Money Power Glory

После своего бенефиса на вечеринке Слагхорна Табита решила пару дней избегать общения с миром. Она пряталась в собственной спальне, наглухо закрывшись тяжелым пологом от любопытных соседок и симулируя мигрень. Расспросы, недоверчивые перешептывания и игриво-сочувствующие взгляды девчонок сейчас только раздражали. Однако, она чувствовала необходимость разделить свое одиночество. В октябре их переписка с Борджином набрала бешеный темп, но затем он внезапно пропал на несколько недель. Послание, которое он отправил последним, Табита просто не успела изучить до этого — не хватало времени. За эти пару месяцев их отношения продвинулись удивительно далеко. Последнее письмо имело весьма глубокий, даже пугающий уровень откровенности; словно из-за чего-то решив, что девчонке из Хогвартса можно доверять, Борджин показал себя чрезвычайно словоохотливым. Его словно подменили: он полностью отбросил свою привычную осторожность торговца, и из него, как из пробитой плотины, хлынули подробности боев за Италию. Табита развернула пергамент. Он был длинным, исписанным неровным, торопливым почерком. «Дорогая Табита, Вы, должно быть, уже потеряли надежду, не получая от меня писем столько времени. Теперь, когда новости о высадке в Италии наверняка облетели всю Британию, я наконец могу рассказать, где пропадал. Около семидесяти человек, включая меня, перебросили в ударные части, чтобы восполнить потери перед наступлением на Салерно. До самого конца нам говорили, что это обычная передислокация, но правда открылась в тот момент, когда германский дракон-пикировщик обрушил огонь на наши десантные баржи. Мы высадились на берег ранним утром восемнадцатого октября. С обеих сторон гремели заклятия и артиллерия. Наши корабли стояли далеко в море и били по побережью так, что земля дрожала под ногами. Нас быстро согнали с пляжей и приказали закрепиться чуть дальше от берега. После этого всё слилось в один бесконечный переход: окопы, марши, новые позиции — иногда приходилось укрепляться по два или три раза за день. В конце концов мы вошли в Салерно, где нас задержали на несколько дней, а затем снова погнали через горы. Однажды утром мы поднялись на вершину и впервые увидели вдали Неаполь. Командир взвода обошёл позиции и сказал, что город будут брать американцы из Пятой армии, а мы войдём следом. Так что я оказался среди первых британских волшебников, вошедших в Неаполь. Мы прошли через город и окопались на окраинах. Потом нас отвели на сутки отдыха в какое-то поле. После проверки снаряжения мы уже решили, что наконец поспим, но выяснилось, что прямо за нами разместили батарею зачарованных осадных орудий. Они открыли огонь ещё до рассвета, и все их проклятия летели прямо у нас над головами. Такой вот отдых. На следующее утро нас перебросили к реке Вольтурно. По ночам дозоры искали места для переправы, а к нам всё прибывали новички на замену убитым. Наша артиллерия била без остановки, немцы отвечали тем же. Переправа в темноте оказалась настоящим кошмаром — никто толком не умел управляться с маленькими лодками, набитыми людьми и снаряжением, но большинство всё же добралось до другого берега. Нашей роте приказали занять германские позиции на крутом откосе. Нам это удалось, и мы укрылись в уже готовых траншеях. Вскоре послышались голоса с другой стороны насыпи. Полетели гранаты. Разведчики вернулись с четырьмя пленными — двое были ранены. Немцы просто пытались уйти из-под нашего обстрела, который к тому времени стих. Слева творился сущий ад. Одна из наших рот должна была занять деревню впереди, но угодила прямо в засаду. Почти все либо погибли, либо попали в плен. Нас пока спасали хорошие укрепления, хотя обстрел становился всё тяжелее. Я сидел вместе с товарищем и перекрикивался с ребятами из соседней траншеи, когда услышал знакомый вой маггловского снаряда. Мы сразу поняли — упадёт рядом. Мы бросились на дно окопа. Взрывом нас засыпало землёй. Когда всё стихло, мы окликнули соседей — ответа не было. На рассвете я выглянул наружу и увидел только кровавую воронку. Снаряд угодил прямо в их позицию. Потом справа послышался новый шум — сильный обстрел и стрельба. Немецкие проклятия были другими: без свиста, только внезапный удар и