Пламя и шторм

      Эйрион раздраженно ворочался в постели. Матрас, набитый соломой и тонким слоем шерсти отличался от мягких перин, на которых он привык засыпать. Принц надеялся, что прием в честь их прибытия, устроенный лордом Сванном, и полет от самого Драконьего Камня, занявший почти пять дней с краткими остановками в Пергаментах и в Закатном, уморят его настолько, что он уснет, едва дойдя до кровати. Но тело отчаянно отказывалось предаваться сну.       Эйрион лежал с открытыми глазами, глядя в темноту высокого потолка, и вслушивался в тишину. Она здесь была другой, не той, к которой он привык. На Драконьем Камне ночное безмолвие время от времени нарушалось то драконьим ревом, от которого вибрировали камни в стенах, то гулом, проносящимся по пещерам Драконьей горы, который можно было услышать в любой части замка даже сквозь каменную толщу. Когда Эйрион был совсем маленьким, матушка говорила, что это старые драконы ворочаются в горе, ища себе место поудобнее. Эйриону нравилась эта мысль. Нравилось, что он делил остров со столь величественными и опасными созданиями, что их дыхание просачивалось в его сны вместе с запахом серы, въевшимся в камень, в шерсть одеял, в дерево кровати.       Тишина Красного Замка была иной. Давящей, плотной, густой, как кисель, который ему подавали на завтрак. Нарушалась она лишь бряцанием рыцарской брони, когда белые плащи сменяли друг друга на карауле у господских покоев.       В Высоком Приливе, замке бабушки и дедушки, было иначе. Там тишина не наступала никогда. Ветер с моря гнал в окна соленые брызги, в порту перекликались матросы, рыбаки чинили сети прямо под стенами, и их грубые голоса долетали до самой высокой башни. Торговцы на рынке, раскинувшемся у подножия замка, зазывали покупателей с утра до ночи, и даже поздним вечером Спайстаун гудел пьяными песнями и драками. Лишь большой шторм, заставлявший людей прятаться по домам и запирать ставни, мог заставить умолкнуть этот вечный шум.       Эйрион перевернулся на бок, уткнувшись носом в подушку. Она отвратительно пахла лавандой — леди Сванн, видно, приказала служанкам пересыпать постельное белье сушеными цветами, как принято в этих краях. Запах казался ему почти тошнотворным после привычной серы. Ему не хватало дыхания горы, въевшегося в стены, в волосы и кожу. Он скучал по своей кровати — высокой и мягкой, с шерстяным одеялом, льняными простынями, ало-черному балдахину и дорогой соболиной шкуре. Пускай лорд Сванн выделил им с Люком лучшие покои, но они не могли сравниться с родными стенами.       Тяжело вздохнув, принц открыл глаза. Свет от догорающих свечей плясал на темных балках, вырезанных в форме переплетающихся змей. Эйрион нахмурился. Пригляделся. Нет, не змеи — переплетенные лебединые шеи. Конечно. Лебеди. Здесь они были повсюду: на гобеленах, украшавших главный чертог, на ручках дверей, на спинках кроватей. Он вспомнил, что на Драконьем Камне в любом уголке замка можно было наткнуться на изображение дракона — даже ручки сундуков в детской были выполнены в форме драконьих голов. Там, где ни посмотри, взгляд упирался в символ дома. Здесь же повсюду были лебеди — знак Сваннов, напоминание, что он в гостях, чужой среди чужих. Эта мысль навеяла грусть. Эйрион помотал головой, отгоняя мысли о семье, оставшейся далеко.              Он снова закрыл глаза в надежде уснуть и перед внутренним взором встал пиршественный зал, каким они видели его несколько часов назад.       

