Пламя и шторм

      Комнаты в Темнолесье, подготовленные для гостей из Винтерфелла, были просторными, но неуютными — толстые бревенчатые стены, обитые малиновыми драпировками из тяжелого бархата, по-прежнему оставались бессильными перед ледяным дыханием Волчьего леса; слюдяные окна, еще недавно голые и пропускавшие бледный свет скупого северного солнца, теперь прятались за шелковыми занавесями из Ланниспорта, раздражая служанок необходимостью вставать ни свет, ни заря, чтобы удалить с замерзшей ткани расцветший иней; широкое ложе с балдахином казалось чужеродным на фоне шерстяных одеял и медвежьих шкур. Но сильнее всего выделялся огромный мирийский гобелен, на котором алыми, карминовыми и пурпурными нитями был выткан сюжет эссосской легенды о битве тысячи пиратов с доблестной солдатской сотней. Сейчас изделие было заставлено резными сундуками с серебряными накладками, закрывая за собой яркий узор, который Криган, при заселении, принял за свежее кровавое пятно.       «Жена все пытается сделать из нашего дома второй Утес Кастерли, — сказал Бенджен, стараясь не засмеяться от вида ошарашенного кузена, — Но никакое золото не сможет скрыть запах старых сосновых досок, брошенного в огонь можжевельника, дешевых сальных свечей и кислой квашеной капусты. Я люблю ее, поэтому не противлюсь неразумным желаниям. Рано или поздно она примет северный уклад»       Эймма крепче укуталась в грубое шерстяное одеяло, пытаясь защититься от пронизывающего ветра, пробивающегося сквозь щели между брёвнами. Леди Винтерфелла тяжело вздохнула — все дела были переделаны: взятые в дорогу книги прочитаны, вечернее омовение завершено (Тишара зря только отдала ей розовую воду — она не смогла перебить запах жира и золы, исходящего от старой дубовой кадки), дети накормлены (ноющие соски, наспех смазанные мазью из меда и топленого масла, приготовленной по приказу той же Тишары, не дадут соврать) и уложены. Взгляд валирийки упал на очаг — когда-то простую яму в полу, окруженную булыжниками, а теперь облицованную тёмным камнем. На грубо отесанной плите фронтона красовалась резная львиная морда — единственная уступка северной сдержанности Тишаре. — Знала бы ты, — шептал Криган охрипшим от смеха голосом, скользя обветренными губами по белоснежной шее жены, оставляя горячие поцелуи на бархатной женской коже, — как я благодарен Старым Богам за то, что даровали мне столь рассудительную принцессу! Ты бы никогда стала донимать меня глупой просьбой поставить камин с позолоченными драконами       Неожиданный укус в мочку уха заставил мужчину вздрогнуть: — Не клевещи напрасно на леди Гловер, — усмехнулась Эймма, впиваясь в массивные плечи супруга своими ногтями,— она еще не лишилась рассудка. Деревянные стены Темнолесья не выдержали бы массивной каменной кладки. Но Бенджен все же уступил своей львице — тонкие пальцы быстро проделали свой путь от ключиц до паховой зоны, со всей силой сжимая массивный бугорок, выпирающий сквозь плотную ткань штанов. — Я видела те безвкусные узорчатые решетки, насильно вмурованные в устье очага.       Дыхание Кригана участилось. Он еще больше распалился из-за дразнящей выходки жены. Возбуждение с головой накрыло лорда Старка. Проклятые штаны никак не хотели спадать на пол, оттягивая наступление близости. Зарычав, мужчина с треском разорвал ненавистные завязки, и, прижав к себе Эймму, повалился на льняные простыни.       Заливистый смех жены успокоил его разум, захмелевший от тирошийского бренди, подаренного Джоханной Ланнистер для любимого зятя. — Моя драконья принцесса, помоги мне. Если прямо сейчас ты своим прелестным ротиком, утолишь мои потребности, — его взгляд упал к возбужденному члену, — я прикажу украсить каждую жаровню Севера жемчужными драконами. От Винтерфелла до Последнего Очага.       Криган. Ее муж.       Сердце Серебряной принцессы рвалось к нему — к его сильным рукам, крепким объятиям, шершавой коже, пахнущей шкурами, костром и снегом. Почти два года назад они дали друг другу клятвы в стенах Красного Замка. Их союз принес Северу Новый Дар и двух здоровых наследников. Эймма вложила половину приданого в развитие вотчины супруга, заботилась о его людях. Криган воспитывал ее племянника как родного ребенка, хранил тайны ее семьи, тренировал свое войско ради ее матери. Они были больше чем просто союзники, больше чем просто любовники… Так почему Эймма так боялась назвать свои чувства тем самым словом — даже в собственных мыслях? — Простите, миледи, — тихо произнесла Майра, входя в спальню. Ее покрасневшие от ледяной воды руки бережно поддерживали плачущего младенца. — Маленький наш, оказывается, не спал вовсе. Без вас разревелся не на шутку, чуть не поднял на ноги близнецов и Лиру. Решила принести к вам, пока эта Ланса всем нервы не истрепала. — И правильно сделала. Дай его мне. — А как иначе-то, Ваше Высочество? В Темнолесье все