взрыв. Мы сперва не понимали, почему наши батареи молчат, пока по цепи не передали, что офицера связи, державшего контакт с артиллеристами, убило ещё в первый час после переправы. Вместе с ним погиб корреспондент из «Пророка». Наши с магглоотталкивающими заклятиями открыли огонь, но их уничтожили почти сразу. После этого стало ясно: остановить этих тварей нам нечем. К рассвету пришёл связной и сообщил, что соседние роты почти полностью уничтожены. Каждый спасался как мог. Сдаваться я не собирался, поэтому вместе с остатками взвода рванул к реке. Перебежками и ползком я добрался до канавы, по которой мы шли ночью. Немецкие машины косили наши позиции огнём. В какой-то момент четверо ребят пробежали мимо и крикнули мне, чтобы я шёл с ними. Я ответил, что лучше двинусь медленнее. Через сотню ярдов мне пришлось переползать через их тела. Очередь или снаряд убили всех четверых. Когда я наконец добрался до берега, стало ясно, почему поддержки не было. Наш радист лежал у самой воды — половина тела в реке, рядом разбитый передатчик. Дальше начиналось открытое пространство. Единственным укрытием была небольшая роща справа. Я пополз туда вместе с ещё одним парнем впереди меня. Потом снова послышался вой снаряда. Я почувствовал жар прежде, чем ударная волна подбросила меня в воздух. Когда я пришёл в себя, парня впереди уже не существовало — только клочья ремней и искорёженный шлем болтались на ветвях. У воды собрались ещё трое. Кто-то спросил: «И что теперь? Мы плавать не умеем». Я ответил, что и сам не умею. Да это уже ничего бы не изменило — тех, кто пытался переплыть реку, либо убивало течением и обстрелом, либо у них просто не оставалось сил. Тогда мы решили спуститься в воду вдоль берега, держась за траву и камыши. Через некоторое время вниз по реке прибило огромную ветвь дерева, срезанную взрывом. Мы ухватились за неё. Пока снаряды били по воде, мы, цепляясь за ветку одной рукой и работая второй, сумели перебраться на другой берег. Но там пришлось карабкаться вверх по крутому склону под тем же огнём. Когда я добрался до вершины, рядом уже никого не было. Помню только грязную дорогу. Потом — колесо грузовика и чей-то голос. Следующее, что помню: я лежу на носилках в американском полевом госпитале, в какой-то белой вилле. Теперь я в британском военном госпитале в Неаполе и понятия не имею, как сюда попал. Но теперь вы хотя бы знаете, где я, и можете не беспокоиться. Врачи говорят — сильное магическое истощение, переохлаждение и полное изнеможение. Ходят слухи, что из всей нашей роты уцелело человек двадцать пять, не больше». Табита долго сидела неподвижно, глядя на неровные строчки, в которых запекся чужой страх. Да, после такого она совершенно не представляла, как ей свернуть на обычную тему. Написать ответ в духе светского сочувствия? Глупо и фальшиво. Спросить, тепло ли его кормят на этой его белой вилле в Неаполе? Оскорбительно. Борджин выжил там, где людей разрывало на куски, он был истощен, напуган, но главное — он был уязвим. Он открылся ей. А в ее мире чужая уязвимость никогда не оставалась просто фактом биографии. Она легла на спину, уставившись в темный балдахин кровати. Лагерь в Швейцарии научил её одной важной вещи: война — это не только кровь и грязь, это еще и лучший рынок в мире. Ее мысли плавно перетекли к Комнате на восьмом этаже Хогвартса. К этой гигантской, вековой свалке, где среди сломанных шкафов, пыльных фолиантов и проклятых побрякушек веками скапливались настоящие сокровища. Древние артефакты, запрещенные книги по темной магии, уникальные безделушки, которые министерство конфисковало бы еще на границе. Сами по себе они были мертвым грузом. Чтобы они превратились в золото и влияние, им нужен был выход на континент. Нужен был посредник. Кто-то, кто сидит в самом центре европейской бойни, имеет связи с военными поставками и кому терять уже совершенно нечего. Борджин идеально подходил на эту роль. Изрядно потрепанный, застрявший в Италии бывший лавочник и контрабандист, который сейчас остро нуждался в деньгах и зацепках, чтобы восстановить свое положение. «Ты хочешь выжить, Микеланджело Борджин, — цинично подумала Табита, и на ее губах появилась едва заметная улыбка. — А я могу предложить тебе