Money Power Glory

Октябрьское небо над Хогвартсом напоминало застоявшуюся лужу — мутное, неподвижное, полное холодной безнадеги. Всю неделю шел проливной дождь, от которого не спасали ни чары, ни тяжелые шерстяные мантии. Шантажист, кем бы он ни был, на время затих, оставив после себя лишь тошнотворный осадок тревоги, который Табита пыталась растворить в бесконечных занятиях. Она сидела в дальнем углу библиотеки, глядя на чистый лист пергамента. Письмо от Микеланджело Борджина, спрятанное в учебнике по «Высшим формам трансфигурации», казалось, жгло ей пальцы даже сквозь бумагу. Секреты, которые открываются лишь при необходимости... — фраза была слишком конкретной для простого иносказания. — Выглядишь так, будто решаешь уравнение с тремя неизвестными, — Альфард Блэк без приглашения опустился на стул напротив. От него веяло чуждым этой библиотечной тишине холодом: он только что вернулся с поля, от его мокрых волос пахло озоном и прибитой дождем травой, а на коленях покоился тяжелый кожаный шлем для квиддича. Табита медленно, с легким стуком закрыла фолиант. — Почти. Пытаюсь понять, почему одни двери в этом замке заперты, а другие — просто невидимы. Альфард улыбнулся, но в этой улыбке промелькнула тень замешательства. Очевидно, он принял ее фразу на свой счет и сразу оглянулся на группу слизеринцев у окна — Друэллаи чем-то перешептывалась с Абраксасом, и её деланный смех долетел до них через книжные стеллажи. Альфард тут же понизил голос: — Слушай... насчет того случая в гостиной. Я не хотел, чтобы это выглядело так, будто я... Ну, ты понимаешь. Табита посмотрела на него в упор. Ей не нужны были его путаные объяснения. Она прекрасно понимала: он стеснялся её перед своими. Бедная родственница с поношенными манжетами никак не вписывалась в блестящий круг чистокровных снобов. — Всё в порядке, Альфард. Социальный статус — это тоже магия. Его нужно поддерживать. — Я вовсе не это имел в виду, — по его лицу было видно, как подступила краска, но он упрямо продолжил: — Наоборот. Я ведь уже говорил тебе, что Фоули и Блэки в родстве... И, между прочим, я писал о тебе родителям. Они находят твое положение... интригующим. Мама будет рада пригласить тебя на каникулы в наш лондонский дом. Родители смогут выступить в качестве посредников, чтобы представить тебя семье. Я имею в виду твоего дядю, Герберта Фоули. Это заявление застало Табиту в расплох. Что может быть нужно старшим Блэкам от нее, раз они решились предложить ей свое покровительство? Неужто они и впрямь верили, что Гриндельвальд захватит Британию? Да и встречаться с экс-министром ей было вовсе не с руки. Впрочем, подумать об этом можно позже — всё равно до зимних каникул из школы её никто не выпустит. Да и в декабре перспектива выехать куда-либо из замка оставалась сомнительной. Международная сеть летучего пороха была заблокирована по указу Министерства еще с начала войны, вместе со строжайшим запретом на использование порталов и трансгрессию. По рассказам, прошлой зимой Хогвартс-экспресс так и остался стоять в депо: высаживать студентов на лондонском вокзале сочли слишком опасным, ведь после наступления темноты в мире маглов начиналась жестокая бомбежка. Если Блэки так уж вознамерятся свести её с семьей, им придется приложить для этого немало усилий... Скомкано поблагодарив Альфарда, Табита сослалась на домашнее задание по Прорицаниям и сбежала из библиотеки. Вечером того же дня она допоздна засиделась в гостиной, обложившись фолиантами по прикладной астрономии. Перед ней лежала натальная карта Тома Риддла — геометрически выверенный кошмар, в котором Марс и Сатурн находились в таком зловещем аспекте, что любой астролог старой школы посоветовал бы юноше немедленно запереться в склепе и не выходить оттуда до конца столетия. Задание профессора Кэмпбелла требовало холодного, академического разбора, но небесные сферы, обычно столь послушные законам гармонии, этой ночью вели себя как сломанный часовой механизм. Табита в сотый раз проверяла положение Плутона. Всё здесь кричало о разрушении, о темной, утробной трансформации, о фатальной предопределенности, но линии двоились перед глазами. Карта Риддла была пугающе пустой — в ней было слишком много ненасытной, хищной воли и слишком мало... того, что можно было бы назвать человеческой жизнью. — Ну же, — прошептала она, прижимая ладонь к горячему лбу. — Покажи мне хоть что-нибудь. Сдавшись, Табита обмакнула перо в чернильницу. Если истина ускользает, ее всегда можно задрапировать красивыми словами — в искусстве создания правдоподобных фасадов она, по крайней мере, преуспела. «Натива ожидает период затяжной нестабильности, выраженный в многочисленных и хаотичных перемещениях», — начала она, криво