свои, не спорю — леди Тишара вам в рот смотрит, ее родственницы-бастрадки и пикнуть не посмеют — знают, что сразу за ворота. Но чернь есть чернь, — она лукаво подмигнула. — Нам бы мяса пожирнее, да сплетен побольше. — Иди уже, болтушка, — Эймма не смогла сдержать улыбку, несмотря на тоскливое настроение. Сколько она не пыталась — девушки все равно продолжали использовать ее девичий титул. — Отправь ко мне Лианну, а сама оставайся в детской. Если львицы начнут возмущаться — зови братьев Сноу. — Будет исполнено, миледи. — Служанка вручила ребенка, продолжая ворчать: — Лорд Бенджен сам виноват — мог бы выделить отдельные покои для ваших детей, а не подселять всех к его дочери. Хорошо хоть шелковую ширму нашли, но какая от нее польза? Вся хлипкая, тот же Сноу шептуна пустит и все, порвется… — Потому что она из шелка, — нетерпеливо прервала ее Эймма. — Прекращай болтать, иди к моим сыновьям. И про Лианну не забудь!       Младенец, оказавшись на руках у тетушки, внезапно улыбнулся, распахнув свои отекшие сиреневые глаза.       «Ну что за сладкий котенок», — с нежностью подумала Эймма.       Эйликс действительно был воплощением валирийской красоты — с этим поспорил бы разве что слепой. Все говорило о том, что он вырастет высоким и статным, как его отец, и не одно девичье сердце лишит покоя. Эймма вспомнила немногочисленных валирийских младенцев, которых видела: близнецов Эйгона, детей тетушки Хелейны, второго сына Лианны Маллистер. Все они были прекрасны, но племянник превосходил их всех. Пожалуй, даже слишком, потому что засыпая под старинную валирийскую колыбельную которую Эймма переняла от своей бабушки, принцессы Рейнис, любившей укладывать старших внуков, Эйликс больше напоминал хрупкую очаровательную девочку, нежели будущего короля. Эти мысли забавляли леди Старк, позволяя на мгновение забыть о надвигающейся буре.       Ледяной порыв ветра, просочившийся сквозь плотную шерсть платья, заставил Эймму вздрогнуть. Она мгновенно осознала — если ей холодно, то что же чувствует ребенок? — Лианна! — крикнула Эймма, крепче прижимая Эйликса к груди. Из коридора донесся глухой ответ: «Сейчас приду, госпожа!».       Время тянулось мучительно долго, а верная служанка все не появлялась. Эймма почувствовала, как по спине пробежали капли холодного пота. – Лианна, ну где же ты?! — уже на валирийском бросила она в пустоту, зная, что северянка хоть и не овладела языком драконьих владык полностью, но основные фразы понимала прекрасно. — Эйликс дрожит от холода, а ты где-то задерживаешься… Тс-с-с, мой маленький дракончик, потерпи еще немного. Ты же не хочешь разбудить кузенов? — Заметив первые признаки беспокойства у ребенка, девушка сразу же переключила все внимание на малыша, пытаясь успокоить его нежными покачиваниями.       Когда дверь наконец открылась, запыхавшаяся Лианна с поклоном проговорила: — Тысяча извинений, леди Старк. Я как раз ходила к кастеляну, хотела взять мыльных камней для милорда, как прошлый раз, но их все забрала леди Гловер. Мне вот что передали…       Служанка робко протянула плетеную корзину — изящную, с тончайшими ивовыми прутьями, скрученными в замысловатый узор. Такого мастерства на Севере не встретишь. Под грубым льняным покрывалом угадывались очертания чего-то округлого. Она осторожно приподняла ткань, и Эймма увидела необычный для Севера (да и всего Вестероса, если не кривить душой) сосуд.       Глиняный горшок, опоясанный плотной сеткой из верёвок, излучал мягкое тепло. Его поверхность, гладкая как шёлк, переливалась золотисто-коричневыми оттенками — верный признак и-тийской глазури. Никакой вычурной росписи, лишь скупые геометрические узоры, но в этой простоте была своя утонченность. Сквозь сетку просачивался теплый оранжевый свет тлеющих углей. — Кангер… — удивилась Эймма, аккуратно касаясь утвари свободной рукой. Глина, как и ожидалось, оказалась гладкой, почти шелковистой, явно не из рук местных гончаров. — Ума не приложу, как это использовать, — призналась Лианна, стыдливо опустив голову.       Эймма, увидев замешательство девочки, улыбнулась. — Это творение и-тийцев, живущих на склонах Костяных гор. Его носят под одеждой, чтобы греться в дороге при долгих переходах. Неважно, идешь ли ты до соседнего ущелья или спускаешься в долину — костер везде небезопасно разжигать. Вдруг хищники выйдут на свет… чего похуже. Видишь эти ручки? — Эймма провела пальцем по толстому узелковому плетению. — Это нужно, чтобы удобнее было держать.       