то, ради чего стоит рискнуть даже под обстрелом немецкой артиллерии». Оставалось лишь ювелирно составить ответ. Сделать так, чтобы ее предложение выглядело не как циничная нажива на чужой беде, а как протянутая рука помощи. Как спасательный круг для его безнадежной жизни. Борджин должен был увидеть то, что привык: благородную чистокровную девушку, которая искренне сопереживает его беде, но при этом обладает достаточной фамильной гордостью, чтобы не ломаться под ударами судьбы. Она вытащила из тумбочки чистый пергамент, обмакнула перо в чернила и замерла на секунду, нащупывая нужный для этого письма тон. «Дорогой мистер Борджин, Ваше письмо шло долго, и, признаться, я едва находила себе место от тревоги. Новости с континента доходят до Шотландии с опозданием, и то, что вам пришлось пережить у этой реки... у меня просто нет слов. Пожалуйста, берегите себя. Тот факт, что вы уцелели там, где снаряды не щадили никого, утверждает меня в мысли, что сама судьба хранит вас для чего-то большего. Самое страшное во всем этом — то, как низко пал наш мир, переняв у маглов их варварские методы. Эта их чугунная артиллерия, грязные окопы, бессмысленные смерти... Настоящее безумие, что волшебники теперь вынуждены погибать от бездушного магловского железа. Это противоестественно, и мне глубоко больно, что человек вашего ума и таланта стал жертвой этой слепой, неблагородной войны. Вы правы, мир вокруг нас рушится, и старые правила больше не защищают. Моя семья тоже ощущает это в полной мере. Война в Европе затягивает петлю на шее нашей семьи, и даже в Британии становится душно, и именно поэтому ваше письмо, написанное из самого сердца континента, натолкнуло меня на мысли, которыми я раньше не решилась бы поделиться. Вы сейчас в Неаполе. Я знаю, что это огромный портовый узел, где сейчас сосредоточены все силы союзников. Вокруг вас — британские и американские офицеры, магические интенданты. Все они, как вы правильно заметили, смертно боятся немецких проклятий и маггловских обстрелов. И, что немаловажно, у них есть средства. Не так давно, перед самым моим приездом в Хогвартс, отец через адвокатов наконец надавил на моих британских кузенов Фоули, требуя вернуть законное материнское наследство, которое эта ветвь семьи годами удерживала у себя. Кузены, не желая доводить дело до публичного скандала в Визенгамоте, просто швырнули мне шкатулку с вещами покойной мамы. Они сгрудили туда старые, по их мнению, бесполезные артефакты, которые десятилетиями пылились в подвалах их поместья — лишь бы отвязаться и соблюсти букву закона. Для них это «бабушкин хлам», оскорбление, замаскированное под исполнение обязательств. Но я подозреваю, что среди этих реликвий раннего Средневековья, византийских оберегов и старинных гримуаров есть вещи редчайшей силы. Хранить всё это в Британии сейчас небезопасно — Фоули костьми лягут, но попытаются вернуть наследство обратно, если узнают его истинную цену. Да и Министерство конфискует половину под предлогом военных нужд.  Мне бы очень хотелось, чтобы эти ценности попали в руки того, кто действительно понимает их истинный вес. Если бы я смогла найти способ передать вам несколько пробных вещей из бабушкиного наследства через ваши каналы в Лондоне — смогли бы вы, как знаток, взглянуть на них? Мне кажется, в Неаполе они нашли бы гораздо более достойное применение, чем в пыльных сундуках. А прибыль от их реализации мы могли бы разделить поровну. Для вас это стало бы подспорьем, чтобы восстановить свое положение после госпиталя, а для меня — возможностью сохранить независимость. Пожалуйста, ни о чем не беспокойтесь, отдыхайте и набирайтесь сил на вашей вилле. Подумайте над моими словами не спеша, и ответьте, только когда вам станет легче. Искренне ваша, Табита Ф. Табита перечитала письмо, слегка подув на чернила. Тон был безупречен. Немного девической чуткости, правильная риторика о «магловской грязи», трагический флёр разоренной аристократии и абсолютно прозрачный намек на то, что у «бабушки» припрятано еще очень много чего. Теперь оставалось самое интересное. Табита отложила перо, поднялась с кровати и поправила воротничок мантии. Пора было совершить вылазку.