усмехнувшись. Это звучало достаточно солидно, чтобы скрыть тот факт, что под «перемещениями» она не видела ничего конкретного. «Влияние на умы окружающих будет расти в геометрической прогрессии, достигая пика в моменты великих социальных потрясений». Она откинулась на спинку кресла. Риддл подчинял себе людей так же естественно, как яд проникает в кровь. Для этого предсказания не нужно было обладать даром Кассандры. Внезапно ее охватил странный, лихорадочный азарт — то нервное вдохновение, которое обычно посещает фальсификаторов и заговорщиков. «Относительно аспектов планет в карте мистера Риддла,» — вывела она убористым, изящным почерком, — «нельзя не отметить поразительную гармонию небесных тел, которая, впрочем, граничит с некоторым напряжением. Сильный Плутон в десятом доме недвусмысленно намекает на карьеру, связанную с глубоким преобразованием общественных структур. Вероятно, субъект найдет себя в сфере управления, где его латентный талант к убеждению будет столь же неоспорим, сколь и неизбежен». Табита замерла, кусая кончик пера, чтобы сдержать нервный смех. «Неизбежен» — это было удачное слово. Так говорят о чуме или о крахе империи. «Что касается приватной сферы и путешествий,» — чернила ложились на пергамент ровно, буква к букве, — «ретроградный Меркурий в соединении с куспидом девятого дома предвещает маршруты весьма запутанные и, возможно, лишенные того комфорта, к которому привыкли студенты нашего круга. Звезды сулят мистеру Риддлу знакомство с культурами столь отдаленными, что само их существование может показаться фикцией». — Пишешь мой некролог, Табита? Или просто упражняешься в эпистолярном жанре? Голос прозвучал прямо над её ухом — тихий, шелковистый, лишенный всяких интонаций. Табита не вздрогнула: за полтора месяца в Хогвартсе она натренировалась не реагировать на его манеру вырастать из тени. Том Риддл стоял за её плечом, его взгляд скользил по строчкам эссе с вежливым интересом, который в его случае обычно предшествовал допросу. — Я пишу твое будущее, Том, — ответила она, не оборачиваясьи глядя лишь на его бледное отражение в темном оконном стекле. — Но, боюсь, оно получается слишком масштабным для обычного школьного пергамента. Звезды считают, что тебе будет тесно в Британии. — Как любезно с их стороны, — Том наклонился чуть ниже, и она почувствовала запах его парфюма. — «Глубокое преобразование общественных структур»? Это такой способ сказать, что я устрою революцию? — Это способ сказать, что ты не умеешь оставлять людей в покое, — Табита наконец повернулась к нему, пытаясь не сорваться в грубость — впрочем, не слишком успешно. — А «запутанные маршруты»? — он указал длинным пальцем на строчку о путешествиях. — Звучит так, словно мне суждено окончить свои дни в безвестности, скитаясь по глухим лесам или копаясь в полусгнивших манускриптах на торфяных болотах. — Или работая на министерство, — Табита пожала плечами. — Иногда это одно и то же. Том выпрямился, и в его глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на искреннее веселье. Он знал, что она лжет в каждом абзаце, и она знала, что он это знает. — Продолжай, — милостиво разрешил он, удаляясь к своему столу. — Мне искренне не терпится узнать, что еще мне уготовано. И не забывай о договоренности с Рэем — через две недели мы ждем обещанное. Табита снова склонилась над текстом. Повинуясь какому-то мрачному импульсу, она добавила еще несколько туманных, зловещих фраз о «необратимых союзах» и «пути, пролегающем через холодные, мертвые земли», стараясь придать тексту тот эзотерический, тяжеловесный слог, от которого профессор Кэмпбелл пришел бы в полный восторг. Это было весьма комично: она предсказывала великое, но ужасное будущее человеку, чье настоящее пугало её до дрожи. Она не видела там путешествий или карьеры. Она видела там огромную, расширяющуюся тень, которая рано или поздно поглотит всё, к чему прикоснется. И, возможно, её в первую очередь. «В заключение,» — дописала она, — «следует добавить, что в вопросах партнерства мистеру Риддлу рекомендуется избегать людей с доминирующим влиянием Урана, так как непредсказуемость их реакций может нанести непоправимый ущерб его тщательно выстроенным планам. К сожалению, субъект, скорее всего, проигнорирует этот совет, предпочитая опасные союзы скучному долголетию». Запечатывая свиток каплей тяжелого бордового воска, она подумала, что если бы кто-то попытался составить их совместный гороскоп, Сатурн в нем воздвиг бы глухую, непреодолимую стену. Табита не собиралась с ним воевать — это было бы фатальной глупостью. Если мистеру Риддлу суждено сгореть в огне собственных амбиций, её задача — просто сделать так, чтобы их орбиты никогда не пересеклись.