Служанка с опаской потрогала оплётку. — Горячо! Да как же они под одеждой-то его носят?! — Привыкли, — усмехнулась Эймма. — Тишара, конечно, не носит его под плащом — наш климат суровее земель И-ти. Скорее всего, это часть ее приданого, или подарок сира Тиланда. Нынешний мастер над кораблями несколько лет назад заезжал в Высокий Прилив по поручению короля, и был впечатлен большой коллекцией чужеземной утвари, собранной моим братом Матарисом. Кангеров, правда, у него немного, а вот бронзовых грелок хватает. — Вы такая умная, миледи, все-все знаете! — воскликнула Лианна, сверкая глазами. — И всегда так интересно рассказываете! Ой, — она вдруг спохватилась, глядя на Эйликса. — простите, я совсем заболтала вас. Маленький дракон все еще мерзнет, а вы тут мое любопытство утоляете. Хвала вам и позор мне! — Кангера хватит, чтобы согреть одеяло. Заверни его, а сама иди сыщи что-то более привычное.       Лианна ловко забрала ребенка из рук госпожи. Желая быстрее выполнить поручение, она забыла подстелить пеленку, и когда голенькая спинка младенца коснулась колючей медвежьей шкуры пронзительный крик разорвал тишину покоев.       «Четырнадцать, дайте мне терпения», — мысленно взмолилась Эймма, наблюдая, как служанка в панике пытается успокоить принца. Крошечные пальчики сжались в кулачки, сиреневые глаза наполнились слезами, а нежная кожа покраснела от раздражения.       «Выпорю эту дуреху», — мелькнуло в голове у Эйммы, но гнев тут же угас при виде испуганного лица помощницы. — В следующий раз не торопись. Я дальше сама справлюсь, а ты добудь все-таки мыльных камней и вели слугам подогреть мне вина с травами.       Эймма прижала рыдающего Эйликса к груди, чувствуя, как его маленькое тельце сотрясается от плача. – Тс-с-с, маленький, — прошептала она, расшнуровывая лиф платья. Грудь уже набухла, став твердой от переполнявшего её молока. Едва обнажив сосок, как Эйликс тут же потянулся к нему, цепляясь крошечными пальцами с неожиданной для младенца силой. – Ты снова голоден, мой будущий король? — малыш жадно ел, будто боялся, что его вот-вот отлучат от груди. Его серебристые ресницы трепетали, а большие сиреневые глазки наконец-то закрылись в счастливом облегчении.       Эймма провела пальцами по его серебряным волосам — точь-в-точь как ее собственные в детстве. — Ты пламенем дышишь, ты крыльями машешь…       Мелодия ненадолго успокаивала прожорливого малыша, но стоило ей попытаться отнять грудь, как Эйликс тут же вцепился в нее с удвоенной силой. Четыре острых зубика больно впивались в нежную кожу. — Напрасно я не верила Дейне, когда она предупреждала о твоем ненасытном аппетите, — вздохнула Эймма.       Её собственные сыновья в этом возрасте требовали грудь семь раз в день, но племянник легко удваивал это количество. — Вам еще раз понести надо, – советовала Майра, прикладывая к воспаленной груди госпожи ромашковый компресс. — Мои братья сразу забывали о титьках, как только в матушке приживалось батюшкино семя.       Леди Винтерфелла действительно думала о третьем ребенке, и не в последнюю очередь благодаря сребровласому племяннику. Его необыкновенная, почти девичья красота (что отмечали все вокруг, к большой радости Эйммы, поначалу стесняющейся собственных мыслей) порождала грезы, где слово «мама» вырывалось не только из уст темноволосых голубоглазых мальчишек, но очаровательной девочки.       Она часто думала о ней — маленькой Рейнис, названной в честь прабабушки. Девочка унаследовала бы необычные серо-сиреневые глаза и волосы совсем как у леди Десницы, только вместо иссиня-черных локонов Баратеонов — приглушенные каштаны, как у Старков, в перемешку с валирийским серебром.       Эймма резко встряхнула головой, почувствовав, как напрасные грезы норовят взять вверх над разумом. — Какие глупые мечты, когда королевство на пороге войны… — упрекнула она себя, аккуратно отнимая грудь у заснувшего Эйликса. — Смерть короля станет искрой в пороховой бочке. Вспыхнет пламя, которое обе партии старательно сдерживали. Начнется Кровопролитие. Беременеть сейчас — расписываться в собственной безрассудности.       «Значит, ты считаешь Алиссу и Тишару безрассудными?» – зашептал коварный внутренний голос. – Почему же тогда не скажешь им этого в лицо? Не напишешь хотя бы письмо?» — Потому что это не мое дело. — ответила Эймма самой себе и тут же умолкла. Ее взгляд скользнул по лицу младенца — тот продолжал спать безмятежным сном.       О беременности Алиссы Эймма узнала еще в Королевской Гавани. По плану Таргариенов и Веларионов, кузина должна была отправиться на Дрифтмарк — утешать Лейну, сломленную предательством мужа. Добравшись до Накии в сопровождении Эйтана, Алисса внезапно потеряла сознание. Брат-близнец Эйммы мгновенно доставил кузину в Твердыню Мейгора. После осмотра мейстера Герардиса семья узнала радостную весть — жена принца Дорнийского ожидала второго ребенка. Однако мейстер Герардис, верный своей природе, тут же остудил всеобщий восторг: беспочвенные волнения Алиссы не прошли бесследно. Он не стал списывать обморок на обычную женскую слабость — это было серьезное недомогание, требовавшее постоянного наблюдения.       