***

В библиотеке было душно от запаха старой бумаги, но в дальнем углу секции Зельеварения, где её ждал Реддл, веяло холодом. Том стоял у окна, небрежно перелистывая какой-то фолиант. Как и было условно через Рэя, он ждал волос единорога. Риддл ясно дал понять: любые сделки и теневой оборот в этом замке будут проходить только через него, либо не будут проходить вообще. Она подошла вплотную, чувствуя, как внутри приятно покалывает от предвкушения триумфа. — Волос единорога пришлось отменить, Том, — тихо произнесла она. Реддл даже не поднял головы, лишь его пальцы чуть сильнее прижали страницу. — Надеюсь, у тебя есть веская причина нарушать уговор, Фоули. Я не люблю тратить время впустую. — Есть кое-что получше. Намного получше. Раз уж ты так настаивал, что я обязана делиться с тобой добычей, получай. Она медленно извлекла склянку из кармана мантии и поставила её прямо на открытую страницу фолианта. В полумраке библиотеки пурпурные кристаллы «Жала сумеречной осы» вспыхнули зловещим, маслянистым светом. Том замер. Он медленно закрыл книгу, не сводя глаз с флакона. В его взгляде впервые промелькнуло нечто, похожее на искреннее изумление, моментально сменившееся холодной оценкой. Слагхорн всю прошлую неделю сокрушался, что этот состав невозможно достать в Британии из-за запрета на ввоз. — «Жало сумеречной осы», — негромко, почти завороженно констатировал Том. Он поднял склянку к глазам, разглядывая кристаллы на просвет, а затем перевел взгляд на нее. — Откуда? — Мои кузены Фоули оказались поразительно глупы, когда швырнули мне мамино наследство, посчитав его старым хламом, — Табита позволила себе легкую, торжествующую улыбку. — Так что забудь про единорогов. Это мой... аванс в наше общее будущее. Том медленно спрятал флакон в складках мантии. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску. — Идем со мной, — бросил он, резко разворачиваясь. — Куда? Сейчас почти отбой, Том. Если нас поймает... — Идем. Он не оборачивался, и Табите пришлось почти бежать, чтобы не отстать от его стремительного шага. Они поднялись на второй этаж, миновали пустые галереи и свернули в унылый, полутемный коридор. Том остановился перед дверью заброшенного туалета. — Зайди внутрь, — приказал он, кивнув на дверь. Табита нахмурилась. — Это женский туалет, Риддл. Рада, что ты наконец это заметил, но... — Зайди и проверь, есть ли там кто-нибудь, — перебил он, и в его голосе звенящим металлом прозвучало нетерпение. — Живые, мертвые, призраки — мне нужно знать, что комната абсолютно пуста. Ты девочка, у тебя есть повод там находиться, если кто-то зайдет. Проверь кабинки. Табита сердито выдохнула, но толкнула тяжелую дверь. Внутри пахло сыростью, известкой и застоявшейся водой. Она обошла ряд облупившихся кабинок, заглянула в углы. Тихо. Только капала вода. — Чисто, — бросила она, приоткрыв дверь. Том мгновенно скользнул внутрь, заперев за собой дверь на засов. Он прошел в центр помещения, остановившись у раковин, и обернулся к ней. — Отлично. А теперь проверь его, — он указал подбородком на мраморный остров с кранами. Табита замерла, переводя взгляд с Тома на старую сантехнику. — Что именно я должна проверить? — Всё, — ровно ответил он. — Каждую раковину. Каждый стык. Всю магию, которую сможешь нащупать. Ищи любые аномалии, скрытые чары, остаточные следы. Ищи то, чего здесь быть не должно. Ничего не понимая, Табита подошла к раковинам. Она вытащила палочку, прошептала несколько диагностических заклинаний, провела ладонью по холодному, покрытому налетом мрамору. Ничего. Обычный старый замок, обычная магия увядания и сырости. Контур был абсолютно чист. Она обернулась к нему, теряя терпение: — Том, это какая-то глупость. Здесь ничего нет. Обычный нерабочий туалет с плохой вентиляцией. Зачем ты привел меня сюда? Если это твоя идея шутки или ты хотел проверить, умею ли я колдовать за пределами класса... — Замолчи, Табита, — его голос ударил, как хлыст. Тихий, но абсолютно беспощадный. Риддл сделал шаг к ней, и пространство вокруг него словно сжалось, став душным. Табита невольно отступила, упершись поясницей в раковину. — Ты принесла мне кристаллы и теперь ждешь, что я начну играть с тобой в загадки? — Том склонил голову набок, изучая её с пугающим, ледяным спокойствием. — Ты хочешь вопросов? У