями. Внутри было тесно; пахло огарками свечей, вековой пылью и чем-то сладковато-терпким, напоминавшим дешевое виноградное сусло. На полу лежал потертый ковер, явно «позаимствованный» из чьей-то гостиной, а в центре высился низкий столик, вокруг которого уже расположились пять человек. Жослен-Армель вошел первым, Табита скользнула следом. — Это Табита, — бросил он, не утруждая себя светскими любезностями. — Она со мной.       Несколько голов синхронно повернулись в ее сторону. Лица были в основном незнакомые — все на курс, а то и два старше ее, все гриффиндорцы, судя по небрежно расстегнутым мантиям с красно-золотой подкладкой. Один из них, широкоплечий парень с веснушками и скептическим выражением лица, кивнул: — Новенькая из Франции? — Из Франции, — подтвердила Табита. — Умеешь играть? — Научусь.       Ответ показался им достаточным. Веснушчатый хмыкнул и вернулся к тасованию колоды. Прежде чем кто-либо сел за стол, девушка с короткой стрижкой и чернильным пятном на манжете встала и вытащила палочку. — Для новенькой объясняю, — сказала она деловым тоном. — Мы даем обет. Ничего из этой комнаты не выходит наружу. Ни имена, ни ставки, ни кто сколько проиграл. Простое заклятие: нарушишь — язык отнимется на сутки, а мы сразу узнаем, кто именно не умеет держать рот на замке. — Звучит разумно, — согласилась Табита. — Это не больно, — вставил Жослен-Армель, — но невероятно унизительно. Я видел последствия.       Девушка обошла всех по кругу. Каждый по очереди прикасался палочкой к ее руке и произносил короткую формулу. Когда очередь дошла до Табиты, она повторила слова без малейшей запинки. Легкое, почти электрическое покалывание прошло по языку и бесследно растаяло. — Добро пожаловать в клуб, — пробасил веснушчатый.       Игра называлась «Мракоборец» — гибрид покера и плюй-камней, где исход зависел не столько от удачи, сколько от умения блефовать и считать вышедшие карты. Правила Табите объяснили на бегу, явно надеясь на её скорый проигрыш. Ставки поначалу были скромные: сикли, мелкие безделушки, чья-то помятая шоколадная лягушка, перо с претензией на фениксовое (но явно крашеное). Табита следила за игрой, запоминала манеры игроков, отмечала, кто блефует открыто, а кто — тихо и расчетливо.       Жослен-Армель играл с тем же изяществом, с каким делал все остальное. Он не выигрывал много, но и не проигрывал, словно его больше интересовал не куш, а сам процесс. Веснушчатый, во фамилии Прюэтт, хоть и рисовался, но под конец каждой партии начинал нервничать, и из-за этого выдавал себя.       К третьему кругу Табита почувствовала, что понимает механику достаточно, чтобы не позориться. К пятому — что у неё идет масть, к шестому — что если она хочет получить реальные деньги, а не гору бесполезного хлама, то играть на сикли бессмысленно. К тому же, роковой поход в Хогсмид был уже на этих выходных, а значит, это ее последний шанс. Она положила карты на стол рубашкой вверх и сказала: — Хочу поднять ставку. Прюэтт вскинул голову. — На сколько?       Табита медленно достала из внутреннего кармана небольшой бумажный сверток, перевязанной ниткой. Когда она развернула его, на ладони, освещенный дрожащим пламенем свечи, замерцал волос тонкий и серебристый волос единорога. За столом воцарилась тяжелая тишина. — Это настоящий? — выдохнул кто-то. — Да. — Откуда он у тебя? Табита посмотрела на спросившего прямо и холодно. — Мы же дали обет, — сказала она. — Значит, это не имеет значения. Пауза затянулась. Прюэтт медленно кивнул. — Справедливо. Жослен-Армель смотрел на нее с выражением, которое она не могла прочитать до конца — то ли одобрения, то ли предупреждения, то ли просто интереса. — И на сколько ты его оцениваешь? — спросила девушка с чернильным пятном. — Сто галеонов, — отрезала Табита. — Это ниже рынка, но я здесь, чтобы играть, а не торговаться. Снова тишина. Прюэтт откинулся назад и присвистнул. — Ну, — сказал он, — теперь точно интересно. Он не спешил соглашаться. Перевёл взгляд с волоса на Табиту, потом на остальных. — Сто галеонов — это не мелочь. У кого есть чем крыть? — У меня пятьдесят, — лениво отозвался кто-то слева. — Тридцать, — добавила девушка с чернильным пятном. — Десять и вот это, — широкоплечий парень выложил на стол серебряную брошь, — зачарованная, между прочим. Жослен-Армель не двигался, буравя Табиту взглядом. Прюэтт побарабанил по столу. — Ладно. Соберём банк. Но правила простые: если ты проигрываешь — волос уходит нам. Если выигрываешь… — он оглядел остальных, быстро прикидывая, — забираешь всё, что на столе. Включая эквивалент. — Эквивалент? — переспросила Табита. — У нас нет сейчас сотни галеонов наличными, — сказал он. — Но есть долговые жетоны. Суммарно выйдет примерно… — он прищурился, прикидывая в уме,— восемьдесят. Табита чуть наклонила голову. — «Примерно»? — Семьдесят восемь… восемьдесят два… около того, — пожал плечами он. — Мы округлим до восьмидесяти. Честная игра.       