Money Power Glory

Конец октября принес в Хогвартс тяжелые, налитые свинцом облака. По утрам холмы вокруг Черного озера тонули в грязно-белой взвеси, и шпили замка прорезали этот туман, точно зубы спящего левиафана. Вместе с непогодой с континента поползли слухи. В Шотландию, до которой война долгое время долетала лишь сухими сводками в «Ежедневном пророке», начали прибывать министерские курьеры с запечатанными сургучом пакетами. На Слизерине, где половина студентов имела родственников или деловые интересы в Европе, атмосфера накалилась до предела. Мальчишки шептались по углам, делясь новостями о продвижении войск Гриндельвальда в Арденнах*; семикурсники угрюмо молчали, понимая, что по окончании Хогвартса их ждет не министерская карьера, а распределение в боевые отряды. Воздух в подземельях Слизерина сделался настолько густым и влажным, что факелы горели вполсилы, испуская больше чада, чем света. Замок готовился к Хэллоуину с навязчивым, шумным энтузиазмом, который Табита считала признаком глубокого провинциализма. Из кухонь доносился приторный, удушливый запах запеченной с корицей тыквы и патоки. В коридорах то и дело взрывались хлопушки «Доктора Флибустьера», пуская ядовито-зеленый дым, а под потолком Большого зала эльфы уже развешивали тысячи живых летучих мышей, чье мерзкое, ультразвуковое пищание проникало, казалось, под самую черепную коробку. Табита сидела в углу библиотеки, у высокого готического окна, выходившего на Запретный лес. Перед ней лежал чистый пергамент и раскрытый том «Расширенного курса перевода рун». Она держала перо идеально правильно, её осанка оставалась безупречным образцом чистокровного воспитания, но за последний час она не написала ни строчки. Её взгляд, вопреки строжайшему внутреннему запрету, снова соскользнул в проход между стеллажами. Жослен-Армель сидел у дальнего стола в окружении двух гриффиндорцев, которым он объяснял тонкости начертания защитных барьеров. На его губах играла та самая мягкая усмешка, которую Табита еще неделю назад считала признаком их общего, обособленного от всей этой хогвартской массы интеллектуального превосходства. Он явно наслаждался беседой с людьми, которых раньше называл «скучными переписчиками пергамента». Она ждала, что он обернется. По привычке, которая выработалась за время их странного, интеллектуального альянса, она ждала этого короткого, понимающего взгляда через плечо — сигнала, что они здесь единственные взрослые среди детей. Внутри у Табиты что-то болезненно, резко перекрутилось. К горлу подступила горячая, физически ощутимая тошнота. Ей не хватало его. Не хватало звука его голоса, его проницательности, его присутствия, которое парадоксальным образом позволяло ей ослабить вечный контроль над мышцами лица. «Я скучаю», — мелькнула мимолетная, слабая мысль. И в то же мгновение Табиту затопила волна яростного, испепеляющего стыда. Кожа под воротником мантии мгновенно вспыхнула. Ей стало глубоко, до дрожи отвратительно от самой себя. Скучать? Нуждаться? Испытывать тоску по чужому одобрению? Это была собачья повадка. Повадка Беренис. Это Беренис могла часами сидеть у окна, ожидая, когда отец вернется из поездки. Это Беренис искала любви в случайных прикосновениях и добрых словах. «Обыватель, — холодно подумала она, и её губы тронула привычная высокомерная улыбка. — Мещанин. Нацепил на себя маску утонченного циника, а на поверку оказался сентиментальным дураком, падающим в обморок от элементарной правды жизни. Испугался моих слов о бастардах? Моралист дешевый. Он просто слишком слаб и мелок, чтобы находиться рядом со мной». Она снова была совершенна. Она снова была одна. Нуждаться в ком-то — значит быть неполноценной. Значит признать, что твоё настроение и твой внутренний покой зависят от того, повернет ли какой-то идиот свою голову в твою сторону или нет. — Ты сегодня необычайно сосредоточена, Фоули. Голос раздался над её ухом бесшумно, соткавшись прямо из библиотечной прохлады. Том Риддл стоял у края её стола. Его школьная мантия была отутюжена так, словно он только что сошел со страниц журнала, а значок старосты на груди ловил тусклый свет октябрьского дня. В его темных глазах, как всегда, не было ничего, кроме бездонного, холодного любопытства исследователя. В руках он держал старую, или, правильнее сказать, древнюю книгу в потрепанном переплете. Такие издания можно было достать разве что в Запретной секции библиотеки. — Скоро Хэллоуин, Том, — отозвалась она, не отрываясь от работы. — Не хочется тратить время на глупости, когда все остальные будут заняты поеданием тыквы. — О, усердие в учебе — это добродетель, — Риддл слегка наклонил голову, и на его губах змеилась едва заметная вежливая улыбка. — Я как раз хотел поблагодарить тебя за ту работу, что ты сдала профессору Кэмпбеллу. Он был впечатлен твоим визионерство. Да и я сам, признался, тоже. На редкость... поэтичное чтиво. Он сделал полшага вперед, сокращая дистанцию, пытаясь прощупать её границы, найти хоть какую-то трещину.  — Профессор Кэмпбелл требует от нас эзотерического слога, Том. Я лишь дала ему то, что он хотел увидеть, — её голос звучал ровно, как капли колодезной воды. — Надеюсь, ты примешь к сведению совет насчет влияния Урана. Непредсказуемые союзы редко идут на пользу долгосрочным планам. — Обязательно приму, Табита, — негромко произнес Риддл, и в его взгляде промелькнуло нечто похожее на уважение. Уважение хищника к ядовитому насекомому, к которому лучше не прикасаться голыми руками. — Ты удивительно практична для своего возраста. — Рада, что тебе понравилось. Я ценю точность во всем, а в прорицаниях главное — создать правильный ритм. Люди любят чувствовать масштаб, даже если за ним ничего нет. Он положил книгу на край её стола. Это был жест вторжения в её личное пространство, очень тонкий, почти светский. Табита посмотрела на его пальцы — длинные, бледные, безукоризненно чистые. — Неужели за твоими словами ничего нет? — Риддл склонил голову, его глаза в полумраке библиотеки казались совсем черными. — Мне показалось, ты пыталась меня о чем-то предупредить. — Это была лишь трактовка планет, — Табита слегка пожала плечами. — Планеты не терпят хаоса. Если элемент не вписывается в структуру, он её разрушает. Логично его избегать. Риддл замолчал, изучая её лицо так, словно оно было сложной схемой. Табита выдержала этот взгляд, не моргая. Ей не нужно было защищаться, потому что внутри неё больше не было ничего, что он мог бы задеть. — Ты удивительно цельная, Табита, — наконец произнес он. В его голосе не было восхищения, скорее — техническое признание факта. — В тебе нет тех… зазоров, которые обычно есть в людях. — Это вопрос гигиены, — ответила она, снова берясь за перо. — Грязь и лишние привязанности только замедляют движение. Тебе ли этого не знать, Том. Риддл ничего не ответил. Он забрал свою книгу и так же бесшумно, как появился, скрылся в тени стеллажей. Табита осталась одна. Она снова была в центре своего идеально выстроенного мира. Где-то в стороне Жослен рассмеялся, но для неё этот звук теперь был не более значимым, чем скрип старой половицы. Она обмакнула перо в чернила и продол... — К слову, о структурах и партнерах, Табита. Лестрейндж передал мне суть вашего разговора. Табита замерла. Перо замерло в миллиметре от пергамента. Риддл не ушел. Он обогнул стеллаж и теперь стоял с другой стороны её стола, его тень падала прямо на её рукопись. Лицо старосты оставалось безмятежным, но в голосе прорезался едва уловимый, свистящий полутон, от которого веяло сквозняком из склепа. — Лестрейндж слишком болтлив для человека из хорошей семьи, — ровно ответила она, не поднимая головы. Как будто она не понимала, что Лестрейндж лишь выступал в роли почтовой совы... — Он лишь предан общему делу, — Риддл наклонился чуть ниже, его пальцы коснулись полированного дерева стола. — Ты изъявила желание сотрудничать с нашей... компанией. Это похвально. Но любой союз, как ты сама выразилась, требует взаимного доверия. А доверие подкрепляется делами. Для начала я хочу получить то, что по праву принадлежит мне. — И что же это? — Волос лесного единорога. Очень редкий материал, обладающий исключительной ценностью. Жаль, что наш общий друг Рубеус не умеет держать язык за зубами. Табита медленно отложила перо. Так вот в чем дело. Риддл считал Запретный лес и всё, что в нем обитает, своей личной вотчиной. И теперь он пришел забирать «свое», выставляя это как вступительный взнос. Он думал, что загнал её в угол, прощупав через Лестрейнджа её амбиции. — Ты хочешь, чтобы я вернула его тебе, Том? — она наконец подняла на него взгляд. — Я не хочу, я констатирую необходимость, Табита, — в его глазах вспыхнул опасный, почти осязаемый огонь. Обаятельный староста исчез; перед ней на мгновение показалось истинное лицо хищника, не привыкшего к отказам. — В Хогвартсе случаются разные... неприятности. Особенно с теми, кто не умеет выбирать партнеров и путается под ногами. Ты ведь не хочешь, чтобы твое пребывание здесь стало невыносимым? Табита смотрела на него. Этот заносчивый мальчишка пытался запугать её дешевым шантажом, используя её же слова о «союзах». Внутри неё поднялась волна холодного, злого и абсолютно безумного веселья. — Иначе что, Том? — прямо, без намеков и светской вежливости спросила она. Риддл резко осекся. Его идеальное лицо на долю секунды застыло, словно у механической куклы, у которой заело шестеренки. Он явно не ожидал такого лобового отпора от рафинированной француженки. В его глазах промелькнуло секундное замешательство — он завис, судорожно просчитывая варианты. Табита мысленно возликовала. О, как упоительно было видеть эту заминку! Она едва удержалась от издевательской улыбки, соображая на ходу: и что же он сделает? «Пойдет к директору или Слагхорну? Настучит, что я играла в карты на волос единорога, который предположительно нашла в лесу? Великий Мерлин, да если он откроет рот, я тут же скажу профессорам, что безупречный староста Том Риддл прекрасно знал о подпольных карточных играх, месяцами покрывал их, а возможно — и сам организовывал! Что тогда будет с его драгоценным значком?» Она прикинула худший расклад для себя. У Слизерина отнимут баллы. Ей сделают строгий выговор. Ну, если министерские смогут доказать её вину — впаяют штраф за браконьерство. Но волос — это, в конце концов, не кровь и не рог, животное осталось живо, трагедии не случится. А сам Риддл? Что он может ей сделать прямо сейчас? Настроит против нее факультет? Так слизеринцы и так её ненавидят, считая чужачкой, ей глубоко плевать. Затащит её в пустой женский туалет и будет пытать круциатусом до смерти? Это было смешно. Он, конечно, амбициозный, скрытный и явно помешанный на контроле тип, но все-таки не безумный психопат, чтобы устраивать кровавую баню посреди замка из-за куска конского хвоста. «Ты блефуешь, Том. Ты просто заносчивый нищий, который дорвался до крох власти», — подумала она с глубоким, издевательским ликованием. — Волос единорога уже вне моего доступа Том, — спокойно и громко, так, чтобы привлечь внимание пары сидящих неподалеку рэйвенкловецв, произнесла Табита. — Вернуть его оттуда невозможно. Но если тебе так нужны редкие материалы... я подумаю, чем могу компенсировать твою... заботу о лесном хозяйстве. Риддл медленно выпрямился. Его пальцы соскользнули со стола. Заминка прошла, лицо снова приняло вежливое выражение, но взгляд остался ледяным. — Я ловлю тебя на слове, Табита, — тихо сказал он. — Надеюсь, твоя компенсация будет стоить моего терпения. Он забрал свою книгу и так же бесшумно, как появился, скрылся в тени стеллажей. Табита осталась одна. Она обмакнула перо в чернила и продолжила работу, наслаждаясь тем, как ровно ложатся буквы на девственно-чистый пергамент.