меня их нет. У меня есть факты. То, что я привел тебя сюда и не стер тебе память в ту же секунду после того, как ты открыла рот — это высший предел доверия, на который я вообще способен в этой жизни. — Доверия? — Табита нервно усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает обида. — Доверие к тому, что я умею осматривать пустые уборные? Это какая-то жестокая шутка? Ты издеваешься надо мной? Том подошел вплотную. Она видела свое отражение в его темных зрачках — крошечная, растерянная фигурка на фоне бездны. — Ты слишком много болтаешь о вещах, которые не имеют значения, — прошептал он ей прямо в лицо. — Кузены, наследство, Фоули... Ты думаешь, я купился на твою сказочку для Слагхорна? Мне плевать, из какого подвала ты вытащила эти кристаллы. Важно только то, что ты оказалась достаточно полезной, чтобы увидеть это место. Он отстранился, опустил взгляд и указал пальцем на один из медных кранов, на боку которого была выцарапана крошечная, едва заметная змейка. — Смотри внимательно. И больше никогда не задавай глупых вопросов. Табита смотрела на этот кран, на эту нелепую змейку, и по её спине полз липкий холод разочарования. Ей казалось, что над ней надругались. Она рискнула, вытащила из Комнаты редчайший, бесценный ингредиент, чтобы жестко ответить на его давление и доказать свою силу, а он привел её в вонючий женский туалет, чтобы показать царапину на металле. — Ты болен, Том, — выплюнула она, чувствуя, как к горлу подступает ком от унижения. — Это просто грязь. И просто старый кран. Реддл лишь странно, почти снисходительно улыбнулся. — Пока что — да. Для тебя — да. Но запомни этот день, Табита. Когда всё изменится, ты будешь молить меня об Обливиэйте. Но я тебе его не дам. Он развернулся, щелкнул зачетом и вышел, оставив дверь приоткрытой. Табита осталась стоять одна среди капающей воды и треснувших зеркал. Сердце бешено колотилось в груди от ярости. Её развели. Её, как последнюю дуру, обвели вокруг пальца, выменяв сокровище на входной билет в цирк для умалишенных. И самое паршивое — она понятия не имела, что со всем этим делать. Холод заброшенного туалета на втором этаже въелся Табите под кожу. Он преследовал её всю неделю, мешая спать, проступая сквозь подогретые чарами простыни спальни Слизерина. Самым невыносимым во всей этой истории был не сам факт потери «Жала сумеречной оса», хотя потеря редчайшего пурпурного концентрата, за который Слизнорт выписал бы ей индульгенцию до конца семестра, жгла изнутри. Невыносимым было ощущение себя круглой дурой. Её, Табиту Фоули, переиграли на самом примитивном, дешевом уровне — уровне дворового фокуса. Она вернулась туда на следующий же день во время обеденного перерыва, когда коридоры затихли. Затем еще раз — глубокой ночью. Она буквально вылизала взглядом каждый дюйм этого треклятого мраморного острова. Ничего. Абсолютное, звенящее, пыльное ничто. Она ковыряла медную змейку на боку крана кончиком серебряной шпильки, надеясь нащупать скрытый рычажок. Металл оставался глух. Она шептала тридцать две разновидности отпирающих проклятий на четырех языках — от стандартного Алохомора до витиеватых старофранцузских формул, разрушающих кровные замки. Кран даже не задрожал. Вода из него не текла с тридцать второго года, трубы внутри сгнили, а магия, пропитывающая стены, была настолько дряхлой и бытовой, что не потянула бы даже на приличный сглаз. Её провели. Риддл просто взял её «аванс», испугался, что девчонка из Франции прыгает выше его головы со своей контрабандой, и решил обрубить её спесь. Поставил её на место. Ткнул носом в грязную сантехнику, нагнал туману про «высший предел доверия» и ушел с гордо поднятой головой, оставив её захлебываться собственной яростью. «Когда всё изменится, ты будешь молить меня об Обливиэйте», — передразнила она его мысленно, брезгливо сворачивая пергамент с записями диагностических чар. Мерзавец. Актер погорелого театра. Но оставлять всё как есть Табита не собиралась. Если Риддл выстраивал вокруг себя миф, значит, у этого мифа должны быть трещины. А лучшим знатоком чужих мифов, фамильных тайн и подноготной каждого слизеринца был тот, кто сидел на этих тайнах по праву рождения. В субботу после полудня в гостиной Слизерина было