***

Перед началом матча по квиддичу между Гриффиндором и Рэйвенкло замок гудел, как растревоженный улей. Вестибюль перед Большим залом был переполнен учениками всех факультетов: кто-то спорил о ставках, кто-то пытался достать последние значки с эмблемами команд, кто-то уже в открытую ругался из-за будущего результата. Над толпой лениво плавали зачарованные сине-алые ленты, а снаружи, за высокими окнами тянулся сырой серый туман. Табита стояла чуть поодаль от основной давки, у колонны возле лестницы — именно здесь они условились встретиться с Жосленом. Сотни студентов в разноцветных шарфах стекались к стадиону, и этот шум ее раздражал. Одиночество было её единственным безопасным состоянием, а в толпе, напоминавшей многоголового зверя, она чувствовала себя уязвимой. — Табита! Погоди, Табита! К ней сквозь людской поток быстро пробирался Альфард Блэк — раскрасневшийся после улицы, с растрёпанными ветром волосами и совершенно неприкрыто довольным выражением лица. Он махнул ей рукой раньше, чем вспомнил, что вокруг полно однокурсников. Несмотря на его попытки сближения и предложение о посредничестве, между ними все так же висела неловкость после того, как до Табиты дошли неосторожные слова слизеринцев об их игре в теннис. Но сейчас случай будто сам дал ему железный повод подойти. — Я тебя искал, — сказал он, переводя дыхание. — Точнее… не совсем я. То есть да, я тоже, но вообще это из-за посылки. — Посылки? — Табита слегка изогнула бровь. — Смотри, что нашлось! — выпалил он, тяжело дыша. — Это чистая случайность, почти провидение. Аластор Муди, староста Гриффиндора... ну, ты знаешь, он помогает смотрителю Принглу разгребать завалы в почтовом отделении. Там застряла куча вещей, эта штука валялась у него чуть ли не месяц. Похоже, адрес размыло и сова не долетела до адресата. Муди передал её Поттеру, мы как раз вчера тренировались на поле... в общем, они её вскрыли, чтобы понять, чья она. Он протянул Табите длинный футляр из тёмно-фиолетовой кожи. Толпа вокруг шумела, кто-то громко спорил о новом ловце Рэйвенкло, но рядом с ними будто на миг стало тише. Табита медленно взяла футляр. Пальцы её едва заметно замерли. — Мы поняли, что это твоё, потому что внутри есть надпись, — сказал Альфард. — Прости. Мы не хотели совать нос в чужие дела… «Однако, вы все же всунули» — пронеслось у Табиты в голове. — Всё в порядке, — спокойно ответила она. Она открыла футляр. Внутри лежал старомодный серебряный дорожный несессер — типичная безделушка fin de siècle, покрытая благородной патиной и тонкой гравировкой: отделения для перьев, флаконов духов, писем и мелочей. Серебро слегка потускнело от времени, но крышка была украшена тонким растительным орнаментом и маленькими аметистами по краям. На крышке, среди переплетенных стеблей лилий, четко читалась гравировка: «Табите — на долгую память и ещё более долгую дружбу. С сестринской любовью, Беренис.» Она медленно нажала на защелку. Внутри, под защитным стеклом, была закреплена маленькая фотография. На ней стояли две девушки лет четырнадцати на фоне залитого солнцем виноградника. Одной из них была Табита — младше, но уже почти такая же, как сейчас: холодная, безупречная, удивительно красивая, словно сошедшая с полотен северного Возрождения. Вторая девушка явно была её родственницей. Это было поразительное и жуткое зрелище — их сходство угадывалось сразу: те же удлинённые линии лица, тот же разрез глаз, тот же светлый оттенок волос. Но если Табиту эти черты делали утончённой, то у другой девушки они словно нарушали равновесие. Удлиненный овал лица казался болезненно вытянутым, и черты лица словно спорили между собой — слишком длинный подбородок, слишком резкие скулы, слишком большие глаза. Красота одной странным образом подчеркивала уродство другой. Внешность, собранная из тех же деталей, но лишённая внутренней симметрии. И всё же в её лице было что-то живое и трогательное — особенно рядом с неподвижным совершенством Табиты. Альфард завороженно заглянул через её плечо. — Кто это? — спросил Альфард, завороженно глядя на фото. — Твоя сестра? Она... она выглядит почти как ты. Только... Табита закрыла футляр чуть быстрее, чем следовало. Звук получился сухим и резким. — Да. Моя единокровная сестра, Беренис, — эхом отозвалась Табита, её голос был ровным, как лед на озере. — Спасибо, Альфард. Это очень... своевременная находка. — Муди сказал, там была еще записка, но она размокла, не разобрать, — Альфард замялся, явно