Эймма поежилась, продолжая вспоминать события того безумного дня. С большим трудом им удалось утихомирить разъяренного Деймона. — Вы опозорили мою жену! — его хриплый крик до сих пор стоял в ушах. — Выставили меня предателем перед всем двором! И ради чего? Чтобы здоровье моего первенца оказалось под угрозой? Чтобы мой внук или внучка могли навсегда остаться нерожденными?       Эймме действительно было стыдно. Но не за не за подстроенное «предательство», которое должно было скрыть Эйликса на Севере. Нет. Ей было стыдно за ту первую мысль, что пронзила ее, как валирийская сталь, когда она узнала о беременности Алиссы.       «Этот ребенок разрушит нам все планы»       Не радость. Не умиление. Лишь ледяной расчет — тот, которому нельзя научиться, только родиться с ним в крови.       «Алисса одна из лучших всадниц молодого поколения после Люцериса, Герольда, Эйтана и Эйммы. Стремительная, безжалостная, опасная. Ее Накия могла за считанные минуты превратить в пепел дюжину галер Триархии, усмирить мятежные дома Айронвудов и Джордейнов, особенно обнаглевших после женитьбы Клетуса и тётушки Аллирии. Но теперь? Беременность приковала Алиссу к земле. Ни полётов. Ни атак. Никакой помощи, если войны начнется раньше, чем она родит».       Осторожное касание брата вырывает ее из размышлений. Глядя на Деймона, успокаивающего заплаканную дочь, Эймма через силу выдавливает из себя улыбку. Она желает здоровья кузине и ребенку в ее утробе. — Я знаю о чем ты думала, — говорит Эйтан, когда они дошли до Башни Десницы. — И я бы хотел сказать тебе, что ты права, но не в моей ситуации открывать рот. — Я скучаю по твоему отцу, дракончик. — шепчет Эймма, перекладывая Эйликса в нагретое кангером одеяло. — Он станет великим королем, а после ты сменишь его на престоле и будешь вершить справедливость с Железного Трона. А я буду нагло требовать с тебя налоговых льгот для Севера.       «Не отмечай победу раньше времени».       Цифры говорили сами за себя: шестнадцать всадников у чёрных против четырёх у зелёных. Эйгон на Солнечном Огне и Хелейна на Пламенной Мечте сохраняли нейтралитет. Казалось бы, победа за Отрадой Королевства… но внешнее спокойствие было обманчиво.       Бейлон, Эйна, Эйгор и Эйрион — слишком юны для битвы. Значит, Искра, Гроза, Пурпурное Пламя и Келварос выбывают из игры. Серый Призрак нужен Эймону для защиты Вилейны. Рейна останется в Высоком Приливе пока Люцерис прикрывает флот Веларионов в неба. Остается лишь горстка: Вхагар, Среброкрылая, Караксес, Мелеис, Морской Дым, Сиракс, Вермакс, Нумейра, Накия и Даймион. Участие Лейны с Дейной ещё под вопросом — их драконы самые крупные, но обе всадницы в битвах не участвовали. С Вхагар еще можно что-то сделать, она прошла Завоевание и все Дорнийские войны, но Среброкрылая не выстоит против Вермитора или Овцекрада.       «Тетушка наверняка укроется в Драконьей Пасти с младшими сыновьями, а Матарис и Дейна — на Драконьем Камне, – мысленно Эймма раскладывает силы. — Если нам не удастся сразу взять столицу, бабушка, Эйтан и родители тоже отступят к вулканическому острову». — Ты так сосредоточена… Никогда не думал, что укладывать ребёнка можно с таким видом, будто решаешь сложнейшее уравнение, —мягко проговорил Криган, наблюдая за женой. — Уложить ребенка не менее сложная задача. — сказала Эймма, рассыпаясь в улыбке. Боги, как же она соскучилась… — Ты давно вернулся? — Меньше часа. Проверил мальчиков и сразу к тебе, — он перешёл на шепот, бережно забирая Эйликса из ее рук, чтобы положить его на кровить. — Но, как я вижу, в моем обществе ты не слишком нуждалась. — Твоего общества мне вечно недостаёт, — она легонько толкнула его плечом. — А что до принца… Я всего лишь вела с ним переговоры о снижении податей. Как мальчики? — Спят крепко, будто и не было тех дней, когда их рыдания заглушали даже вой раненой лютоволчицы, — успокоил он её, предвосхищая следующий вопрос. — С ними Майра и Хельма, под присмотром братьев Сноу. И нет, — он положил руку ей на щеку — не вини себя. Никто в этих стенах не считает тебя лицемерной южанкой, променявшей родных детей на чужого. — Кроме Хельмы… — Она ещё при Мейгоре родилась, — Криган усмехнулся, проводя пальцами по ее волосам. — Дай старушке спокойно умереть со своими предрассудками. Поворчит и успокоится. Ты думаешь, она тебя не любит? Или Тишару? Ошибаешься — просто характер у неё такой. Шестерых мужей схоронила, пятнадцать детей в колыбелях потеряла… Зато сколько поколений Гловеров вынянчила. Удивительно, — он покачал головой, — тебе плевать на пересуды знати, но ради удобрения полуслепой старухи, в одном глазу у которой мерещатся дети леса, а в другом — виверны, готова наизнанку вывернуться. — Но ты же сам уважаешь ее… — тихо возразила Эймма. — Неподдельно уважаю, — кивнул Криган. — Хельма выходила моего деда, мою мать, Бенджена… Но это не значит, что я с ней согласен. Просто нам с Беном нетрудно порадовать женщину, которой наши родители были обязаны жизнью. Ты поступила мудро, — ловко перевел он тему, обнимая жену за плечи. — Маленький принц не принимает ничьих рук, кроме твоих. Если ты далеко, он изводит окружающих своими криками, а это сразу сказывается на наших мальчиках. Харлон, едва услышав чужой плач, из чистой солидарности присоединяется к бедолаге, хоть сам и сух, и сыт. — Эйтан был таким же, — улыбнулась Эймма, вспоминая рассказы тёти Лейны. — Стоило Алиссе заплакать — мой близнец тут же подхватывал, будто эхо. — Вот видишь? Ты просто бережешь покой нашей семьи, моя принцесса.       