***

      Свадьба Лианны, единственной дочери и младшего ребенка лорда Денниса и леди Коренны Сванн, состоялась за несколько дней до прибытия Люка и Эйриона, поэтому Каменный Шлем, еще не отошедший от торжества, принял принцев драконьей крови с размахом, который казался даже излишним после скромных приемов, устроенных в их честь лордом Пенрозом и лордом Тартом. Длинные дубовые столы, сдвинутые к стенам, хранили следы пиршества: темные круги от кубков, пятна жира, россыпь ореховой скорлупы, которую не успели смести.       Лорд Деннис Сванн встретил их у входа в зал — высокий, широкоплечий, с тяжелой челюстью и глазами цвета зеленого мха, в которых горели свечи, отражаясь крошечными искрами. На нем был камзол из темно-синего бархата, расшитый серебряными лебедями по вороту и тяжелая золотая цепь с лебединой головой. Рядом стояла его супруга, леди Коренна, которую Эйрион помнил по тем временам, когда она приезжала в Красный Замок проведать свою дочь, бывшую фрейлиной принцессы Дейны. Она улыбнулась принцам, но ничего не сказала — только присела в глубоком реверансе, от которого зашуршали юбки, и сразу отошла в сторону, уступая место мужчинам.       Лорд Сванн познакомил их со своими сыновьями — Рэймундом и Байроном. Рэймунд статью пошел в отца — такой же высокий и широкоплечий, с тяжелой челюстью и руками, только волосы его были темнее, а взгляд серо-зеленых глаз чуть мягче, выдавая в нем человека, умеющего думать, прежде чем бить. Байрон же пошел в мать, унаследовав от нее темно-русые волосы, падающие на лоб непослушной прядью, и живые голубые глаза, в которых искрилось любопытство.       К удивлению Эйриона, Люцерис тепло поздоровался с Рэймундом — они пожали друг другу руки, сжав локти, словно были старыми друзьями. На вопросительный взгляд младшего брата Люк пояснил: — Я познакомился с сиром Рэймундом на турнире в честь юбилея дяди Деймона. Он тогда выступал в стрельбе из лука. — Да, я приехал туда в надежде закрепить за собой звание лучшего лучника, — усмехнулся сир Рэймунд. — Но был побежден принцем Люцерисом, оставившим меня далеко позади. Я тогда долго не мог понять, как можно так метко стрелять одним глазом. — У меня было преимущество, — Люцерис ткнул пальцем в отсутствующий правый глаз. — Одним глазом легче прицеливаться.       Эта шутка, легкая и беззлобная, понравилась лорду Сванну настолько, что его громкий смех эхом отскочил от каменных стен. Тяжелая рука, унизанная перстнями, с хлопком опустилась на плечо Люцериса и одобрительно сжала его. — Вот это я понимаю — истинная кровь дракона! — прогудел лорд Деннис.       Эйрион впервые серьезно задумался о том, как он сам отличался от своих братьев, которые видели мир за пределами столицы, Драконьего Камня и Дрифтмарка, знали людей, живших в разных уголках Семи Королевств, и умели выстраивать с ними отношения. И мысли эти были отнюдь невеселыми.       Чем больше проходило времени, тем больше он осознавал разницу между собой и старшим братом. Когда заиграла музыка, Люк не просидел ни одного танца. Сначала он обратился к леди Коренне, уговорив ее оказать ему честь и открыть пир танцем с ним. Они танцевали в центре зала, и Эйрион смотрел, как легко Люк движется в танце, как уверенно держит спину, как улыбается своей мягкой, располагающей улыбкой. Леди Коренна, обычно тихая и незаметная, вдруг расцвела — щеки ее порозовели, глаза заблестели. Она смеялась над какими-то шутками Люка, и Эйрион даже издалека видел, как ей приятно это внимание.       «Я бы так не смог», — думал Эйрион, наблюдая за братом.       Но Люк не остановился на леди Коренне. Когда танец закончился, он проводил жену лорда Денниса к её месту рядом с супругом, поцеловал ей руку и направился к матери лорда Каменного Шлема.       