***

Спустя дни бесплодных, изматывающих попыток Табита наконец стояла перед заветной дверью. Тот первый раз, в пылу панического бегства от Риддла, показался ей смутным, лихорадочным сном. Тогда комната открылась случайно, повинуясь её отчаянному мысленному крику, и все последующие дни Табита билась над этой загадкой, точно слепой котенок. Она исходила коридор седьмого этажа вдоль и поперек: пробовала шептать пароли, касаться камней палочкой, караулить у гобелена в определенные часы — стена оставалась глухой и мертвой. Мысль о тайнике не давала ей покоя, зудя под кожей тихим, настойчивым предвкушением. Ею овладел лихорадочный, почти суеверный страх: а вдруг комната исчезла? Вдруг замок перетасовал свои тайны, и всё, что она видела — лишь морок, рожденный её тогдашней паникой? Она уже почти поверила, что Комната ей пригрезилась, пока одним вечером, на грани чистой злости и бессилия, вновь судорожно не зашагала взад-вперед, до боли впиваясь ногтями в ладони и отчаянно желая лишь одного: скрыться. На третьем круге камень глухо заскрежетал. Переступив порог и услышав, как за спиной захлопывается тяжелая створка, Табита выдохнула. Перед ней, окутанный вековым безмолвием и пахнущий сухой пылью, всё так же простирался колоссальный, величественный собор хаоса. Каньоны из сломанной мебели и горы забытых вещей были на своих местах, и теперь, когда секрет входа был наконец разгадан, они по-прежнему дожидались своего нового, единственного хозяина. — Великая свалка, — сорвалось с её губ едва слышным шепотом, когда она сделала несколько шагов вглубь этого колоссального склепа забытых вещей. В памяти неожиданно всплыла строчка из трактата, который папаша заставлял её переводить последним довоенным летом: Петрарка, сокрушающийся о Риме, называл Вечный город «мусорной кучей Истории». Тогда это казалось Табите напыщенной метафорой. Теперь, глядя на уходящие в темноту хребты из обломков чужих жизней, она понимала великого итальянца как никто другой. Хогвартс веками копил свои грехи, амбиции и неудачи, сваливая их сюда, подальше от глаз министерских инспекторов и чинных профессоров. Великая свалка Хогвартса. Однако, по мере того как первый шок уступал место её природной практичности, взгляд Табиты начал меняться. Паника ушла, оставив после себя звенящую, расчетливую ясность. Она медленно пошла вдоль одного из «каньонов», образованных штабелями прогнивших шкафов и грудами потемневшего серебра. Вещи. Тысячи вещей. И далеко не все из них были просто хламом. Она остановилась у растрескавшегося секретера, из ящика которого свисала нитка мутных, но явно настоящих речных жемчужин. Чуть дальше, на куче старых мантий, лежал массивная бронзовая астролябия, украшенная полудрагоценными камнями — грязная, но совершенно целая. В глубине прохода тускло поблескивала рама старинного зеркала, чья вязь подозрительно напоминала готическую работу мастеров четырнадцатого века. «Здесь лежат целые состояния, — подумала Табита, и её сердце забилось в новом, совершенно ином ритме. Не от страха — от азарта. — Драгоценности, редкие книги, артефакты, чьи владельцы давно превратились в прах. И никто об этом не знает. Уж Риддл точно ничего не знает, иначе бы не занимался угрозами из-за парочки волосин единорога». Мысль о Томе Риддле вернулась, но уже не колола паникой. Ему нужен был волос единорога? Что ж, волоса больше нет. Но Риддл упрям и проницателен, он не отвяжется просто так. Ему нужно дать кость. Что-то, что удовлетворит его аппетиты, но не будет стоить самой Табите ровным счетом ничего. Она прищурилась, оглядывая ближайшую гору мусора. Вот, например, тяжелый серебряный портсигар с гравировкой какого-то вымершего чистокровного рода — вещица дорогая для студента, но, по сути, бесполезная. Или вон та стопка старинных, покрытых плесенью трактатов по трансфигурации. Риддл любит редкие книги. Можно отдать ему пару томов, выдав их за «случайно уцелевшее наследие дальних родственников». То, что подешевле, то, что не вызовет лишних вопросов — пойдет в уплату его молчания и спокойствия. Но истинные сокровища Великой свалки… Глаза Табиты зажглись холодным блеском, когда она заметила в пыли под ногами массивный перстень с крупным, глубоким изумрудом, от которого явственно веяло тяжелой, застарелой темной магией. Такие вещи нельзя показывать в Хогвартсе. Их нельзя нести к Риддлу — он заберет их силой и не поморщится. Для этого нужен был другой покупатель. Борджин. Табита на секунду нахмурилась, вспоминая их короткую, сухую переписку. Она знала этого молодого человека буквально по одному обмену письмами — деловой контакт, не более. Он казался хватким и не слишком щепетильным, но