Табита чуть наклонила голову, делая вид, что сомневается. Решившись наконец, она однословно ответила: — Подходит.       Она не стала спрашивать, почему не сто, и даже не попыталась торговаться. Это не осталось незамеченным: Жослен-Армель чуть сузил глаза, наблюдая за ней внимательнее прежнего. Ошибка.       Карты были розданы заново. Шуршание колоды прозвучало особенно отчётливо в наступившей тишине. Воздух в тесной комнате стал плотнее, словно кто-то уменьшил пространство ещё на пару футов. Табита взяла карты, задержала на них взгляд ровно настолько, чтобы это выглядело естественно, и спокойно положила их обратно. Ни тени реакции. — Начинаем, — скомандовал Прюэтт.       Первый круг ставок прошёл под знаком осторожности. Никто не хотел вылететь сразу: осторожные ставки, короткие взгляды, едва заметные жесты. Табита поддерживала, не повышала, не сбрасывала. Ее лицо было спокойным, почти скучающим. На втором круге она позволила себе «ошибиться»: слишком резко бросила жетон и тут же сконфуженно прикусила губу. — Простите, — пробормотала она. — Я ещё путаюсь в номиналах.       Кто-то насмешливо усмехнулся, и напряжение немного спало. Игроки решили, что слизеринка просто переоценила свои силы.       Третий круг изменил тон игры. Толстощекий мальчик, сидевший от нее по правую руку, чья имя она благополучно забыла (а может, он и не представился?) начал агрессивно давить: его ставки стали выше, движения — резче. Он играл против неё, не скрывая этого. Табита посмотрела на свои карты, затем на банк, и на мгновение задержала взгляд, словно пересчитывая шансы. — Похоже, я переоценила руку, — тихо сказала она. — Может, мне лучше выйти? — Оставайся, — он быстро перебил ее, даже слишком быстро. — Играем дальше.       Он поднял ставку. Остальные последовали за ним. Табита выждала секунду, две… И кивнула. — Хорошо.       К четвертому кругу Табита начала играть роль «неуверенного новичка» в полную силу: она чуть чаще моргала, на секунду задерживала руку над столом, а однажды неловко уронила карту, вынужденно наклонившись за ней. — Осторожнее, — бросил кто-то с лёгкой насмешкой.       Она коротко кивнула, будто принимая замечание. Только Жослен-Армель не отвёл взгляда, наблюдая за ней слишком внимательно. К пятому кругу банк стал весомым. Металл тихо звенел при каждом движении, жетоны ложились друг на друга с сухим стуком. Восемьдесят галеонов. Ее сосед резко поднял ставку. — Идёшь или нет? — нажал толстяк.       Табита посмотрела на него — растеряно, почти испуганно — и на мгновение замерла, словно всерьёз колебалась. — Я… Это глупо, — выдохнула она, потянувшись к картам, словно желая сбросить. Но в последний момент замерла, глубоко вздохнула и добавила: — Ладно. Иду. — Наконец-то, — оскабился парень. — Вскрываемся, — сказал Прюэтт.       У толстяка была сильная комбинация, стрит, так что он уже начал победно улыбаться, у Прюэтта — две пары. У остальных — ничего стоящего. Табита открыла свои карты последней. В комнате стало так тихо, что было слышно, как оплавляется воск на свече. — Ты шутишь… — прошептал кто-кто.       Фулл-хауз. — Ты… — Прюэтт нахмурился, не веря своим глазам — ты же собиралась сбрасывать. — Да, собиралась. — отозвалась Табита. — Ты нервничала. — Немного. — Ты роняла карты. Допускала ошибки. Она склонила голову набок, и в её взгляде больше не было ни капли растерянности. — У всех бывает. — Ты всё это время врала нам в лицо. Табита спокойно собрала банк, не спеша, аккуратно выравнивая жетоны. — Мы за этим и сели за стол, — ответила она. — Иначе было бы скучно. — Напомни мне никогда не ставить против тебя ничего важного, — тихо усмехнулся Жослен-Армель. Табита подняла на него взгляд, и ровно на секунду ее выражение стало совершенно пустым. — Уже поздно, — мягко сказала она.