желая продолжить разговор, но холодный взгляд девушки заставил его осечься. — Я просто подумал, что тебе будет приятно. Семейная вещь. Она училась в Хогвартсе или в Шармбатоне? — Нет. Ни там, ни здесь. Альфард хотел спросить что-то ещё, это было видно. Он искал безопасный вопрос, не слишком личный, не слишком навязчивый, но так ничего и не придумал. — Красивая вещь, — наконец выдавил он. И Табита неожиданно посмотрела на него внимательнее обычного. — Да, — тихо сказала она. — Очень. Спасибо, Альфард. Их разговор был прерван появлениям нового участника. — Редкая вещица, — раздался за её спиной бархатный голос с мягким французским прононсом. Жослен-Армель уже какое-то время стоял, прислонившись к стене, и с легкой усмешкой наблюдал за ними. Альфард, раздраженный тем, что его, героя минуты, так бесцеремонно игнорируют, нахмурился, кивнул Табите и предпочёл молча удалиться в толпу. — Неприятные воспоминания? — поинтересовался Жослен, подходя ближе. Табита закрыла футляр и убрала его в карман мантии. — Всего лишь воспоминание о семье, Жослен. Наверное, кто-то из знакомых во Франции переправил её в Англию, не зная точного адреса. — Ты никогда не говорила, что у тебя есть сестра, — заметил он, проследив за её движением. — Вы похожи. Как оригинал и первый, не самый удачный набросок. Табита посмотрела на горизонт, где уже собирались тучи. Шум вокруг снова стал слышен: смех, шаги, выкрики ставок на матч. — Да, — наконец выдавила она. — Наверное, похожи. Она снова открыла футляр, на этот раз осторожнее. Табита редко рассказывала о себе. И когда всё-таки начинала говорить, люди обычно понимали, что перебивать нельзя. — Она была моей сводной сестрой по отцу, — сказала Табита. — Мой дед переехал из Англии на юг Франции ещё в конце восемнадцатого века, сразу после крушения Старого порядка, и разбил там плантации. Он был младшим в роду Фоули, аристократическое безделье ему не светило, денег и земель на всех не хватало. Так что пришлось заняться делом вместо благородного вырождения. Жослен-Армель усмехнулся. — Разведение волшебных растений на юге Франции оказалось прибыльнее древней крови? — Значительно. Она чуть опустила взгляд на фотографию. — Мой отец учился в Хогвартсе, потому что дед хотел сохранить английские связи семьи. Потом отец вернулся во Францию и женился очень молодым. Он так же, как и его отец предпочитал коммерцию титулам. Вся его жизнь складывалась замечательно, но они с женой долго не могли иметь детей. Она произнесла это спокойно, почти сухо. — Ходили слухи о проклятии. Такие слухи всегда появляются у чистокровных семей, когда что-то идёт не так. Жослен молча слушал, изучая её профиль. — Шли годы, и они уже были не так молоды. Моя мать отчаялась и ударилось в благотворительность, основала в Экс-ен-Провансе пансион для девушек-сквибов. И там отец встретил одну девушку. Очень молодую, почти ребенка. Она забеременела. Он медленно перевёл взгляд на фотографию. — Беренис. — Да. Всё было бы гораздо проще, если бы не злая ирония судьбы: когда Беренис не было и года, чудом забеременела законная миссис Фоули. Родилась я. Законная наследница. Табита слегка провела пальцем по краю футляра, лежащего в кармане. — Родовая магия — странная вещь, Жослен. Её матери выдавали содержание, но ребёнка не признавали частью семьи. Беренис росла в тени, её готовили к жизни среди маглов. Однако магия внутри неё оказалась сильнее предрассудков, кровь взяла своё. К десяти годам она проявила себя. Её взяли в семью, дали учителей... Когда мы были детьми, между нами всё было проще, чем у взрослых. Нам не было дела до того, кто законный, кто нет. Она была ненамного меня старше. Мы росли вместе, как наследницы одного рода. Отец пытался искупить вину перед ней, ни в чём ей не отказывал. — Вы были близки? — Мы хорошо относились друг к другу. Впервые за весь разговор её спокойствие дрогнуло почти незаметно. — А потом Гриндельвальд начал вербовать людей на юге Франции. Мой отец присягнул ему свою верность, но пытался играть на обе стороны и перехитрить их. Это оказалось плохой идеей. Жослен больше не улыбался. — Они похитили мою мать и Беренис, — тихо сказала Табита. — Пособники Гриндельвальда. Хотели отомстить отцу, припугнуть его. Она закрыла футляр. Щёлкнул серебряный замок. — Их нашли слишком поздно. Это был... финал нашей семейной истории. Несколько секунд Жослен-Армель молчал. Где-то вдалеке раздался оглушительный рёв толпы — команды выходили на поле. Но