Старая женщина, леди Дарла, мать лорда Денниса, отказалась сидеть за столом, сославшись на больную спину, из-за которой ей тяжело было выносить жесткие дубовые скамьи. Для нее поставили большое кресло у небольшого камина. Со своего места она могла наблюдать за всеми присутствующими — что она и делала, не упуская ни единой мелочи, оглядывая каждого внимательным взглядом своих цепких серых глаз, которые, несмотря на возраст, сохранили остроту и проницательность. На ней было темно-серое платье из тяжелой шерсти, почти что септонское одеяние и одно единственное украшение в виде серебряной броши с большим изумрудом. Эйрион смотрел на эту женщину и видел в ней что-то от собственной бабушки, только Почти Королева Рейнис была моложе леди Дарлы на добрый десяток лет. Волосы бывшей хозяйки Каменного Шлема были такими же темными, и в них серебрилась седина, похожая на лунный свет в чистую ночь.       Люцерис подошел к женщине, опустился на одно колено и что-то сказал. Леди Дарла удивленно подняла брови. Потом рассмеялась — негромко, но искренне — и протянула ему руку.       Они закружились в медленном танце. Старая женщина и юный принц. Леди Дарла двигалась с удивительной грацией — видно было, что в молодости она танцевала лучше многих. А Люк вел ее осторожно, бережно, словно боялся, что она упадет.       Весь зал смотрел на них. И улыбался. Эйрион тоже смотрел. Смотрел и чувствовал, как в груди разрастается что-то тяжелое, липкое, неприятное. Он не мог назвать это чувство — мать учила, что зависть недостойна принца, — но оно было. Было, хоть тресни.       Люк был идеальным принцем.       Умным — он всегда знал, что сказать. Внимательным — он помнил имена всех этих людей, их титулы, их заслуги. Галантным — он танцевал со старой женщиной так, словно она была королевой. И красивым — даже отсутствующий правый глаз не портил его. Наоборот, придавал лицу какую-то особенную, мужественную выразительность, заставлял людей смотреть на него с уважением и сочувствием одновременно.       Эйрион же чувствовал себя неловко в этом зале, полном незнакомых людей. Он поймал себя на том, что теребит край камзола, и заставил руки лежать неподвижно. Потом поймал себя на том, что снова смотрит в пол, и заставил себя поднять глаза.       Мимо проходил сир Байрон. Их взгляды встретились. Сир Байрон улыбнулся — дружелюбно, открыто — и Эйрион попытался улыбнуться в ответ. Но улыбка вышла кривой, натянутой, и Байрон, кажется, это заметил, потому что отвел глаза и пошел дальше, к другим гостям.       Эйрион вздохнул и снова уставился в свой кубок, крепче сжав на нём пальцы.       Люк танцевал. Люк смеялся. Люк разговаривал с каким-то старым рыцарем и тот согласно кивал, явно очарованный рассказами принца. Бывший вояка даже забыл про свой кубок с элем, который держал в руке, — темная жидкость плескалась у самого края, грозя пролиться на каменный пол.       А Эйрион сидел и думал о том, что его братья и сестры видели мир. Эйтан вместе с отцом изъездили половину Вестероса на драконьих спинах.       «Я ведь наследник матушки. И должен знать, чем живет мой народ. А как я смогу что-то узнать, если буду проводить дни в стенах замка?» — говорил Эйтан, готовясь к новому путешествию.       Эймма пускай и не путешествовала по Вестеросу, как отец и брат, но она вела переписку с женами, дочерьми, сестрами и матерями десятков лордов от Стены и до Красных Гор. Она была той, кто давал их матери силу не мечом и огнем, а перьями и воронами. Теперь же она и вовсе отвечала за благополучие самого большого региона Семи Королевств, став женой Хранителя Севера.       