***

      Суббота расцвела над Хогвартсом ослепительным, почти неуместным золотом. После удушливой атмосферы подземелий и винных испарений в карточной комнате, этот день казался декорацией к дешевому спектаклю о беззаботной юности. Воздух был прохладным, но солнце грело по-настоящему, заставляя студентов скидывать тяжелые мантии и подставлять лица свету.       Табита шла в плотной толпе учеников, направляющихся к Хогсмиду. Она старалась дышать в такт общему движению, имитировать легкую походку девушки, которая мечтает лишь о сливочном пиве и новых перьях. Но тяжесть в правом кармане — тугой кошель с выигранными галлеонами и крошечный сверток с оставшимся волосом единорога — жгла ей бедро сквозь ткань платья. Она рассчитала всё: пятьдесят галлеонов наличными и волос, рыночная стоимость которого легко покрывала оставшиеся тридцать. Это был её выкуп, билет в новую, очищенную жизнь. — Знаешь, Фоули, если ты будешь смотреть на дорогу с таким видом, будто идешь на собственную казнь, люди начнут что-то подозревать.       Табита вздрогнула. Рядом, подстроившись под её шаг, шел Жослен-Армель. На нем была легкая куртка, воротник рубашки небрежно расстегнут, а в руках он вертел яблоко. Он выглядел воплощением того самого беззаботного Хогсмида, от которого Табиту тошнило. — Я просто не выспалась, — бросила она, не глядя на него. — Карты — утомительное занятие. — О да, особенно когда вычищаешь карманы половины Гриффиндора, — он откусил яблоко и весело зажмурился. — Прюэтт до сих пор пытается понять, в какой момент он стал банкротом. Ты была великолепна, Табита. Холодная, как лед в стакане виски. — Это был просто азарт. — Не лги тому, кто видел твои глаза в тот момент, когда ты вскрылась. Там не было азарта. Там был расчет.       Они вошли в деревню. Хогсмид бурлил. Из кондитерской «Сладкое королевство» доносился густой, приторный запах карамели и шоколада, перемешиваясь с ароматом свежего эля из «Трех метел». Толпы студентов в разноцветных шарфах перетекали из лавки в лавку, их смех заполнял узкие улочки, отражаясь от выбеленных стен домов. Жизнь здесь казалась нормальной, мирной, словно где-то там, за пределами Шотландии, не горели города. — Куда направимся? — спросил Жослен, по-хозяйски приобнимая её за плечи, чтобы пропустить мимо стайку визжащих первокурсников. — Предлагаю начать с пива. Тебе нужно смыть этот привкус слизеринской серьезности. — Мне нужно в магазин канцелярии, — соврала Табита, осторожно высвобождаясь из-под его руки. — У меня закончились чернила, а завтра нужно писать эссе для Слагхорна. — Я подожду. Мне тоже не помешало бы обновить запасы пергамента. Мой блокнот почти полон.       Табита почувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Он был слишком внимателен. Слишком добр. В мире, где за ней охотились, искреннее дружелюбие Жослена казалось ловушкой.       Они зашли в лавку перьев. Внутри было тихо и пахло сургучом. Пока Жослен увлеченно рассматривал наконечники из совиных перьев, Табита делала вид, что выбирает оттенок чернил, лихорадочно соображая. Станция находилась на окраине, в десяти минутах ходьбы. Ей нужно было всего пять минут одиночества. — Знаешь, — она обернулась к нему, изображая внезапное смущение, — мне нужно зайти в аптеку за специфическими… женскими вещами. Тебе будет скучно там стоять. Жослен замер с пером в руке. На его лице промелькнула тень понимания, смешанная с легкой неловкостью. — А, — он кашлянул. — Понимаю. Тогда встретимся в «Трех метлах» через полчаса? — Через час, — отрезала она. — Хочу еще заглянуть в книжный.       Он кивнул, улыбнувшись своей обезоруживающей улыбкой, и Табита, не теряя ни секунды, выскользнула из лавки. Она не пошла в сторону аптеки. Свернув в узкий переулок между почтой и жилым домом, она прибавила шагу.       