Эймма прижалась спиной к груди мужа, чувствуя, как его сильные руки обвивают её талию. Перед ними потрескивал огонь в камине, и она вглядывалась в пламя, подобно тем странным слугам Владыки Света, что шептались в тавернах Спайстауна — будто надеясь разглядеть в его танцующих языках намек на будущее. Но угли лишь мерцали, оставаясь безмолвными и равнодушными.       Криган не говорил ни слова. Он просто держал жену в своих крепких объятиях, наслаждаясь запахом ее кожи и волос. Композиция из можжевельника, меда, морской соли и грудного молока успокаивала. Если бы на затылке у Эйммы был третий глаз, она увидела бы во взгляде мужа всю нежность изведанного мира. Хранитель Севера, обычно скрывавший эту свою мягкость за стальной броней воина, в этот миг позволил себе просто любить, не боясь, что это снова отнимут.       Эймма отвернулась от очага, и обернулась к мужу. — А ты охраняешь наш покой. Как прошла встреча с кланами Волчьего леса? — перевела она тему, неохотно выбираясь из сильных мужских рук.       Он тяжело опустился на массивную скамью и хлопнул по коленям, приглашая жену сесть. — Не лучшим образом, — проворчал он, когда Эймма устроилась у него на коленях. — Кланы жалуются на браконьеров. Они снова убили оленей у Мглистых ручьёв. — мозолистые пальцы Кригана сжались на ее талии. — Проклятье! Еще Бенджен всю дорогу мрачнее тучи. Лучше бы ворчал. — А что случилось? — Эймма почувствовала, как мышцы мужа напряглись. — Болтоны. Из Дредфорта пришло письмо. Леди Бетани предложила заключить помолвку между Лирой и ее сыном. Бен не стал рассказывать об этом Тишаре, она еще недостаточно окрепла после рождения Вилдера.       Эймма задумчиво провела пальцами по его бороде. — Хайтауэры, что с них взять. Зеленый свет Башни виден отовсюду, куда падает ее тень. Хотя, будь я на месте хозяйки Дредфорта… — Ты бы поступила точно также, — закончил за нее Криган и тут же потупил свой взгляд, осознав насколько грубым выглядел его жест со стороны. — Да, я бы поступила так же, — мягко сказала Эймма. — Я ее понимаю. Она действует так, как научилась в своей семье. Все мы пляшем под музыку, написанную до нашего рождения. Нам остается только разучить танец, чтобы не ударить в грязь лицом.       Сердце ее сжалось от боли. Она так вымотана! Ей совсем не хочется думать о войне, о количестве боеспособных всадников, о мечах и копьях. Она хочет покоя — наблюдать за треском дров в очаге и шипением смолы, слушать как в ветер бьется и слюду. Необязательно сидеть в каменных стенах Винтерфелла — ей хватит дурно обставленных деревянных комнат Темнолесья, лишь бы Криган был рядом и притягивал ее к себе ни смотря ни на что.       Бархатное лицо Эйммы было не нарочно поцарапано колючей бородой — муж оставил короткий поцелуй на ее лбу. — Я думал, что война на пороге, а ты говоришь так, словно она уже идет. — На пороге решающая битва, от исхода которой зависит будущее. Твое, мое, наших детей. — Эймма повернулась лицом к окну, пытаясь найти в сумерках хоть отблески звезд. — Брак с тобой и жизнь на Севере многому меня научили, Криган. Я была южанкой, принцессой, и больше всего на свете обожала летать на своем драконе и вдыхать морской воздух. Я наслаждалась статусом принцессы и положением моей матери, не буду спорить. Я считала зеленых предателями, посягавшими на волю короля. а самого короля презирала за слабость. Теперь все иначе. — Что изменилось? — Все. Раньше моя жизнь была ограничена Дрифтмарком, Драконьим Камнем и Королевской Гаванью. Жизнь в тех землях другая, ты и сам знаешь. И когда мы ехали в Винтерфелл, останавливаясь в Речных землях и северных деревушках, я увидела реальность простого народа, и что самое главное, я услышала. Услышала как они ждут правление моей матушки, ждут ее мудрости, сочувствия и сострадания. Ведь впервые в истории Вестероса, всеми его жителями будет править женщина. Кому как не женщине по-настоящему известно о жестокости и несправедливости? Моя мать должна победить, Криган. Боги ждут этого. Я чувствую. Если она проиграет, то пострадаем не только мы и наши дети, но и сотни тысяч других простых людей, чья жизнь и без того наполнена тяготами и невзгодами.       