Эйрион с улыбкой вспоминал время, проведенное в Винтерфелле. Там он чувствовал себя… свободным. Это было странное чувство, почти забытое теперь, когда он сидел в чужом замке среди чужих людей и сжимал в пальцах пустой кубок. Конечно, Эймма оставалась такой же строгой, как и всегда, следя за тем, чтобы они с Эйгором не мешали лорду Кригану и его людям, не слонялись без дела по коридорам и вели себя достойно, как и полагалось принцам драконьей крови. Но вместе с тем она позволяла им бороться с оруженосцами вассалов лорда Старка на тренировочной арене. Это действительно была настоящая борьба, без придворных церемоний, где противник хрипит и плюется снегом, а на губах остается привкус крови из разбитой губы. Сестра позволяла им играть в снежки, пачкая свою дорогую одежду слякотью и грязью, а потом сама же отчитывала за испорченный камзол, но в глазах ее плясали смешинки. Она даже уговорила своего мужа взять их с собой в рейды по пещерам Синявок, в которых добывали знаменитый драконий алмаз, названный так в честь драконицы Эйммы, нашедшей его залежи.       «И это всё равно меньше, чем то, что знает та же Вил. О Люке, повидавшем половину известного мира вместе с нашим дедом, и говорить нечего», — с горечью осознавал Эйрион, провожая взглядом брата, который теперь кружил в танце какую-то молоденькую девушку, дочь одного из вассалов Сваннов       Он знал Драконий Камень. Знал Дрифтмарк. Знал Красный Замок. Он знал, в каком коридоре какая плита скрипит и как ее обойти не привлекая внимания Черных плащей. Он знал, где на кухнях можно стащить пирожок у поварих и знал с какой стороны Драконьей горы лучше всего встречать рассвет. Он слушал рассказы мейстера Герардиса про Штормовые Земли и Простор, про Запад и Север, про Речные земли и Дорн, но его никто не готовил к тому, что ему придется встретиться с людьми, населявшими эти земли. Что с ними нужно будет говорить, отвечать на их вопросы и задавать собственные, чтобы показать — королевская семья заботится о своих подданных. — Вы не танцуете, мой принц?       Эйрион поднял глаза от кубка, который всё еще крепко держал в руках, — и обомлел. Перед ним стояла прекрасная юная девушка. Эйрион промолчал с минуту, забыв, что положено отвечать или улыбаться, — хоть что-то делать, кроме как смотреть. Он смотрел — и не мог насмотреться.       Принц был уверен, что красота незнакомки есть ни что иное, как благословение Тессарион и Мелеис. У девушка была гладкая сливочная кожа, украшенная легким румянцем, и бездонные серые глаза — такого глубокого оттенка, что в них хотелось смотреть вечно. Брови и ресницы были столь густыми и темными, что казалось, будто их подвели сурьмой. Она была одета в красное платье с длинными рукавами и сюрко из желтого шелка, перехваченное на талии черным пояском. Украшений красавица не носила, и только вышитые на вороте белые лебеди указывали на родство со Сваннами.       Молчание затягивалось, становясь неловким. Эйрион чувствовал, как краснеет — предательская кровь приливает к щекам, выдавая его с головой. Он открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но слова застряли где-то в горле, превратившись в комок, который невозможно было проглотить.       Девушка, видимо, истолковав его молчание по-своему, опустила глаза. Дрожащими пальцами она заправила за аккуратное ушко темную прядь, выбившуюся из прически. Волосы ее были каштановыми, такими темными, что в тени казались почти черными, но когда она чуть повернула голову, свет свеч скользнул по ним, и Эйрион залюбовался тем, как огонь отразился на длинных прядях, подсветив их так, что он смог разглядеть отблеск золота в их темной глубине — словно кто-то рассыпал драгоценную пыль по осенним листьям. — Элисара, надеюсь, ты не докучаешь принцу Эйриону? — Строгий голос леди Коренны заставил девушку вздрогнуть и обернуться. Женщина виновата улыбнулась ему. — Простите, мой принц. Моя внучка порой забывает о приличиях. Она еще молода и не всегда понимает, что высокородным гостям может быть не до разговоров с девочками. — Нет, что вы! — выпалил Эйрион так поспешно, что сам испугался собственного голоса. Увидев обиду во взгляде девушки, принц поспешил защитить её. — Леди Элисара совсем мне не докучала. Напротив, она пыталась меня развлечь. Простите, долгий полет совсем лишил меня сил, поэтому я и не ответил ей сразу. Я вовсе не хотел показаться невежливым.       