Чем дальше она уходила от центра деревни, тем тише становилось. Шум толпы сменился свистом ветра в голых ветвях деревьев. Железнодорожная станция Хогсмида в это время года выглядела заброшенной. Платформа была пуста, рельсы уходили в серую дымку гор, а маленькое здание вокзала казалось вымершим. Табита вошла в зал ожидания. Шаги гулко отдавались от плиточного пола. У дальней стены располагались ячейки хранения — старые, окованные железом ящики, предназначенные для багажа студентов.       Её ячейка была под номером двадцать семь. Тот самый номер, указанный в письме. Руки мелко дрожали. Она достала кошель. Галлеоны внутри звякнули — этот звук показался ей оглушительным в пустом зале. Следом она вытащила сверток. Тонкий серебристый волос единорога выглядел почти святым в этой запыленной комнате. Она положила всё это в темный зев ящика. «Вот и всё. Я купила себе еще немного времени», — подумала она.       Она вышла на платформу, чтобы перевести дух и вернуться в деревню кружным путем, но застыла. У края платформы, прислонившись к деревянному столбу, стоял Жослен-Армель. Он не прятался — он просто смотрел на горы, лениво черкая что-то в своем блокноте. Похоже, он просто ушел из лавки раньше и решил прогуляться там, где меньше народа. Увидев её, он удивленно поднял бровь. — Табита? А я думал, ты в аптеке на другом конце деревни. Любишь индустриальные пейзажи? Ложь рассыпалась. Табита замерла, её сердце колотилось в горле. Жослен захлопнул блокнот и медленно подошел. — Знаешь, этот вокзал — единственное место, где можно спокойно порисовать в субботу, — сказал он, но взгляд его был слишком внимательным. — Но ты... ты выглядишь так, будто только что спрятала тело в один из этих ящиков. — Я решила проверить расписание поездов, — быстро ответила она. — На каникулы. — В Лондон? — переспросил он, подходя ближе. — Там сейчас небезопасно. Магловские бомбы не разбирают, волшебник ты или нет. — Везде небезопасно, Жослен. Просто в Лондоне это очевиднее. — Расписание висит у входа, — он мягко указал пальцем в сторону двери. — А ты вышла из секции хранения багажа.       Табита почувствовала, как по спине пробежал холод. Он не следил за ней специально, но его гриффиндорская прямолинейность была опаснее любой слежки. Он просто оказался в ненужное время в ненужном месте и сопоставил факты. — Жослен, не лезь не в свое дело, — отрезала она, стараясь вернуть себе голос аристократки.       Он остановился в паре шагов от неё. В зале пахло озоном и старым железом. — Табита, — он произнес её имя непривычно серьезно. — Ты можешь мне не доверять. Я гриффиндорец, я шумный, я лезу не в свое дело. Но я не слепой. Ты в беде?       На мгновение ей захотелось всё рассказать. Рассказать о шантаже, о пустом сейфе в Гринготтсе, о волосе единорога, который она только что отдала неизвестно кому.  — У меня всё под контролем, Жослен, — ответила она, и её голос был тверд, как гранит стен замка. — Пойдем. Ты обещал мне сливочное пиво.       Он долго смотрел ей в глаза, пытаясь найти там хоть щель, сквозь которую можно было бы пробраться внутрь её тайны. Но Табита Фоули была мастером возведения стен. — Как скажешь, — наконец легко отозвался он, снова превращаясь в прежнего беззаботного Жослена. — Но учти, я выпью две кружки. За твой счет. Раз уж ты теперь богатая наследница гриффиндорских золотых запасов.       Они вышли из здания вокзала. Солнце всё так же ярко светило, Хогсмид всё так же шумел, а в кондитерской всё так же пахло сахаром. Но для Табиты этот сахар стал горьким. Она шла обратно в толпу, чувствуя, как за её спиной, в ячейке номер тридцать четыре, остается часть её жизни, а впереди, в холодном замке, её ждет нечто куда более опасное, чем любой шантажист. — Посмотри, какая очередь в «Три метлы»! — воскликнул Жослен, указывая на толпу. — Придется прорываться с боем. — Прорывайся, — ответила она, заставляя себя улыбнуться. — У тебя это хорошо получается. Она шла рядом с ним, смеялась невпопад и кивала знакомым, но её взгляд постоянно возвращался к лесу, черневшему на горизонте. 