лениво и тепло. Большие зачарованные окна выходили в зеленую глубь Черного озера, за которыми иногда проплывали фосфоресцирующие хвосты русалок. Альфард Блэк сидел в самом глубоком кожаном кресле у камина, вытянув длинные ноги в идеально начищенных туфлях. Перед ним на низком столике стояла открытая коробка с сахарными перьями, а в руках он держал свежий выпуск «Ежедневного Пророка». Его мантия из тяжелого черного сукна с серебряной оторочкой лежала на подлокотнике с той небрежной элегантностью, которая доступна только людям, чьи предки не считали деньги последние четыреста лет. Табита скользнула к соседнему креслу, бесшумно опустившись на шелковые подушки. Она не стала брать книгу или делать вид, что занята делами. Мальчишки вроде Альфарда любили, когда девушка демонстрировала им свое полное, неразделенное внимание. — Твой кузен Орион вчера на ужине выглядел так, словно его покусал докси, — негромко начала она, подпирая подбородок ладонью. — Малфой весь вечер пытался вытянуть из него мнение о новой реформе Министерства, а Орион только мычал. Альфард лениво опустил газету, и на его красивом, бледном лице появилась тонкая, высокомерная усмешка. — Орион слишком много думает о своей будущей помолвке с Вальбургой. Моя дорогая сестра обладает характером столь же чарующим, сколь и ружейный порох. Налоговая реформа — последнее, что способно удержаться в его голове, когда Вальбурга требует от него соответствия стандартам рода. — Рада, что тебя эти стандарты пока не душат, — улыбнулась Табита, потянувшись к коробке и деликатно взяв одно сахарное перо. — Ты выглядишь куда более умиротворенным. — Блэков невозможно задушить стандартами, Табита. Мы их создаем, — Альфард откинул голову на спинку кресла, разглядывая её сквозь полуприкрытые веки. — Но ты пришла сюда не ради Ориона. И уж точно не ради его матримониальных кошмаров. У тебя тот самый взгляд, какой был у моей сестрицы, когда она собиралась подсыпать порошок чесоточного отвара в мантию своего гувернера. Что случилось? Француз Монервилль прислал слишком приторное письмо? Табита рассмеялась — мягко, естественно, откинув назад прядь светлых волос. — Жослен безупречен в своей предсказуемости. Нет, я просто... размышляла над лекцией по Истории магии. Профессор Бинс вчера три часа бубнил про восстания гоблинов, но упомянул одну вещь, которая засела у меня в голове. Символика магии раннего Средневековья. В частности — геральдика и знаки основателей Хогвартса. Альфард вздохнул, потянувшись за чашкой остывшего чая. — Бинс способен превратить даже историю создания Салазаром Слизерином его первых боевых проклятий в лекцию о заготовке силоса. Что именно тебя зацепило? — Змеи, — Табита перевела взгляд на огонь, словно подбирая слова. — Точнее, то, как эта символика до сих пор культивируется на нашем факультете. Некоторые относятся к ней с каким-то... почти религиозным трепетом. Взять хотя бы нашего старосту. Том Риддл иногда выглядит так, будто он лично спроектировал каждый барельеф в этих подземельях. У него какая-то нездоровая фиксация на змеиной теме. Ты не замечал? Лицо Альфарда едва заметно изменилось. Расслабленная поза осталась прежней, но пальцы, держащие чашку, чуть напряглись. Он опустил взгляд на фарфор, затем снова посмотрел на Табиту. В его серых глазах Блэков промелькнуло недовольство — тонкое, но вполне отчетливое. — Риддл? — переспросил он, и в его голосе послышались холодные, бархатные нотки. — Знаешь, Табита, мне начинает казаться, что в этом замке слишком много разговоров о Риддле. Куда ни посмотришь — везде его идеальный воротничок, его безупречные оценки и его манеры примерного мальчика-сиротки. Слагхорн носится с ним как с писаной торбой. Теперь и ты. — Я? — Табита удивленно приподняла брови, демонстрируя идеальное девическое недоумение. — Полно тебе, Альфард. Меня сложно заподозрить в симпатии к нашему старосте. Он сух, как пергамент, и высокомерен так, словно под его мантией скрывается как минимум корона Карла Великого. Меня интересует не он сам, а то, почему вы — парни из действительно древних родов — позволяете ему вести себя так, будто он здесь хозяин. Этот укол попал точно в цель. Самолюбие Блэка было вещью монументальной, и любое сравнение с