можно ли ему доверять? В этом бизнесе доверчивость каралась быстро и жестоко. Внезапно её прошиб холодный пот. Она замерла, уставившись на перстень. В том единственном письме Борджин обронил странную, туманную фразу, смысл которой она тогда не поняла: «Места, открывающиеся лишь при необходимости...» «Мерлин... неужели он намекал именно на это место? — Табиту обдало жаром. — Если да, то откуда, во имя всех чертей, лондонский лавочник знает о тайне Хогвартса? И главное: если он знал о Великой свалке, почему сам не выгреб отсюда всё до последнего цента? Блефовал? Или замок просто не пустил его, чужака, внутрь?» В любом случае, действовать нужно было предельно осторожно. Ей необходимо внятное, железобетонное алиби, прежде чем она рискнет предложить Борджину хотя бы одну брошь из этого собора хаоса. Если она, француженка, выросшая среди виноградников Прованса и лишь недавно прибывшая в туманную Британию, принесет ему редчайшие английские артефакты, Борджин мигом почует неладное. Торговец поймет, что девчонка грабит местный тайник, и либо сдаст её администрации школы, либо потребует долю, от которой ей останутся жалкие крохи. Нужна была легенда, связывающая её происхождение с местными реалиями. «Британская ветка Фоули», — осенило её. Табита еще не виделась со своими английскими кузенами — эта чинная, чопорная встреча на высшем семейном уровне была запланирована, чаяниями Альфарда Блэка, лишь на каникулы. Но Борджин-то об этом не знал. Ей просто нужно было использовать высокомерие и алчность собственной родни как ширму. Табита зашагала обратно к выходу, на ходу выстраивая мысленную схему. «Я скажу ему, что это часть моего законного материнского наследства, которое английская ветвь Фоули годами удерживала у себя, — лихорадочно соображала она. — Будто бы перед моим приездом в Англию отец через адвокатов надавил на британских кузенов, требуя вернуть фамильные драгоценности моей покойной матери. И кузены, не желая доводить дело до публичного скандала в Визенгамоте, швырнули мне эту шкатулку. Сгрудили туда старые, по их мнению, бесполезные артефакты, которые десятилетиями пылились в подвалах их поместья — лишь бы отвязаться и соблюсти букву закона. Для них это "бабушкин хлам", оскорбление, замаскированное под исполнение обязательств. А для меня... для меня это капитал». Это звучало идеально. Это объясняло и разнородность предметов, и то, почему она распродает их тайно, поодиночке. Ведь если гордые британские Фоули узнают, что эти вещи стоят целое состояние, они костьми лягут, но попытаются вернуть их обратно. Борджин с удовольствием ухватится за возможность погреть руки на чужой семейной вражде и не станет проверять её слова у лорда Фоули, побоявшись спугнуть строптивую клиентку. Табита подошла к тяжелой двери и положила руку на холодную змейку-ручку. Она еще вернется сюда. Великая свалка станет её личным банком, её тайным оружием. Ей просто нужно обыграть и Риддла, и Борджина на их собственном поле. У самой двери Табита затормозила. Её взгляд упал на перевернутый аптекарский ящик, из которого высыпались покрытые вековой плесенью флаконы. Среди них тускло, маслянисто поблескивала запечатанная сургучом склянка с темно-пурпурными кристаллами. «Жало сумеречной осы», — мгновенно узнала она редчайший, запрещенный к ввозу ингредиент для сильнейших подавляющих зелий. Профессор Слагхорн на прошлой неделе сокрушался, что этот состав невозможно достать в Британии даже через контрабандистов. А великий и ужасный Том Риддл, который всего пару дней назад так вальяжно угрожал ей в полумраке библиотеки, за эти кристаллы, пожалуй, продал бы душу — если бы она у него была. Губы Табиты тронула едва заметная, ядовитая улыбка. Она наклонилась и изящным движением опустила тяжелую склянку в глубокий карман мантии. Мысленное торжество сладкой волной окатило её изнутри. О, как упоительно будет наблюдать за ним. Староста, гений, гроза подземелий, заставлявший всех дрожать от страха, будет принимать из её рук этот бесценный дар с вежливой, снисходительной благодарностью, уверенный, что несчастная французская дурочка просто из кожи вон лезет, чтобы заслужить его высочайшее покровительство. Он будет думать, что подчинил её, что выдрессировал, как тех троллей на гобелене. И даже не догадается, что Табита Фоули платит ему за молчание мусором, который просто подобрала с пола. «Ешь с руки, Том, — подумала она с холодным, издевательским ликованием. — Будь хорошим мальчиком». Она бросила последний взгляд на собор хаоса, запоминая расположение проходов, расправила плечи и решительно толкнула дверь, возвращаясь в чистый, предсказуемый и такой легкий теперь мир Хогвартса.