возле колонны, где они стояли, воздух словно застыл. — Мне жаль, Табита, — негромко сказал Жослен-Армель, и в его голосе промелькнула непривычная для него искренняя мягкость. — Потерять сестру, с которой ты выросла, при таких обстоятельствах… Это глубокая рана. Табита повернула к нему голову. На её лице не было ни тени скорби — лишь холодное, отстраненное спокойствие, от которого Жослену вдруг стало не по себе. — Рана? — переспросила она, и её губы тронула слабая, почти снисходительная улыбка. — Ты не понял, Жослен. Я не скорблю по ней. Жослен слегка нахмурился, всматриваясь в её идеальные черты. — Что ты имеешь в виду? Вы ведь ладили. — Мы ладили, потому что я была вежлива, а она знала свое место, — ровно ответила Табита, глядя сквозь него. — Беренис была милой девушкой. Но она была дочерью сквиба и бастардом. Выродком. Ошибкой и пороком, который мой отец в своей глупой, сентиментальной слабости попытался втащить в наш дом и узаконить. Жослен слегка отстранился, его привычная расслабленная поза мгновенно исчезла. Он ожидал от Табиты цинизма, чисто английского снобизма чистокровных, но услышанное его по-настоящему задело. — Погоди. Ты сейчас говорила о её магии. О том, что кровь взяла своё, — Жослен качнул головой, пытаясь нащупать логику. — Дело в её матери-сквибе? Ты презираешь её за это? Она была твоей сестрой, Табита. В ней текла магия. Ты сама сказала, что сходство между вами пугало. — Сквибы — это несчастье, Жослен. Увядание ветви, драма, если хочешь. Но бастард от сквиба — это уже девиация, — Табита сделала шаг ближе, и в её глазах, обычно безучастных, зажёгся ровный, пугающий огонь фанатичной убежденности. — Незаконнорожденные — это выродки по самой своей сути. Они рождаются из хаоса, из нарушения обязательств, из чужой минутной похоти и предательства. Как может вырасти что-то правильное, сильное и гармоничное из семени, украдкой брошенного в чужую неплодородную почву? Бастарды — это монстры. Даже если внешне они кажутся нормальными, внутри они сломаны еще до рождения. В них нет закона. Нет легитимности. Скрещивание чистой крови с отбросами вроде сквибов рождает уродов — если не снаружи, то изнутри. Они слабы. Они ущербны по определению. То, что Гриндельвальд или его люди сломали её — закономерность. В ней изначально не было стержня. Такие, как Беренис, рождаются, чтобы проигрывать и исчезать, освобождая место для чистых ветвей. — Она была виновата в том, как появилась на свет? — Жослен смотрел на неё с нарастающим изумлением. Его поразила эта логика — холодная, как хирургический нож, и абсолютно извращенная. — Это был выбор твоего отца. — И судьба наказала его за этот выбор руками фанатиков Гриндельвальда, — отрезала Табита, и в её голосе впервые звякнул сухой, безжалостный металл. — Посмотри на её лицо на колдографии. Это же очевидно. Та же структура костей, те же глаза, что у меня. Но всё смещено, всё нарушено. Её существование само по себе было ошибкой. Жослен смотрел на неё, чувствуя, как внутри все кипело. Он привык к высокомерию слизеринцев, к пафосным лозунгам Блэков о «чистоте крови», но то, что изрыгала сейчас эта безупречная, похожая на ангела девушка, было принципиально иным. В словах Табиты не было подросткового бахвальства или пафоса. Она говорила о смерти девушки, с которой делила детство, как о санитарной вырубке леса. Абсолютно искренне, абсолютно безжалостно. — Ты чудовищна, Табита, — тихо, без злости, но с глубоким потрясением произнес Жослен. — Она любила тебя. Она росла с тобой в одном доме, наверняка делила игрушки. И всё, что ты видишь, глядя на её подарок — это ущербность? Ни капли жалости? Ни грамма скорби по сестре? Никакой сестринской привязанности к человеку, который прислал тебе этот подарок? Табита плавно достала фиолетовый футляр, провела тонкими пальцами по серебряной вязи лилий и аккуратно убрала его обратно в карман мантии. Её лицо снова приняло выражение идеальной, фарфоровой маски. Вся страсть исчезла, уступив место привычной вежливой отстраненности. — Подарок красивый. И я буду хранить его в память о её привазанности ко мне. В память того, что ублюдки инстинктивно преклоняются перед законными наследниками, — ответила она, и её взгляд снова стал безупречно-мягким, словно секунду назад она не вскрывала анатомическим ножом свои истинные мысли. — Пойдем на стадион, Жослен. Мы пропускаем начало матча. Она легко повернулась и пошла к выходу, оставляя его стоять у колонны в полном оцепенении.