Он перевел взгляд на девушку, надеясь, что она поймет — это правда, он не хотел ее обидеть. Но Элисара уже смотрела куда-то в сторону, на танцующие пары. — Конечно, мой принц, — кивнула леди Коренна. — Если желаете отдохнуть, ваши покои уже приготовлены. Слуга проводит вас, когда пожелаете. — Нет-нет. — Эйрион отмахнулся. — Благодарю, леди Коренна. Вы с лордом Сванном устроили прекрасный пир. И я хочу насладиться им сполна.              По взгляду женщины Эйрион понял, что она не поверила ни единому его слову. Леди Коренна пожелала принцу хорошего вечера и, взяв внучку под руку, увела ее за собой.       Элисара уходила не оборачиваясь. Эйрион смотрел, как колышется подол ее наряда при каждом шаге, пока она не скрылась за колонной, дверью.       Теперь он снова остался один.       Он смотрел на то, как Люк ведет леди Дарлу обратно к ее креслу, как та гладит его по щеке с той самой влюбленной улыбкой, которую Люку дарил любой человек, проведя в его компании меньше часа, и чувствовал, как тяжесть в груди становится невыносимой. Уже не зависть. Что-то другое.       Сожаление. Сожаление о том, что он не такой. Что мать слишком долго держала его при себе, слишком оберегала, слишком баловала. И теперь, когда пришло время быть принцем по-настоящему, он не знал, как себя вести.       Люк знал. Эйтан знал. Эймма и Дейна знали. А он — нет. И от этого понимания во рту разливалась горечь.

***

      Мерзкий крик, донесшийся с балкона, примыкавшего к его покоям, вырвал Эйриона из воспоминаний. Устав от бессмысленного лежания в постели, Эйрион встал. Он едва не запутался в пологах кровати — слишком пышных, слишком тяжелых, явно призванных защищать от сквозняков. Сванны действительно постарались на славу. Им выделили не просто покои, а целые апартаменты, явно предназначенные для высокородных гостей.             Эйрион отметил и явно новые гобелены на стенах — сцены охоты, вытканные яркими нитками, еще не выцвели от времени; и тяжелую мебель из темного дуба, покрытую тонкой резьбой, и серебряные подсвечники на каминной полке, и даже небольшой столик у окна с кувшином вина и вазой фруктов, явно привезенных из-за моря. Ноги его утонули в толстом дорогом ковре, но даже сквозь него он ощущал холод каменного пола.       «На Драконьем Камне полы теплые. Огонь, скрытый в его недрах, греет не хуже горячей воды, текущей по стенам Винтерфелла», — подумал Эйрион, борясь с дрожью.       Он прошел к высокому окну, раздвинул тяжелые шторы и толкнул створки. В лицо ударил влажный, соленый воздух. Эйрион шагнул на балкон и поежился.       Балкон оказался шире, чем он ожидал — настоящая терраса, вырезанная в толще стены. Перила из светлого камня были украшены лебедиными головами. Эйрион провел пальцем по одной — холодная, гладкая. Хорошая работа. Он вдруг подумал, что надо будет рассказать об этом отцу, когда он вернется домой. Его отец любил красивые вещи.       Внизу, в сотне футов под ним, кипела река. Эйрион никогда не видел такой бурной воды. Слейн ярилась, зажатая между скал, пробивая себе путь к морю. Белая пена взлетала выше человеческого роста, ударяя в опоры моста. Две сторожевые башни по краям русла — одна из черного базальта, другая из светлого известняка — стояли прямо в воде, и казалось, будто они вырастают из пены.       