безродным выскочкой ранило его сильнее, чем круциатус. Альфард поставил чашку на столик. Слишком громко — фарфор звякнул о дерево. — Мы ничего ему не позволяем, — отрезал он, сузив глаза. — Риддл полезен. Он староста, он держит в узде младшекурсников, и у него феноменальные мозги по части теории магии. На этом его достоинства заканчиваются. Все эти его змеиные повадки, загадочные взгляды и прогулки по замку в одиночестве — обычное набивание цены. Попытка компенсировать отсутствие нормальной родословной. Он подался вперед, опершись локтями о колени, и понизил голос. В его тоне сквозило раздражение, смешанное с тщательно скрываемым любопытством. — Хотя... среди некоторых идиотов на нашем факультете ходят определенные слухи. Лестрейндж и Малфой готовы шею себе свернуть, лишь бы поймать его одобрительный кивок. Они нашептывают по углам, что Реддл — не просто талантливый сирота. Они всерьез обсуждают, что он может быть... Наследником Слизерина. Табита замерла на долю секунды. Внутри неё словно щелкнул какой-то скрытый замок.  Наследник Слизерина. Вот, значит, какую карту разыгрывал Том. Вот откуда этот апломб, эти разговоры про «высший предел доверия» и этот дурацкий кран со змейкой в заброшенном туалете. Он скармливал чистокровным дурачкам легенду о своем великом происхождении, подкрепляя её туманными намеками, чтобы они заглядывали ему в рот. Но внешне Табита не выдала своего волнения ни единым мускулом. Напротив, её лицо расслабилось, а в глазах вспыхнул искренний, насмешливый огонек. Она откинулась на спинку кресла и негромко, но отчетливо фыркнула, а затем тихо рассмеялась — так, словно Альфард только что рассказал ей самый нелепый анекдот недели. — Наследник Слизерина? — переспросила она, прикрывая рот ладонью от смеха. — О Мерлин, Альфард, скажи, что ты шутишь. Лестрейндж и Малфой окончательно лишились остатков разума в своих породистых головах? Альфард, не ожидавший такой реакции, слегка растерялся. Его раздражение сменилось минутным замешательством. — Они утверждают, что он змееуст, — буркнул он, словно защищая свою осведомленность. — Что он понимает язык змей. — Да пусть он хоть по-эльфийски поет в джазовом оркестре! — Табита махнула рукой, отмахиваясь от его слов как от назойливой мухи. — Альфард, посмотри на вещи трезво. Риддл — полукровка. И бастард. Это же очевидно любому, кто умеет читать регистрационные книги Хогвартса. У него магловская фамилия, он вырос в лондонском приюте среди оборванцев и не имеет за душой ни одного сикля фамильного золота. Он мне в этом сам признался, когда мы готовили практикум по Порицаниям. Каким образом этот нищий мальчик может быть наследником одного из основателей? Она подалась вперед, и её голос приобрел интонации умудренного опытом швейцарского банкира, читающего лекцию неразумному первокурснику. — Давай включим чистую математику и статистику, раз уж мы говорим о крови. Если мы поднимем генеалогические древа, то чисто статистически мы все, абсолютно все чистокровные и половина полукровок происходим от кого-нибудь известного. Ты, я, Лестрейнджи, даже эти несчастные Уизли — если копать достаточно глубоко, в одиннадцатом или двенадцатом веке мы все упремся в общих предков. У Салазара Слизерина, если верить хроникам, было трое детей. За прошедшие тысячи лет его кровь растворилась, раздробилась и по капле досталась сотням семей. Если у Риддла по материнской линии и затесался какой-нибудь троюродный племянник обедневшей ветви Гонтов — это делает его наследником Слизерина не больше, чем домашнего эльфа Слагхорна. Альфард слушал её, и на его лицо постепенно возвращалось привычное выражение превосходства. Аргументы Табиты, приправленные здоровым цинизмом и цифрами, идеально ложились на его собственное нежелание признавать над собой чье-либо главенство. — Чистая математика, — повторила Табита, зажав сахарное перо между пальцами. — Риддл просто выжал из своей генеалогической случайности максимум драмы. Мальчик нашел в старой амбарной книге упоминание, что его прапрабабка умела шипеть на гадюк, и теперь строит из себя принца крови в изгнании. А наши мальчики, вместо того чтобы поставить его на место, послушно играют в его театре. Это просто смешно. Наследник... Если бы Салазар