***

      Табита ждала начала занятия по Зельеварению, когда рядом с ней неожиданно опустился кто-то еще. Это само по себе заслуживало внимания, ведь ей с первых дней определили роль факультетской парии, и избегали садиться с ней за одну парту. Табита повернула голову.       Рэйналф Лестрейндж — Рэй, как его звали почти все — непринужденно устроился рядом с ней, и принялся раскладывать свои вещи. Она попыталась вспомнить, приходилось ли им уже общаться, но в голову не приходило ничего, кроме воспоминания о том злополучном завтраке, во время которого она получила первую весточку от своего доброжелателя.       «Вот даже как», — подумала Табита. — «Делегирование». Где-то через пару рядов сидел и сам Том Риддл, и, разумеется, даже не смотрел в их сторону. — Табита, — сказал он без вступления, — тебе доводилось видеть единорогов?       Вопрос прозвучал прямо, без намёков на шутку. Очевидно, ее расчет на то, что клятва в клубе любителей карточных игр действительно защитит ее от утечки информации, не оправдался. — Конечно, доводилось, — ответила она, решив, что игра в дурочку может сработать. — Я обожаю единорогов. Знаешь, именно благодаря им мои родители в свое время удостоверились, что я волшебница! Рассказать? — Правда? Расскажи, пожалуйста. — Лестрейндж, сначала растерявшийся, быстро включился в предложенную игру. — О да, это целая история. Видишь ли, у меня очень долго не происходило выбросов стихийной магии, как у остальных детей. Только когда мне было десять, кажется, лет, и мы семьей пошли в гости к нашему соседу, у которого была невероятная коллекция произведений искусства: скульптуры, картины, гобелены... — Гобелены? — приподнял бровь Рэй.              Тот факт, что соседом был сквиб, к тому же еврей по происхождению, Табита решила упустить из рассказа. С началом войны, он, надеясь на протекцию и защиту, подарил множество экспонатов из своей коллекции ее отцу, но беднягу все равно расстреляли маглы. — Именно так, и больше всего мне нравились эти самые гобелены. Или шпалеры, если предпочитаешь. У него отдельной комнате были вывешены сразу шесть, все на тему Дамы с единорогом. — продолжала она. — На одном дама держит зеркало, и единорог смотрит в него, как будто проверяет, настоящий ли он. На другом она плетет венок, на третьем играет на маленьком органе, на четвертом пробует драже, на пятом гладит единорога... В общем, как ты наверное понял, каждый из пяти гобеленов отражает одно из пяти чувств, будь то зрение, или осязание, и так далее. — А шестой? — А шестой и есть самым интересным! Он так и остается загадкой для маглов. На нем Дама изображена перед шатром, на котором написано "Мое единственное желание", и достает ожерелье из шкатулки. Десятилетняя я, увидев эти прекрасные гобелены, и услышав объяснения нашего соседа об их тайне, так сильно пожелала ее разгадать, что изображение ожило, а ожерелье превратилось в волшебную палочку! — Забавно, — сказал наконец Рэй тоном человека, который не уверен, что именно здесь забавно, но знает, что реакция нужна.       Табита чуть улыбнулась. «Передай, что хочешь», — подумала она. — «Я, в общем-то, не скрываюсь». Она отвернулась, как будто разговор себя исчерпал.       Слагхорн, пыхтя и разбрасывая вокруг себя оптимизм, велел приступить к приготовлению Зелья Забывчивости. Класс наполнился звоном котелков и стуком ножей. Табита сосредоточенно нарезала корень валерианы, чувствуя на себе боковое зрение Лестрейнджа. Он не торопился. Он ждал, пока шум закипающей воды и общая суета создадут необходимый кокон приватности. — Красивая сказка, — наконец произнес Рэй, аккуратно помешивая свое варево. — «Мое единственное желание». Поэтично. Но в Хогвартсе, Табита, желания обычно принимают более… прикладную форму.       