***

Подол форменной мантии плавно покачивался в такт её размеренному шагу. Табита шла по мощеной дорожке, ведущей из замка к квиддичному стадиону, в плотном потоке студентов. Вокруг неё пестрели синие и алые шарфы, пахло сыростью, прибитой к земле травой и дешёвыми тыквенными пастилками, которыми приторговывали старшекурсники. Она держала спину идеально прямой, подбородок — слегка приподнятым. Со стороны могло показаться, что её мысли заняты исключительно предстоящей игрой. Но внутри неё, прямо под ребрами, скреблось что-то бешеное, грязное и совершенно неуправляемое. Ублюдки инстинктивно преклоняются перед законными наследниками. Собственные слова, сказанные Жослену минуту назад, внезапно вернулись к ней эхом, но теперь они не принесли привычного успокоения. Напротив, они обожгли горло сухой, удушливой яростью. Карман мантии казался неестественно тяжелым. Длинный футляр из фиолетовой кожи точно налился свинцом, он тянул ткань вниз, ломая безупречную линию её силуэта. Он выдавал её. Каждую секунду, что этот предмет находился при ней, он заявлял о существовании Беренис. У подножия холма, где дорожка раздваивалась, уходя к трибунам, Табита резко остановилась. Поток учеников обтекал её, точно речная вода — серый валун. Кто-то толкнул её плечом, пробормотал невнятное «прости», но она даже не повернулась. Её дыхание перехватило. Фарфоровая маска, которую она так тщательно выстраивала перед Жосленом, пошла трещинами. Кожа на лице горела. Табите казалось, что все вокруг — эти глупые, орущие гриффиндорцы, этот проницательный француз, весь этот трижды проклятый замок — смотрят прямо на её карман. Что они видят сквозь ткань дешёвую серебряную безделушку, видят колдографию, видят её позор. Позор её крови. «В замок. Живо», — заколотилось в висках. Она резко развернулась на каблуках, едва не сбив с ног двух первокурсников с эмблемами Рэйвенкло на щеках. — Эй! Ты куда? Матч же сейчас начнётся! — крикнул кто-то сзади, но Табита уже не слышала. Она почти бежала обратно к главным воротам, наступая на полы собственной мантии. Спокойствие исчезло, уступив место животному, лихорадочному упрямству. Ей нужно было избавиться от этой вещи. Не выбросить в озеро — вдруг всплывёт? Не сжечь — серебро не горит в обычном огне, а вызывать Адское пламя прямо в спальне девочек было бы безумием. Да и она бы не сумела... Ей нужно было место. Скрытное, надёжное, куда не сунет нос ни один любопытный Блэк, ни один дотошный Муди и уж точно ни один преподаватель. Она ворвалась в пустеющий Вестибюль. Шум стадиона отсюда казался глухим, доносящимся словно из-под воды. Внутри замка пахло старым камнем и факельным дымом. Табита взлетела по мраморной лестнице, её туфли звонко стучали по ступеням, нарушая торжественную тишину опустевших коридоров. В голове метались варианты, один хуже другого. Тайник в гостиной Слизерина? Нет, там слишком много глаз, девчонки вечно суют носы в чужие сундуки, выискивая чужие секреты. Совятня? Глупо, смотритель Прингл проверяет её каждую неделю. Заброшенный класс на третьем этаже? Эльфы выметают оттуда пыль перед началом каждого триместра. Ей нужно было что-то иное. Пространство, которое принадлежало бы только ей. Табита свернула в галерею четвертого этажа, тяжело и хрипло дыша. Проклятый футляр в кармане бился об её бедро при каждом шаге, точно живое, злобное существо, напоминающее о себе. Она остановилась, чтобы перевести дух возле массивного гобелена с изображением охоты на кабана, и в этот момент из-за поворота, ведущего к библиотечному крылу, бесшумно соткалась высокая фигура. Табита похолодела. Том Риддл шел неторопливо, заложив руки за спину. На его груди идеально ровно поблескивал значок старосты. Идеальная осанка и абсолютно спокойное, непроницаемое лицо делали его похожим на мраморное изваяние, ожившее по недоразумению. Он не должен был быть здесь. Он, как староста и один из самых авторитетных студентов, обязан был присутствовать на трибунах, демонстрируя факультетскую солидарность. Его темные, глубокие глаза остановились на Табите мгновенно, зафиксировав её растрепанный вид, слишком частый подъем грудной клетки и пальцы, судорожно сжимающие ткань мантии поверх кармана. — Табита Фоули, — его голос прозвучал мягко, почти ласково, но от этой мягкости у Табиты по спине побежали ледяные мурашки. — Ты пропускаешь игру. Табита заставила