Слизерин увидел, что его великое имя присваивает приютский сирота с магловским именем Том, он бы перевернулся в своем фамильном склепе. Альфард наконец улыбнулся — открыто, весело, с явным облегчением. Слова Табиты полностью реабилитировали его эго. — Знаешь, Фоули, что мне в тебе нравится, — протянул он, откидываясь назад и снова беря в руки газету. — В тебе нет этой дурацкой британской сентиментальности. Лестрейндж действительно идиот. Он вчера полчаса доказывал мне, что Риддл имеет колдовать без палочки. Я сказал ему, что если он не перестанет нести эту чушь, я прокляну его мантию заклятием вечного недержания. — Вот видишь, — Табита поднялась с кресла, поправив складки своей безупречно выглаженной мантии. — Не позволяй им портить тебе настроение этими сказками. Вечер определенно слишком хорош, чтобы тратить его на обсуждение бастардов. Пойду проверю, не пришла ли нам свежая почта. — Забери и для меня, если не сложно, — лениво бросил Альфард вслед, уже полностью погружаясь в чтение светской хроники. Табита шла по коридору подземелий, и её каблуки выбивали по каменным плитам сухой, яростный ритм. Улыбка сошла с её лица в ту же секунду, как за ней закрылась дверь гостиной. Наследник Слизерина. Теперь картинка сложилась полностью. Риддл не просто издевался над ней в том туалете — он показывал ей свою «святыню». Место, которое, как он верил, связывало его с великим предком. Кран со змейкой... Это был не просто старый кусок меди. Это был его личный алтарь, его тайный пароль, который он, вероятно, пытался разгадать годами. И то, что он привел её туда, действительно было актом... нет, не доверия. Это было актом высшего, запредельного тщеславия. Он хотел похвастаться перед ней. Хотел показать девчонке из Франции, у которой есть «наследство Фоули», что его собственное невидимое наследство куда величественнее. «Ты играешь в бога, Том Риддл, — думала Табита, сворачивая к лестнице на верхние этажи. — Ты заставил Малфоя и Лестрейнджа верить в твою божественность. Но ты забыл одну вещь. Я не британская чистокровная дурочка». Она сунула руку в карман мантии, нащупывая гладкий пергамент с ответом Борджину. Стоило отправить его как можно скорее. Завтра воскресенье, почтовые отправления станут слишком заметными. Ей нужно было отправить письмо в Неаполь прямо сейчас, пока замок погружался в вечерние сумерки. Табита быстро поднималась по крутым винтовым лестницам, ведущим к Западной башне. Воздух становился всё холоднее, сменяясь резкими сквозняками шотландского нагорья. Когда она толкнула тяжелую дубовую дверь совятни, ей в лицо ударил морозный ветер вперемешку с запахом помета и сырых перьев. Внутри царил полумрак. Десятки сов сидели на насестах, пряча клювы в перья и изредка глухо ухая. Табита прошла вглубь башни, высматривая крупную, неприметного сипуху, которую она обычно нанимала для дальних перелетов. Она сделала еще шаг и резко замерла. Сердце пропустило удар, а в горле мгновенно пересохло. В самом дальнем углу, у открытого каменного окна, стоял человек. Его силуэт, четко очерченный на фоне бледнеющего вечернего неба, невозможно было перепутать ни с кем. Том Риддл. Он стоял спиной к ней, неподвижный, как статуя. Но ужас сковал Табиту не из-за его присутствия. Прямо на каменном подоконнике перед Томом сидела крупная, взлохмаченная сова со сломанным левым крылом. Табита узнала бы её из тысячи. Именно эта птица в прошлые разы приносила ей те самые письма от доброжелателя. Риддл медленно, почти ласково погладил сову по взъерошенным перьям длинным бледным пальцем. Птица даже не шелохнулась, словно завороженная его присутствием. Табита перевела взгляд ниже. На каменном выступе, прямо под когтистыми лапами совы, лежал сложенный вдвое лист пергамента. С такого расстояния она не могла разобрать слов, но по характерным грязным потекам на дешевой бумаге она мгновенно поняла всё. Это было новое письмо. Письмо для неё. От её шантажиста. Том не держал его в руках. Он просто стоял над ним, опустив голову, и внимательно, строчка за строчкой, вчитывался в текст, который предназначался только ей. Впереди была долгий вечер, и у Табиты Фоули появилось стойкое ощущение, что её партия против старосты Хогвартса только что перешла в эндшпиль.