Он на мгновение замер, глядя, как синий пар поднимается над его котлом. — В прошлую пятницу в одном закрытом кружке Гриффиндора всплыл очень любопытный артефакт. Волос единорога. Чистейший, серебристый, будто только что срезанный. Прюэтт и его друзья до сих пор в шоке. Они думают, что ты — сумасшедшая француженка с бездонными карманами. Но мы-то знаем, что твои карманы пусты, не так ли?       Табита не вздрогнула. Она продолжала растирать ягоды омелы в ступке. — Карманы имеют свойство наполняться, Рэй. Особенно если знать, где искать. — Искать — это полдела, — Лестрейндж понизил голос до едва различимого шепота. — Важно, у кого ты берешь карту. Лес — опасное место. Там водятся твари, которые не любят чужаков. И есть люди, которые присматривают за этими тварями. Табита почувствовала, как холодок пробежал по спине.  — Если ты имеешь в виду Хагрида, то он слишком занят своими соплохвостами или что он там еще выращивает, — небрежно бросила она. — Он славный малый, но слишком шумный для моих целей. Единороги любят тишину.       Лестрейндж хмыкнул, и в этом звуке послышалось облегчение. Если она собирается бороться с Риддлом за влияние на Хагрида, значит, она — стихийная аномалия, которую нужно либо устранить, либо приручить. — Хагрид полезен по-своему, — протянул Рэй. — У него есть доступ к интересным вещам. Но он… простоват. Том считает, что рынку не хватает изящества. Такого изящества, которое может предложить девушка, выросшая среди гобеленов и знающая цену «единственному желанию». Табита отложила пестик. Это было оно. Прямое предложение. — Том считает? — переспросила она, наконец повернув к нему голову. — Я польщена, что староста находит время думать о моих талантах между патрулированием коридоров и снятием баллов. — Он думает о многом, Табита. Например о том, что семьдесят восемь галлеонов, которые ты выиграла на прошлой неделе, — это приятная сумма, но она закончится через месяц. А вот канал сбыта редких ингредиентов — это то, что позволит тебе не просто выживать, а вернуть себе тот блеск, к которому ты привыкла в Париже. Значит, они считают, что деньги ей нужны из любви к роскоши. Это хорошо. Рэй накрыл свой котел крышкой и придвинулся чуть ближе. — У нас есть связи. Не только в Лондоне. Ноктюрн-аллея — это лишь верхушка айсберга. Есть коллекционеры, которым нужны вещи, не омытые кровью, а добытые… скажем так, с аристократическим подходом. Волос единорога, слезы феникса, пыльца лунного камня. Том предлагает тебе покровительство. Не Риддл ли скрывается за тем, кто просит залог на хогсмидскую почту? — Взамен на что? — Табита прищурилась. — Процент? Мою лояльность? Или я должна буду отчитываться о каждом шаге в лесу? — Взамен на эксклюзивность. Тебе не придется метаться по Хогсмиду, рискуя попасться на глаза аврорам или учителям. Ты добываешь — мы реализуем. Хагрид поставляет грубое сырье: яд, шкуры. Ты могла бы поставлять… элиту. Чистая прибыль, никакой грязной работы с перекупщиками, никаких азартных игр, чтобы получить кэш.       Очевидно, они решили, что у нее остались какие-то связи с материком... И это был не лучший момент, чтобы указывать им на их ошибку. А проблему по добыче артефактов она будет решать по мере поступления.       Табита бросила взгляд через плечо. Том Риддл в этот момент что-то тихо объяснял Абраксасу Малфою, указывая на учебник. Его профиль казался высеченным из мрамора — холодным и совершенным. Он чувствовал её взгляд, она была в этом уверена. — А если я откажусь? — спросила она. — Если я решу, что сама справлюсь со своими «желаниями»?       Лестрейндж улыбнулся. Это была не добрая улыбка. — Тогда лес станет для тебя очень маленьким, Табита. Прюэтт может внезапно вспомнить о клятве и найти способ её обойти. Профессор Сайкс может обнаружить пропажу в теплицах. А волос единорога в твоей сумке станет не билетом в будущее, а уликой в деле о браконьерстве. Том не любит хаос. Либо ты часть системы, либо ты — помеха, которую система перемалывает.       