себя выпрямиться. Каждая клетка её тела кричала о том, что перед ней стоит хищник. Риддл видел людей насквозь. Он коллекционировал чужие слабости, как другие собирали редкие монеты или бабочек. Если он поймет, что она на грани паники, если он узнает про несессер... — Мне нехорошо, Риддл, — ответила она, стараясь вернуть голосу прежнюю ледяную тональность, но связки подвели, и конец фразы сорвался на сиплый полушепот. — Головная боль. Из-за тумана. Я иду в подземелья, к себе. Риддл сделал один шаг вперед. Не приближаясь вплотную, но так, чтобы полностью перекрыть ей привычный путь к главным лестницам. Его взгляд медленно опустился к её правому карману, где отчетливо угадывались контуры длинной коробки. На его губах змеилась едва заметная, вежливая улыбка. — О, разумеется. Шотландская погода бывает столь немилосердна к тем, кто вырос в более благодатном климате, — он чуть наклонил голову. — Однако подземелья находятся в противоположной стороне, Табита. Ты поднялась на четвертый этаж. И, судя по твоему пульсу... ты не просто шла. Она почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Он читал её, как открытую книгу. Его дьявольская наблюдательность работала безупречно, как и всегда. Ещё секунда, и он заставит её вытащить футляр. Он посмотрит на Беренис. — Я перепутала повороты, — резко, слишком вызывающе бросила она. — Извини. Мне нужно идти. Она не стала дожидаться его ответа. Резко развернувшись, Табита бросилась в боковой коридор — узкий, темный проход, которым студенты пользовались редко, потому что он ведал к полуразрушенной астрономической галерее. — Фоули, старостам не положено оставлять студентов в недуге без помощи... — долетел ей в спину его ровный, высокий голос, в котором теперь отчетливо слышалась опасная, охотничья насмешка. Табита припустила бегом. Звук её шагов гулко разносился под сводами. Она сворачивала наугад: направо, потом по винтовой лестнице вверх, мимо пустых доспехов, которые неодобрительно заскрежетали ей вслед, затем налево, сквозь пыльную анфиладу комнат, где пахло сухими травами и мышиным пометом. Она бежала так, как не бегала никогда в жизни. Страх быть разоблаченной Риддлом перевешивал всё: её гордость, её манеры, её хваленый самоконтроль. Она петляла, путая следы, точно загнанный лис. На седьмом этаже она, наконец, остановилась, прижавшись спиной к холодной каменной стене напротив огромного, нелепого гобелена, на котором какой-то безумный волшебник безуспешно пытался обучить троллей балету. Табита замерла, вслушиваясь в тишину. Сердце колотилось в ушах так сильно, что заглушало все остальные звуки. Прошла минута. Вторая. Шагов Риддла не было слышно. Ей удалось оторваться. Или он просто решил, что её жалкая суета не стоит того, чтобы пачкать мантию в пыльных коридорах окраин замка. Её затрясло. Настоящая, крупная дрожь крупными волнами покатилась по телу. Табита сползла по стене, тяжело опустившись на корточки, и закрыла лицо руками. Ей было грязно. От мысли, что этот фиолетовый футляр всё ещё с ней, её едва не рвало. — Исчезни, — прошептала она в пустые ладони, чувствуя, как слезы злости закипают в углах глаз. — Пожалуйста, исчезни. Мне нужно место, где я смогу спрятать это навсегда. Мне нужно место, где никто ничего не найдет. Мне нужно место, скрытое от всего мира... Она повторила эту мысль раз. Повторила два, судорожно меряя шагами узкий коридор перед гобеленом с троллями, сжимая кулаки так, что ногти вонзались в кожу до крови. Ей нужно было укрытие. Тайник, который не подчиняется законам Хогвартса, место, куда не доберется ни Риддл, ни память о Беренис. На третьем круге камень за её спиной странно, глухо заскрежетал. Табита резко обернулась, выхватывая волшебную палочку. Прямо в гладкой кирпичной стене, где секунду назад не было ничего, кроме вековой пыли, проступали контуры двери. Дерево было темным, тяжелым, окованным потемневшим от времени железом. Большая, массивная ручка в виде свернувшейся змеи словно приглашала войти. Она колебалась всего секунду. Шум стадиона отсюда не доносился вовсе, коридор был мертв и пуст. Табита протянула дрожащую руку, взялась за холодный металл и потянула дверь на себя. За порогом открылось пространство, от которого у неё перехватило дыхание. Это не был обычный класс или чулан. Это был колоссальный, уходящий в неразличимую вышину собор хаоса. Сводчатый потолок