***

Разговоры о том, что профессор Слагхорн планирует устроить на Хэллоуин не просто закрытый ужин, а расширенное заседание своего клуба с приглашением старшекурсников из Когтеврана и Гриффиндора, ходили по подземельям Слизерина уже неделю. Табита слушала их с каменным выражением лица. Она прекрасно знала, что её имени в списках Горация Слизнорта нет и не предвидится. Декан Слизерина недолюбливал её. Слагхорн, со своим безошибочным чутьем на полезные связи, видел в Табите Фоули лишь обузу: бесперспективную беженку, чья семья во Франции стремительно теряла влияние, а счета в Гринготтсе были заморожены Министерством. Зачем тратить засахаренные ананасы на девочку, которая не могла обеспечить ему ответных услуг и чье имя ассоциировалось лишь с туманными политическими скандалами? Табита не обижалась. Обида — деструктивное, хаотичное чувство. Она просто зафиксировала этот факт и вычеркнула его из своего ума, решив провести этот вечер в библиотеке. План нарушил Альфард Блэк. Он поймал её в четверг после уроков, прямо у выхода из теплиц. Осенний ветер нещадно трепал его темные кудри, мантия была распахнута, на щеках горел яркий румянец, а на лице играла та легкая, беззаботная улыбка, которая всегда выдавала в Блэках людей, никогда в жизни не знавших отказа. Альфард был искренне, по-хорошему расположен к ней, но эта его доброта всегда имела привкус баловства. — Табита! Насилу тебя отыскал, — выпалил он, преграждая ей дорогу и совершенно игнорируя её отстраненный взгляд. — Ты ведь идешь в пятницу к Слагхорну? — Меня не приглашали, Альфард, — спокойно ответила она, пытаясь обойти его слева. — О, это недоразумение, — Блэк мягко улыбнулся, ни секунды не сомневаясь в своей правоте. — Гораций просто закрутился с этими когтевранцами. Я заглянул к нему сегодня утром, напомнил, что французские Фоули — это имя, которое украсит любой вечер. Ну и... намекнул, что Блэки будут признательны. Он, конечно, помялся для приличия, но разве можно отказывать в таких мелочах? Так что держи. Табита замерла. Внутри неё поднялась сухая, удушливая волна стыда, который тут же превратился в ледяное раздражение. Альфард сделал это из лучших побуждений. Он хотел порадовать замкнутую, обедневшую сокурсницу. Но для гордости Табиты эта выпрошенная подачка была хуже пощечины. Блэк прилюдно расписался в том, что она нуждается в его покровительстве. Что сама по себе она для Слагхорн, да и для всех в этой проклятой школе, пустое место. — Мне это не нужно, Альфард, — произнесла она чуть тише обычного, надеясь, что он заметит опасный металл в её тоне. — Я не собиралась идти. Но Блэк был абсолютно, поразительно слеп к её тону. Альфард жил в выдуманном им самим мире, где он был благородным рыцарем, спасающим прекрасную и немного замкнутую девушку. То, что эта «прекрасная девушка» в этот момент мысленно его препарировала, до него просто не доходило. — Брось, Табита, не упрямься, — ласково, как капризному ребенку, улыбнулся он, силой вкладывая приглашение ей в пальцы. — Ты слишком много сидишь над книгами. Тебе нужно развеяться. Там будут гриффиндорцы, Моннервиль опять же придет... Вы ведь с ним отлично ладите, поболтаете о своем, о французском. Тебе пойдет на пользу общество. Я зайду за тобой в семь, договорились? Не опаздывай, Гораций не любит, когда пропускают первый тост. Он ободряюще коснулся её плеча, подмигнул и, развернувшись на каблуках, легко побежал к замку, кутаясь в шарф от налетевшего порыва ветра насвистывая какой-то легкомысленный мотивчик. Табита осталась стоять на сырой дорожке, сжимая в руке карточку. Её пальцы дрожали от едва сдерживаемой ярости. Альфард Блэк сделал доброе дело. Он проявил заботу. Но эта забота была настолько эгоистичной в своей слепоте, что граничила с оскорблением. Она посмотрела на зеленый шнурок. Идти теперь было необходимо. Если она не придет, Слахорн решит, что она испугалась или обиделась, а Альфард разнесет по гостиной слухи о её «излишней скромности». Ей придется явиться туда. И сделать так, чтобы на этом ужине не съели её.

***

Вечеринка у Слагхорна, устроенная по случаю Хеллоуина, занимала сразу три комнаты подземных апартаментов и напоминала не столько школьное торжество, сколько прием у провинциального барона, внезапно решившего, что молодежь придает дому живость. Повсюду плавали зачарованные тыквы с вырезанными насмешливыми физиономиями; серебряные блюда сами скользили вдоль стен, предлагая засахаренные каштаны, ликеры и крошечные пирожные в виде летучих мышей. Сам хозяин, раскрасневшийся и влажный от собственного гостеприимства, передвигался среди учеников с видом человека, который одновременно собирает коллекцию и любуется ею. В самом центре этого паноптикума расположилась слизеринская клика: Риддл стоял у камина вместе со своей свитой, как молодой дипломат среди адъютантов. Абраксас Малфой, бледный до прозрачности, с капризно опущенными уголками губ, вяло цедил вино и с легким отвращением посматривал на пунш, подозревая в нем заговор против своего пищеварения. Нотт, юноша с лицом профессионального гробовщика и амбициями министра, тихо бурчал что-то на ухо Лестрейнджу. Лестрейндж же, обладатель той тихой, но специфической породы, которая заставляет людей бездумно подписывать сомнительные векселя, преданно ловил каждый вздох Риддла, нервно крутя на пальце массивный перстень. Мальсибер, чей интеллект, казалось, дремал в глубокой и неизбывной коме, мрачно жевал запеченное крылышко летучей мыши, периодически вытирая пальцы о бархатную обивку кушетки. Сам Риддл был безукоризненно любезен. Он разговаривал с рэйвенкловцами о древних рунах, со слизеринцами — о квиддиче, с гриффиндорцами — с терпеливым юмором взрослого человека, вынужденного снисходить к детям. Лишь изредка, когда собеседник отворачивался, его лицо приобретало выражение холодной скуки. Альфард Блэк, казалось, единственный, кто относился к этому сборищу с долей здорового