Криган слушал, как завороженный, словно перед с ним говорила не его жена, а снежная колдунья из сказок, которые ему читала матушка перед сном. Он ринулся к супруге и прижал ее к себе так сильно, словно боялся что она растает как мираж. — Я обещал твоей семье мою верность и мои мечи. Я сдержу свое слово, Эймма Старк.       Откровенность супругов была грубо нарушена громким стуком в дверь спальни. Дверь скрипнула, и в покои, кряхтя, ввалилась Хельма. Ее костлявые пальцы вцепились в большую корзину, выстланную овчиной. За ней, тенью, шла худенькая девочка лет десяти с пшенично-русыми торчащими кудрями. Ее глаза цвета болотистых водоемов выдавали в ней одну из родственниц Тишары, прижитых на стороне ее отцом. Крепкие детские ручонки, явно приученных к работе, несли два оловянных кувшина с вычурной резьбой — еще одно новшество Темнолесья с Юга, которому не было ни конца, ни края. — Талая вода, — прохрипела старуха, с пока служанка с глухим стуком воздружала сосуд на стол. Налитое в нем даже не парило — будто черпали прямо из проруби. — И вино с можжевельником. Горячее.       «Даже овца бы поняла, что я просила плодовое разбавленное с медом и гвоздикой», — пронеслось в голове у Эйммы. «Мало того, что выполнили мое поручение со скоростью улитки так еще и напрочь все напутали. Выпорю их всех, клянусь, выпорю».       Ее пальцы, только что игравшие с прядью волос Кригана, невольно сжались. Хельма, не обращая внимания на атмосферу, подошла к спящему Эйликсу. — Забирай мальца, — указала она девочке, явно намекая, что супругам требуется уединение.       Бастардка робко взяла малыша на руки, и передала в узловатые руки старухи, чтобы та переложила ребенка в корзину. — Мы…я… бережно донесем, принцесса! — прошептала она, бросая на Эймму восторженный взгляд.       Криган, наблюдавший за этой сценой, прикусил губу. Его плечи слегка дрожали — он явно изо всех сил сдерживал смех. — А кружки? — холодно спросила Эймма, чувствуя, как настроение портится. — Бронзовые начищают, — ответила старуха, заворачивая Эйликса в меха. — Серебро держим для леди Тишары. По обычаю.       Девочка вдруг вмешалась: — Я могу принести деревянную чашу! — выпалила она и тут же смутилась, получив от Хельги сердитый взгляд.       Криган не выдержал — тихий смешок вырвался у него из груди. Он взял графин с вином и отпил прямо из горлышка, нарочито громко причмокнув. — Спасибо, Хельма, — сказала Эймма, неожиданно смягчившись. — И тебе, малышка.       Когда дверь наконец закрылась, Криган обнял жену сзади, его смех дрожал в голосе: — Ну что, моя принцесса? Теперь мы одни…       Эймма закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку. — Дай старушке спокойно умереть со своими предрассудками, говорил ты? — она вернула мужу его же слова, уворачиваясь от ласк.       Криган провел рукой по ее ключицам, медленно оголяя женское плечо: — Я поговорю с ней. Если для тебя это действительно важно.       Эймма вздохнула, глядя на огонь в камине. — Не стоит. — прошептала она, чувствуя, как Криган прижимается к ней все сильнее. — Мне даже нравится, что есть люди, которым плевать на мои титулы. К тому же мальчиков наших она действительно любит. — Значит, моя принцесса радуется, когда ей перечат? — Его зубы слегка сжали нежную мочку уха, вырывая из уст Эйммы сдавленный стон. — А потом жалуется на моих людей, чтобы я наказывал их еще строже, разжигая их ненависть к тебе? Ты изысканная интриганка, всегда добивающаяся своего.       Его грубые ладони скользнули вниз по ее телу, пока обветренные губы оставляли горячие следы на белоснежной шее. Шерстяное платье бесцеремонно задралось выше бедер, обнажая упругие ягодицы, которые Криган сжал с животной яростью.       Она любит следы его страсти. Она обожает мелкие синяки, оставленные сильными подушечками пальцев. Она течет, когда Криган, наплевав на сдержанность и приличия, дарит ее телу бесстыдные багровые отметины, такого же насыщенного цвета, как чешуя Караксеса. Криган радуется тому, что судьба дозволила ему родиться Хранителем Севера — шерстяные платье позволяют Эймме скрывать отметины. Леди Винтерфелла, напротив, грустит — драконица внутри нее жаждет показать всему миру последствия их с мужем близости.       Криган стянул с нее испачканное от кормления платье и бросил его на пол, пока Эймма перемещелась на кровать. Муж спустя пару секунд оказывается подле нее. Она ложится на спину и ее распахнутые глаза с обожанием смотрят, как Криган исследует каждую пядь ее тела горячими поцелуями. Колючая щетина раздражает нежную кожу, шершавые шкуры вместо привычных перин доставляют дискомфорт — но сейчас это не имеет значения. Она, да простят ее Боги, ощущает себя сучкой во время течки, и готова отдать все свои богатства, чтобы это чувство не покидало ее как можно дольше. — Криган, пожалуйста… — голос дрожит, пока пальцы впиваются каштановую шевелюру. — Да ты совсем испорченная девчонка, Эймма. — Он ответил на валирийском, искажая благородный язык драконьих владык грубым северным акцентом. — Хочешь, чтобы я отлизал тебе?       