Табита почувствовала гнев — чистый, обжигающий. Её пытались загнать в стойло, как того самого единорога. Но она также понимала: Риддл предлагает ей защиту от учителей, от министерских проверок и от собственного безденежья. Это была сделка с дьяволом, завернутая в бархат. Но дьявол не имел всей полноты информации, раз считал, что волос единорога до сих пор у нее. — Семьдесят на тридцать, — сказала она вдруг. Лестрейндж моргнул. — Что? — Моя доля — семьдесят процентов. Я рисую своей жизнью в лесу, а вы просто перекладываете галлеоны из кармана в карман. — Пятьдесят на пятьдесят, — отрезал Рэй, и его голос стал жестким. — За риск быть посредником, за связи и за то, что староста Слизерина будет «не замечать» твои ночные прогулки. Это честная цена за безопасность. Табита помолчала, глядя, как её зелье приобретает нужный жемчужный оттенок. — Скажи Тому, что я принимаю предложение. На пробу. И если он думает, что я буду делиться с ним информацией о том, как я добываю ингредиенты — он ошибается. Мои методы остаются моими. — Его интересует результат, а не процесс, — кивнул Лестрейндж, собирая учебники. — Первая партия — через месяц. Мы ждем чего-то столь же впечатляющего, как твой прошлый трофей. Он поднялся, когда прозвенел колокол. — И еще, Табита… — Рэй наклонился к её уху. — Не пытайся играть с Томом в прятки. Он видит в зеркалах больше, чем та Дама с твоего гобелена.       Лестрейндж ушел, не дожидаясь ответа. Табита осталась сидеть у своего котла, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. Она только что продала свою свободу, но купила себе место за столом, где ставки были куда выше, чем в подпольном клубе Гриффиндора.       Она медленно повернула голову. Риддл уже стоял у двери, пропуская вперед других учеников. На мгновение его взгляд — холодный, лишенный всякого выражения — скрестился с её взглядом. Он не улыбнулся. Он лишь слегка наклонил голову, словно принимая вассальную присягу.       «Мое единственное желание», — пронеслось в голове у Табиты. Теперь оно заключалось в том, чтобы не дать этому человеку поглотить себя целиком. Она встала, погасила огонь под котлом и поняла, что настоящая игра только начинается. И, кажется, единственным возможным решением было снова засесть за почтовую переписку. К вечеру школьная сова унесла в неизвестном направлении новое послание:        Дорогой мистер Борджин, Благодарю Вас за ответ и за то, что нашли время представиться. Признаюсь, название Вашей семейной лавки мне знакомо, хотя сама я на Ноктюрн-аллее не бывала. Возможно, это к лучшему — судя по слухам, там легко потратить больше, чем собирался, или приобрести больше, чем хотел. Ваше замечание об итальянских корнях меня заинтересовало. В Шармбатоне, где я прежде училась, было несколько студентов из Италии, и я всегда находила, что они смотрят на магию несколько иначе — менее формально, что ли. Впрочем, возможно, это просто юношеское впечатление. Должна признаться, что часть Вашего письма осталась для меня не вполне ясной. Вы пишете о местах, которые открываются тем, кому они нужны, — и я не уверена, следует ли понимать это буквально или как фигуру речи. Хогвартс, безусловно, полон неожиданностей: коридоры здесь имеют привычку вести не туда, куда собираешься, а двери иногда появляются там, где их раньше не было. Но я склонна объяснять это собственной невнимательностью, а не волей замка. Если же Вы имели в виду что-то более конкретное, я была бы признательна за разъяснение. Не из праздного любопытства — просто не люблю ощущение, что упускаю очевидное. Надеюсь, Ваши обстоятельства позволяют Вам хотя бы изредка отдыхать. С уважением, Табита Фоули