цинизма, стоял у камина. В его позе читалась та небрежная скука, которую Блэки взращивали поколениями вместе с фамильным безумием. Табита, стоявшая по его правую руку, отчаянно цеплялась за свой бокал, стараясь не смотреть на Риддла, чей взгляд периодически сканировал её с холодным любопытством энтомолога, нашедшего новый вид моли. Вечер тянулся в густом свете свечей, среди запаха горячего вина и осенних листьев, которыми Слагхорн зачем-то велел украсить потолок. И над всем этим — над смехом, музыкой, блеском факультетских значков — висело неуловимое ощущение эпохи, которая пока еще умела веселиться, не признавая, что уже движется к катастрофе. Разговор, поначалу вращавшийся вокруг квиддичных перспектив Гриффиндора, неизбежно съехал на политику. Кто-то принес свежий вечерний выпуск газеты, где на первой полосе красовался снимок разрушенного магического квартала в Лионе. — Это чудовищно, — громко произнес Эдвард Трэверс, семикурсник-гриффиндорец, чей воротник мантии был небрежно расстегнут. Его лицо, обычно румяное и веселое, сейчас казалось серым от ярости и недосыпа. Два дня назад его дядя, аврор из британского экспедиционного корпуса, погиб под обстрелом в долине Роны. — Они уничтожают всё. Просто стирают с лица земли старые семьи, если те отказываются присягать этой твари. А самое мерзкое — то, что половина французской аристократии сама открыла им ворота. Коллаборационисты. Трусы, пытавшиеся выторговать себе неприкосновенность ценой чужих жизней. В гостиной повисла тяжелая, нехорошая тишина. Слагхорн, только что собиравшийся предложить гостям поднос с эклерами, замер, его круглые глаза тревожно забегали от Трэверса к слизеринской половине комнаты. — Эдвард, — предупреждающе начал Слагхорн. Трэверс, распаленный собственной болью и выпитым огневиски, повернулся всем телом туда, куда посмотрел профессор, и где, по злому совпадению, стояла Табита. Его взгляд наткнулся на её застывшую позу, и это, кажется, послужило детонатором. — Нет, сэр, я бы очень хотел услышать, — перебил тот резко. — Мы тут все сидим, делаем вид, будто ничего не происходит, а между тем половина Европы горит из-за таких, как её отец. Комната окончательно затихла. Табита медленно повернула голову. — Прошу прощения? — спросила она так спокойно, что это прозвучало опаснее крика. Несколько человек отвели глаза. Никто не вмешался. — Просишь прощения, Фоули? — срываясь на сиплый крик, выплюнул он. — Твой отец ведь знатный плантатор на «нейтральной территории», верно? Устроил там образцовое хозяйство. Все в министерстве знают, как Филипп Фоули крутил хвостом перед ставленниками Гриндельвальда, пока те не прижали его к стене. Ты ведь бежала только тогда, когда контракт сорвался, да? Приползла в Англию, кормите нас сказками о «потере имущества», а на самом деле твоя семейка просто продалась, а когда запахло жареным — сбежала под крылышко нашего Министерства! Слагхорн испуганно охнул, выронив щипцы для сахара. — Эдвард, мой мальчик, умерь пыл, здесь не место для... — слабо попытался вмешаться профессор, но его никто не слушал. Десятки глаз мгновенно скрестились на Табите. Слизеринцы замерли, ожидая, как ответит их сокурсница; гриффиндорцы выжидающе подались вперед. Жослен-Армель медленно опустил чашку на блюдец. Звук фарфора показался в наступившей тишине сухим щелчком взводящегося курка. Потом Табита очень аккуратно поставила бокал на столик рядом с собой и произнесла: — Закончил? Трэверс нахмурился. — Что? — Я спросила, закончил ли ты, — повторила она всё тем же ровным тоном. — Или ты собираешься ещё какое-то время наслаждаться собственным праведным гневом? По комнате пробежало нервное движение. — Ты… — Нет, это ты послушай меня теперь. — Вам просто повезло, Трэверс, — её голос прозвучал негромко, но в нем было столько ледяного, режущего холода, что гриффиндорец невольно отступил на полшага. — Вам всем здесь поразительно, сказочно повезло. Она обвела присутствующих медленным, пренебрежительным взглядом, задерживаясь на каждом лице чуть дольше необходимого. — Вы сидите в этой теплой комнате, едите сахарные ананасы профессора Слизнорта и рассуждаете о морали, потому что для вас война — это заголовки в газетах и траурные ленты, которые можно носить с гордостью за кружкой эля в «Трех метлах». Ни один из вас — слышите? — ни один не был поставлен в положение, где воздух заканчивается, а перед твоим лицом кладут пергамент, на котором нужно расписать собственную кровь. Вы не знаете, что такое выбор, потому что вам его еще никто не предлагал. — Мой дядя погиб... — задохнулся от возмущения Трэверс, но Табита перебила его, даже не повысив тона. Её голос звенел, как стальной клинок на морозе. — Твой дядя выполнял приказ, Трэверс. Это просто. Гораздо сложнее, когда твоя собственная семья становится источником позора. Мой отец совершил ошибку. Он решил, что коммерция выше чистоты имени, и попытался вести переговоры с Гриндельвальдом. Он проиграл. И я была первой, кто вынес ему приговор. Она сделала шаг вперед, продолжая врать, и искренне веря в свое вранье. — Когда всё рухнуло, я не осталась собирать крохи с его стола. Я провела год в швейцарском лагере для интернированных магов. Вы вообще представляете себе, что это такое? Зима в неотапливаемых бараках, пайка черствого хлеба, сырость, от которой гниют ногти, и конвоиры, которые смотрят на тебя как на скот. Я сидела там среди нищих, беженцев и калек. И у меня был выбор — написать отцу, принять его деньги, вернуться во Францию под протекторат его новых «друзей» и жить в тепле. Но я выбрала остаться там. Я отказалась от его золота, от его плантаций, от самого его имени. Я выбрала быть сиротой в чужой стране, чтобы не иметь ничего общего с предательством. Так что не смейте судить мою позицию. Я заплатила за неё всем, что у меня было. Она остановилась прямо перед Трэверсом, глядя на него сверху вниз, хотя он был значительно выше её. — Я