Четырнадцать Огней… Она сама научила его этим фразам, и теперь этот варварский говор сводил ее с ума. Два пальца впились в ее лоно, раздвигая половые губы. — Да, — прошептала она, сжимая его волосы.       Его дыхание обожгло ее кожу. Она чувствовала, как дрожат его плечи от сдерживаемого желания, видела, как темнеют его глаза, пока он смотрит на нее — с вызовом, с голодом. — Тогда проси, как положено, — его голос звучал хрипло. — Я хочу, чтобы ты доставил мне удовольствие, лорд Винтерфелла — прежде чем поставишь меня на колени и возьмешь так, будто я самая развратная шлюха во всем Вестеросе.       Эймма раздвинула ноги шире, безмолвным приглашением заменив слова. Ее пальцы впились в шкуры под собой, когда его язык наконец коснулся ее. Грубая щетина царапала нежную кожу, но волна нарастающего удовольствия быстро затопила этот дискомфорт.       Криган предался своему делу с усердием голодного зверя — то медленно и мученически, заставляя жену задыхаться, то яростно и жадно, будто пытаясь выпить ее соки полностью.       Собственные пальцы скользнули к груди, лаская упругие соски круговыми движениями, синхронными с ритмом, что задавал муж. Первая волна удовольствия настигла ее слишком быстро. — Постарайся не разбудить детей и слуг своими стонами, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло ее внутреннюю поверхность бедра.       Эймма сжала зубы, подавляя дрожь. Конечно, она будет тихой — не дура же сама себе жизнь усложнять. — Я хочу отодрать тебя, словно течную сучку, моя принцесса. Как думаешь, мне начать сейчас или можно еще разок тебе отлизать?       Вставать на колени совершенно не хотелось, особенно сейчас, пока тело не избавилось от остатков сладкой неги.       Эймма едва успела перевести дыхание, как сильные руки Кригана перевернули ее с так легко, будто она была охапкой сена. Колени предательски подкосились, когда он приподнял бедра, заставляя опереться на локти. Шершавая медвежья шкура кусала в нежную кожу, но боль лишь подстегивала желание.       Она сжала зубы, когда он вошел в нее резко, без прелюдий. Боль смешалась с наслаждением, и она застонала, но тут же прикусила губу, вспомнив о спящих детях. — Тише, моя принцесса, — Криган шлепнул жену по ягодицам, оставляя багровый отпечаток на белоснежном фарфоре. — Или ты хочешь, чтобы весь замок узнал, как Хранитель Севера трахает свою драконью жену?       Его руки скользнули вверх, вцепившись в серебристые волосы, и он дернул их назад, заставляя Эймму выгнуться еще сильнее. Боль пронзила все тело, но желания сопротивляться не было — напротив, только жажда принять мужа глубже внутри себя. — Ни за что не поверю, что твои братья, воспитанные с мыслью, что Таргариены ближе к богам, чем к людям, не мечтали задрать твои юбки все эти годы, — прошипел он, вдавливая её в постель с каждым новым толчком. — Ты слишком прекрасна, чтобы тебя не желать.       Эймма не ответила — она не могла. Ее мысли расплывались, тело горело, и только его руки, его губы, его движения имели значение. Супруг владел ею полностью, владел также превосходно, как старинным фамильным мечом Старков. Ей ничего не оставалось, кроме как отдаваться Кригану полностью, без остатков, обдавая его член своей влагой.       Когда близость достигла пика, и наслаждение накрыло Эймму с головой, она чуть было не вскрикнула, но муж тут же прикрыл ее рот своей ладонью, заглушая звук. Его собственное завершение было тихим, но не менее яростным — он впился зубами в ее шею, оставляя след, который Сокровище Севера будет носить с гордостью. Они рухнули на шкуры, сплетенные в узел из вспотевших тел. Под треск поленьев мужские пальцы лениво чертили круги на покрасневшем бедре, пока Эймма приходила в себя. — Изнеженная южанка, — беззлобно пробормотал Криган, притягивая жену к своей волосатой груди. — Ничего, у нас впереди целая жизнь, ещё научишься северному терпению.       Эймма заурчала, как котенок, пряча лицо в его шее, вдыхая знакомый запах — дым, пот и что-то неуловимо мужское, что всегда сводило ее с ума. Их сердца бились в унисон, и в этот момент она почти поверила, что может быть счастлива здесь, на этом суровом Севере. Почти, потому что во снах, тех редких, на которых у ее разума оставались силы после целого дня с тремя детьми, она видела родной Дрифтмарк.       Криган был честен — и перед самим собой, и перед женой. В день, когда близнецы отметили свои первые полгода жизни, он признался, что больше не страшится собственных чувств к Серебрянной принцесса. Но Эймме еще предстоял долгий разговор с самой собой. — О чем задумалась, моя драконья леди? — прошептал муж, целуя ее в висок. — О том, что… — голос дрогнул, но она не успела закончить.       