терялся в густой темноте, откуда свисали обрывки старых знамен и сломанные люстры. А внизу, насколько хватало глаз, простирались лабиринты, горы, целые хребты из вещей. Здесь были тысячи, десятки тысяч предметов, которые когда-то принадлежали жителям этого замка. Горы сломанной мебели, штабеля растрескавшихся котлов, тысячи испорченных книг с вырванными страницами, груды рваных мантий, разбитые зеркала, покрытые вековой паутиной, черепа неизвестных существ, склянки с засохшими зельями, которые тускло светились в полумраке фосфорическим светом. Это было кладбище секретов. Гигантская свалка человеческих тайн и неудач. Табита сделала шаг внутрь, и тяжелая дверь за её спиной беззвучно захлопнулась. Здесь пахло пылью, старой бумагой, сухим деревом и едва уловимым, сладковатым ароматом тления — так пахнут вещи, которые слишком долго находились в темноте без человеческого тепла. — О Мерлин... — сорвалось с её губ. Она пошла вперед по узкому проходу между стеной из сломанных стульев и огромным, покосившимся шкафом с треснувшим стеклом. Её шаги здесь казались абсолютно бесшумными, словно само пространство впитывало звуки, не позволяя им нарушать этот вечный покой. Это место было идеальным. Оно было материальным воплощением того, что она так долго искала: абсолютное забвение. Сюда стекалось всё, что люди хотели вычеркнуть из своей жизни, всё, что сломалось, потеряло смысл или принесло боль. Табита остановилась возле массивного, наполовину сгоревшего комода, на котором громоздились стопки пожелтевших свитков. Её взгляд упал на старый, покрытый толстым слоем серой пыли бюст какого-то мрачного волшебника со сколотым носом. Рядом с ним стояла клетка с иссохшим скелетом птицы, а чуть поодаль — тяжелый сундук без замка, забитый ржавыми инструментами. Она залезла в карман и вытащила фиолетовый футляр. Теперь, в этом царстве мусора и забвения, он больше не пугал её. Он выглядел именно тем, чем и являлся на самом деле — ненужным хламом. Осколком чужой, неудавшейся жизни, которой не место в мире чистых линий и законного порядка. Табита медленно открыла несессер в последний раз. Колдография всё так же светилась робкой, слегка виноватой улыбкой на фоне залитого солнцем виноградника. — Ты была ошибкой, — тихо, без прежней ярости, а с глубоким, холодным удовлетворением произнесла Табита, глядя в эти слишком большие, асимметричные глаза на снимке. — Ты родилась в грязи, Беренис. И твоё место — здесь. Среди того, что сломано и выброшено за ненадобностью. Она не стала бережно закрывать защелку. Табита просто швырнула футляр в глубину сундука, прямо на ржавые, покрытые окалиной шестеренки и сломанные пассатижи. Несессер упал с глухим стуком, крышка приоткрылась, но ей было всё равно. Она огляделась по сторонам. Взяв с соседней полки тяжелую, наполовину сгнившую книгу в кожаном переплете — какой-то старый учебник, — она с силой швырнула её сверху, накрывая футляр. Затем потянула за край сломанную портьеру, висевшую на комоде, и та с тихим шорохом обрушилась вниз, погребая под собой и сундук, и книгу, и память о единокровной сестре. Сверху легла плотная, тяжелая пелена серой пыли, мгновенно скрывая следы её присутствия. Всё было кончено. Структура была очищена. Изъян удален. Табита сделала глубокий, свободный вдох. Впервые за весь этот бесконечный день её грудь расширилась полностью, без боли, без ощущения стягивающего корсета. Чувство абсолютной, кристально чистой свободы затопило её изнутри. Она снова была Табитой Фоули — единственной, безупречной, легитимной наследницей своего рода. У неё не было сестер. Не было позорных семейных тайн. Не было прошлого, которое могло бы бросить тень на её будущее. Она повернулась и пошла обратно к выходу, даже не глядя назад. Её шаги стали легкими, уверенными, а лицо снова превратилось в идеальный, гладкий фарфор, на котором не осталось ни единого следа недавней бури. Когда она открыла дверь и вышла в пустой коридор седьмого этажа, замок встретил её тишиной. Матч на стадионе, судя по далекому, едва слышному гулу, всё еще продолжался. Табита аккуратно расправила складки своей мантии, коснулась пальцами волос, проверяя, не выбилась ли какая-нибудь прядь из идеальной прически, и неторопливо пошла к главным лестницам. Теперь она была готова встретить и Жослена, и Альфарда, и даже Тома Риддла. Ей больше нечего было прятать.