приехала в Англию без единого галлеона в кармане. Моё обучение здесь оплачивает Совет Попечителей, как последней сироте, хотя мой отец жив и здоров в своем парижском особняке. Я выбрала нищету, одиночество и статус изгоя только ради одного — чтобы ни одна капля его предательства не коснулась меня. Я отреклась от своей семьи сама, Трэверс. До того, как это стало модным на вашем факультете. Так что не смей открывать свой рот и судить мою позицию. Ты не заплатил за свои принципы ни кната. А я заплатила всем, что у меня было. Она замолчала. В гостиной Слизнорта стало так тихо, что было слышно, как потрескивают дрова в камине и как за окном бьется в стекло мокрый снег. Трэверс стоял с открытым ртом, его лицо пошло красными пятнами, но он не нашел, что ответить. В словах Табиты было столько дикой, фанатичной гордости и неоспоримых фактов, что любая попытка спорить выглядела бы жалко. Слизеринцы молчали, глядя на неё с суеверным восторгом — она только что размазала гриффиндорца его же собственным оружием. Рэйвенкловцы лихорадочно записывали в уме подробности этого бенефиса. До того как тот придумал ответ, Слизнорт прервал затянувшуюся паузу, громко хлопнув в ладоши: — А сейчас время десерта! За мной, молодые люди! Никто не попытался её остановить, когда она вышла из апартаментов Слагхорна. Табита шла по темным переходам замка, почти физически ощущая, как внутри остывает злость, уступая место привычному, звенящему торжеству. Она сделала их. Всех до единого. — Табита! Погоди. Звук шагов за спиной заставил её остановиться возле высокой арки, выходившей во внутренний двор. Осенний туман заполнил пространство между колоннами. Из-за окон тянуло зимним холодом; редкие факелы отражались золотом в каменном полу. Она обернулась. К ней быстро шел Жослен-Армель. Мантия наброшена на одно плечо, воротник рубашки слегка растрепался. В его глазах больше не было того отстраненного холода, которым он изводил её последние недели. Там было что-то другое — горячее и тревожное. — Чего тебе, Жослен? — её голос был ровным, как лед на озере. — Заседание Клуба еще не окончено. Слагхорн будет расстроен, если ты пропустишь пудинг. Тот остановился в паре шагов, тяжело переводя дыхание. Он внимательно вглядывался в её лицо, будто пытался разглядеть шрамы под кожей. — Потрясающий спектакль, — тихо сказал он. — Трэверс — кретин, и он получил то, что заслужил. Но я... я смотрел на тебя там, за столом, и думал о том, что ты наговорила мне тогда. У колонны. Перед матчем. Табита чуть заметно прищурилась. Плечи едва заметно застыли. — Я много чего говорю, де Клермон. У меня длинный язык. — Ты говорила о Беренис, — Жослен сделал шаг ближе, переходя на полушепот. — Ты назвала её «ошибкой крови». Сказала, что она заслужила смерть, потому что была слабой. Тогда, у колонны, мне хотелось тебя придушить. Я подумал: боже, да она же просто чудовище. Безжалостная, ледяная сука, которой плевать на родную кровь. — И что изменилось? — она высокомерно вскинула подбородок. — Пришел повторить это еще раз, чтобы закрепить материал? — Изменилось то, что сегодня я увидел, как ты держишь удар, — Жослен грустно, понимающе улыбнулся. — И до меня дошло, какой же я дурак. Я мерил тебя обычными мерками, Табита. Как будто ты благополучно росла в чистеньком английском поместье. Но ты ведь прошла через столько всего... Видела, как рушится всё, что ты знала. И этот твой лед... это ведь просто стены, верно? Ты построила вокруг себя чертову крепость. Отличный маскарадный костюм, чтобы не сойти с ума. Табита не шелохнулась. Внутри шевельнулось легкое раздражение — ей не нравилось, когда в её голове пытались копаться. Но Жослен этого не заметил. Он отвёл взгляд к туманному окну и продолжил, снижая тон: — Проще назвать сестру, с которой ты делила детство, «ошибкой природы», чем признать, что мир — это грязное, несправедливое место, где хороших людей убивают прямо у тебя на глазах. Проще вычеркнуть её из уравнения, убедить себя, что она изначально была обречена, чем каждое утро просыпаться и помнить: твой отец её не спас. Или не захотел спасать. Ты просто выжгла в себе жалость, чтобы выжить там. Табита смотрела на него, и внутри неё разлилось странное, почти веселое удовлетворение. С одной стороны, парень глубоко, почти комично заблуждался и оттого нёс полную чушь. Он сочинил в своей голове красивую, сопливую драму про израненную девочку, которая прячет боль за маской жестокости. Он ни черта не понимал. Её презрение к Беренис было абсолютно искренним. Она действительно считала её жалкой девиацией, мусором под ногами. Никакой запрятанной боли не было. Но с другой стороны... как же чертовски удобно это складывалось. Жослен только что превратил её жестокость в трагический героизм. Сам выдумал ей идеальное оправдание, завернул её чудовищные взгляды в красивую обертку «тяжелого прошлого» и преподнес ей на блюдечке. Ей даже не нужно извиняться. Он сам поставил её на пьедестал — сложную, загадочную, недосягаемую. Зачем ломать игрушку, которую он сам отдал ей в руки? Лучше милостиво позволить ему верить в его сказку. Жослен-Армель тем временем прислонился спиной к каменной колонне, теряя свою вечную спесь старшекурсника. Его профиль казался непривычно уязвимым. — Мне правда было тяжело это переварить, Табита. Потому что я вырос по-другому. У меня на континенте остался старший брат, Жан-Баптист. Он сейчас в Париже, координирует подпольные группы сопротивления. Смертник, если честно. При упоминании брата лицо Жослена изменилось — оно стало теплым, живым. Он коротко усмехнулся, будто смущаясь собственной откровенности: — Для меня он — бог. Мой личный ориентир. Когда мы были мелкими, он прятал меня от отца, учил дурацким заклинаниям, забирал к себе в комнату, когда мне снилась всякая дрянь. Всё, что я делаю здесь, в Хогвартсе, все эти дурацкие оценки — это просто чтобы вернуться и встать с ним плечом к плечу. Он снова повернулся