Троекратный стук заставил их вздрогнуть. Прежде чем Эймма успела прикрыться, дверь распахнулась, и в комнату вошла Хельма с деревянным подносом. — Письма из Винтерфелла, — буркнула старуха, выкладывая на кровать четыре пергамента. Сморщенное лицо старалось не смотреть на обнаженные тела своих господ. — Два для вас, милорд, и два для принцессы.       Эймма нахмурилась, раздраженная внезапным вторжением в их уединение, но вдруг замерла — на ее конвертах сверкнула в свете камина серебряная печать с трехглавым драконом. Сердце учащенно забилось, будто пытаясь вырваться из груди, когда она дрожащими, почти не слушающимися пальцами разорвала сургуч, пахнущий дымом и воском.       «Король мёртв. Эйгон убит Эймондом. Зелёные наверняка посадят на трон принца Джейхейрис…» — Строчки плясали перед глазами. Кровь стучала в висках, когда она дошла до слов: «Береги близнецов и Эйликса, не удивлюсь, если Отто отправит к ним убийц». — Арракс всемогущий… — вырвалось у Эйммы. Она резко подняла глаза на Кригана, сжимающего в руках свой пергамент. На его задумчивом лице читался чистый ужас. — Война началась. Мой дядя… Эйгон…       Кригану хватило секунды, чтобы из страстного любовника, жаждущего новых ласк и наслаждений, превратиться в сурового лорда Старка, истинного потомка королей Зимы. — Хельма! — его голос прогремел, сотрясая бревенчатые стены. — Разбуди братьев Сноу. Двойная охрана у детской. Никто не должен покинуть Темнолесье без моего приказа.       Когда служанка вышла, поспешно скрывшись за дверью, мужчина повернулся к жене. В его серых глазах пылало настоящее морозное пламя, то самое, которым Иные из старых сказок убивали доблестных воинов. — Собирай самое необходимое. — он произнес это твердо, словно высекая слова изо льда. Натянув штаны и ремень Криган прошептал: — На рассвете мы возвращаемся в Винтерфелл. Я разбужу Бенджена, предупрежу его. И дам распоряжение слугам.       Дверь захлопнулась, оставив Эймму одну с оставшимися письмами. Механически она разорвала второй конверт.       «Эймон пал в Староместе. Вилейна привезла его тело на Драконий Камень. Серый Призрак теперь подчиняется ей».       Бумага выскользнула из пальцев. Комната закружилась, а ноги в одночасье ослабли.       Эймон…       Ее милый, нежно любимый кузен, ее рассудительный, мудрый товарищ. Они всегда были близки — оба любимые внуки принцессы Рейнис, не по годам умные и прилежные, стремящиеся оправдать ожидания родителей. Но лишь один из них не вписывался в этот жестокий, кровавый мир.       Сначала было оцепенение, пустота, словно кто-то вырвал из груди кусок плоти. Потом — ярость, кипящая, как лава в жерле вулканов, погубивших Валирию. — ГЛУПЫЙ, ГЛУПЫЙ ЭЙМОН! — ее крик разорвал тишину покоев, эхо ударилось о стены, как молот о наковальню. Кулак со всей силы врезался в резную дубовую спинку кровати. Кровь, алая и горячая, стекающая по треснувшим костяшкам, обагрила деревянную мебель. — Сколько раз я тебе говорила! — она схватила первый попавшийся под руку оловянный кувшин, из которого доносился терпкий аромат хвои, и швырнула его в очаг. Посудина со звоном похоронного колокола ударилась о решетку. Остывшая жидкость потушила пламя.       Еще удар.       На этот раз досталось ручному зеркалу, лежащему на столе. Осколки с шумом, словно хруст костей, упали на пол, оставляя тонкие, как паутина, царапины на босых ногах Эйммы. — Твое мягкое сердце стало твоей погибелью! — нога со всей яростью пнула сундук. Массивная дубовая крышка с грохотом захлопнулась. — Вместо того чтобы ковать валирийские мечи, нужно было ковать броню для своей доброты! Учиться жестокости у отца!       Эймма стояла посреди разрушенной комнаты, и ее грудь вздымалась, как у загнанного зверя, пока из сбитых костяшек медленно сочилась кровь. Неожиданно, силы покинули ее, словно кто-то сбил опору из-под ее ног. Она рухнула на колени, посреди осколков, ощущая их холод сквозь ткань одеяния. — Будь ты проклят, Эймон Таргариен. — прошептала она, задыхаясь. — За то, что оставил нас. За то, что твоя смерть разобьет сердце твоей матери…       Эймма вцепилась руками в волосы, чувствуя, как слезы, наконец, прорываются наружу, горячие и соленые. Именно в таком состоянии — полуодетой, с окровавленными руками, сидящей среди обломков — ее и застал вернувшийся Криган.       Его глаза мгновенно оценили масштаб разрушений. Но вместо упреков, он просто опустился перед женой на колени, не обращая внимания на впивающиеся в кожу осколки. — Он… он был лучшим из нас… — выдохнула она, наконец позволяя горю вырваться наружу. — Лучше меня, Эйтана, Алиссы. Почему погибают всегда лучшие?       Криган не ответил. Он просто крепче, в отчаянной попытке скрыть от всего мира, прижал любимую к себе, давая понять, что сейчас ей не нужно быть сильной. Что можно просто плакать.       За окном ветер выл все громче, завывая, как голодный зверь, предвещая бурю, которая вот-вот обрушится на Семь Королевств.       Ночь, которая началась с радостных моментов, закончилась болью.