к Табите, и в его глазах блеснула пугающая открытость. — Понимаешь теперь, почему меня так переклинило у колонны? Для меня семья — это единственное, ради чего стоит жить. Если бы с ним что-то случилось... если бы кто-то посмел назвать его ошибкой или усомнился в его праве на жизнь, я бы сжег министерство. Я бы зубами глотку перегрыз любому, но не отрекся от него. Для меня нет понятия «плохая кровь», когда речь идет о брате. И когда ты так спокойно рассуждала о смерти сестры, мне стало страшно. Я мерил тебя по себе, по своим чувствам к брату. Но я забыл, что на войне у каждого свои способы не сломаться. Табита слушала его, и в её голове лениво щелкал счетчик. Рассказ Жослена о брате-герое казался ей поразительно наивным, почти глупым. «Какая дешевая, опасная привязанность, — констатировал её холодный разум. — Какая тотальная зависимость от чужой жизни. И он так легко болтает о том, чем и где его брат занимается — и это перед мной, человеком, которого клеймят к симпатизирующим Гриндельвальду... И главное, он ведь так легко расклеится, если с его братом что-то случится. Какая глупость». Но вслух она этого, конечно, не сказала. Маска сидела идеально. Она сделала легкий, едва заметный вздох, симулируя ту самую «глубокую, запрятанную боль», которую он так жаждал в ней разглядеть. Когда она заговорила, её голос был тихим и доверительным: — Ты очень любишь своего брата. Это видно. — Да. Есть такое. — Мне жаль, что он на передовой, — добавила она. Это была почти правда — терять такого полезного Жослена из-за какого-то парижского трупа ей не хотелось. — Но у каждого своя война, Жослен. И свои способы собирать себя по кускам. Твой брат может позволить себе быть героем. У него есть на это силы и время. У Беренис их не было. И у меня тоже. Жослен пристально посмотрел на неё. В его глазах отразилось колоссальное, почти детское облегчение — он был уверен, что наконец-то взломал этот замок. Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, взял её за пальцы. Его ладонь была горячей. Табита не отстранилась. Она впервые за вечер ответила ему легкой, удивительно мягкой улыбкой. Она позволила ему держать свою руку, чувствуя чистое торжество. Она уничтожила Трэверса. Она вернула Жослена. И она сделала это, не сдвинувшись ни на дюйм, не проронив ни единой слезы и не признав ни одной ошибки. Они стояли у окна, окруженные туманом, и Жослен-Аремль бережно сжимал её холодные пальцы, уверенный, что спасает израненную душу. А Табита смотрела сквозь него, на белое ничто Запретного леса, думая лишь о том, как поразительно легко люди заглатывают ту версию правды, которая позволяет им продолжать тобой восхищаться. Она мягко потянула руку назад, разрывая контакт, и сделала шаг в глубь коридора. Жослен-Армель остался у окна, провожая её долгим взглядом. — Браво, браво! Это был действительно превосходный спектакль, — раздалось из темной ниши за доспехами рыцаря. Табита даже не обернулась сразу, лишь позволила этой мягкой улыбке, предназначенной для Жослена, медленно сползти с лица, как лишнему гриму. — Подслушивать в тенях — это так по-студенчески, Том, — произнесла она, наконец поворачивая голову. Риддл снял с себя маскировочное заклятие и отделился от каменной кладки так бесшумно, словно всегда был частью архитектуры. Свет факела скользнул по его идеальному лицу, выделяя острые скулы и глаза, в которых не было и тени того сочувствия, которым только что захлебывался Моннервиль. — Я не подслушивал. Я наслаждался режиссурой, — он сделал шаг в круг света, заложив руки за спину. — У этого коридора удивительное свойство: он усиливает фальшивые ноты. Хотя должен признать, Табита, в твоем исполнении они звучали почти как музыка. Знаешь, в чем твоя главная удача? Ты дала ему именно то, что он хотел. Люди вроде твоего приятеля не ищут правду. Они ищут повод быть благородными. Ты подарила ему шанс стать твоим рыцарем-спасителем, и теперь он твой со всеми потрохами. — Тебе кажется, что всё в этом мире — это вопрос контроля, — Табита поправила манжету, глядя на свои пальцы, которые всё еще хранили тепло руки Жослена. — Это утомительно. — А тебе кажется, что ты — единственная, кто умеет смотреть в бездну и не моргать, — Том подошел ближе. Настолько, что она почувствовала холод, исходящий от него — или это был просто сквозняк из окна? — Но мы оба знаем, что ты думала, пока он распинался о своем святом брате. Ты ведь едва сдержала смешок, когда он заговорил о верности. — Верность — это очень полезная валюта, Том. Если кто-то готов сжечь ради тебя мир, глупо отказываться от спичек. — Даже если этот кто-то — наивный француз, который видит в тебе «израненную душу»? — Реддл усмехнулся, и в этой усмешке было больше понимания, чем во всех словах Жослена. — Скажи мне, Табита… тебе не становится скучно? Играть роль жертвы обстоятельств перед теми, кто не способен оценить твои настоящие способности? — Скука — это привилегия тех, кому нечего терять. Она двинулась мимо него, обдав запахом средства для волос и зимнего холода, но Риддл даже не шелохнулся. — А что станет твоей слабостью, Табита? — его голос догнал её в спину, заставив остановиться у самой арки. — Теперь, когда ты продала им этот образ трагической жертвы в красивой обертке? Табита медленно обернулась. — У меня нет братьев-героев в Париже, Том. И никаких жертв внутри тоже нет. Я — это ровно то, что ты видишь. — О, нет, — Том отступил на шаг обратно в тень, и его голос зазвучал почти весело. — То, что я вижу, — это всего лишь еще один маскарадный костюм. Но не волнуйся. Твой секрет в безопасности. Мне даже нравится эта версия правды. Он развернулся, собираясь уходить, но на ходу бросил через плечо: — Кстати, пудинг сегодня действительно выдающийся. Слагхорн добавил в него слишком много хереса. Совсем как ты в свою историю — видимо, решил поднять градус этого унылого вечера. И не задерживайся в коридоре, а то простудишься.