Эйрион завороженно смотрел на них. На Драконьем Камне море било в скалы, но там оно было другим — темным, тягучим, тяжелым, почти ленивым. Здесь вода бурлила, кипела, пенилась, как снадобья в котелках мейстера Герардиса. Эйрион обвел взглядом линию стен. В свете луны камень казался то черным, то серебристым. Где-то там, за этими стенами, спали люди Сваннов — стража, слуги, конюхи. И лучники. Эйрион вспомнил, как мейстер рассказывал ему, что дом Сванн славился талантливыми лучниками.       «Я знал об этом лишь из рассказов мейстера и книг Матариса. Люк же победил сира Рэймунда на соревнованиях по стрельбе в жизни».       Эйрион вздохнул и посмотрел на небо. Тяжелые тучи медленно ползли в сторону замка с юга. Ветер крепчал. Эйрион прищурился, пытаясь вспомнить, что означали такие темные тучи на горизонте. Кажется, ничего хорошего. Тяжелое хлопанье крыльев отвлекло Эйриона от размышлений. — Кыш! — прошипел он, отмахиваясь от огромной белой птицы, усевшейся на перила балкона.       Чайка склонила голову набок, глянула на него наглым желтым глазом и открыла клюв. — Кр-р-ря!       Эйрион едва не отшатнулся. Звук был отвратительный — резкий, громкий, каркающий. Чайка довольно встряхнулась и, прежде чем улететь, оставила на перилах нечто малоприятное. — Мерзкая тварь, — прошептал принц, сморщив нос.       Он смотрел, как птица растворилась в темноте, и думал о том, что на Драконьем Камне чаек не было совсем. Драконы отпугивали любую живность. А пелена серы, зависшая над островом, отваживала тех, кого не сумели напугать даже драконы.       Здесь же чайки чувствовали себя полными хозяевами. Вон их сколько кружит над устьем — даже в темноте видны белые пятна, мечущиеся над волнами. И все орут. Перекликаются. И гадят на красивые перила.       Эйрион вздохнул и уже собрался вернуться в комнату, когда услышал шаги за дверью. Тихие. Легкие. Не стражник. Он замер, прислушиваясь. Шаги приблизились к двери его покоев и остановились. Потом раздался стук — робкий, неуверенный, словно тот, кто стучал, сомневался, стоит ли вообще это делать. — Войдите, — сказал Эйрион, запахивая поплотнее тяжелый халат.       Дверь приоткрылась, и в полосе света из коридора показался девичий силуэт. Элисара. Эйрион узнал ее сразу. Теперь ее длинные темные волосы были заплетены в простую косу, открывая нежное лицо с высокими скулами и пухлыми губами. Тонкая фигура была облачена в скромное домашнее платье из серого льна, а хрупкие плечи укрывала теплая шерстяная шаль черного цвета, бахрома которой свисала почти до локтей. Эйрион взглянул в её лицо. Большие серые глаза искрились тем же любопытством, с которым она разглядывала всех вокруг на пиру. Девушка держала в руках небольшой поднос — простой, деревянный, но с красивой резьбой по краям. На подносе стояла дымящаяся глиняная кружка а на маленькой тарелочке с синим узором лежало что-то белое, — не то пирожное, не то засахаренные сливки. — Принц Эйрион, — она присела в неловком реверансе, едва не уронив поднос. Эйрион дернулся было подхватить, но она удержала равновесие, покраснев до корней волос. — Простите, что так поздно. Леди Дарла велела принести вам это. Прабабушка сказала, что вы, может быть, еще не спите и что с дороги полезно теплое питье перед сном. — Проходите, — Эйрион шагнул к ней и осторожно забрал поднос из ее рук, стараясь не касаться девичьих пальцев, хотя он больше всего этого желал. — Давайте я помогу. Спасибо. Передайте леди Дарле мою благодарность, это очень… очень заботливо с ее стороны.       Он поставил поднос на стол рядом с вазой с фруктами — яблоками, грушами и горкой темного винограда. Элисара неловко переминалась с ноги на ногу у порога, теребя бледными пальцами край шали. — Это ягодный чай, — сказала она тихо, не решаясь пройти дальше. — С морошкой и смородиной. Прабабушка говорит, что он хорошо согревает и помогает уснуть. А это… — Элисара указала на белое лакомство, — это «птичье молоко». — Птичье молоко? — переспросил Эйрион, подходя ближе к столу и разглядывая нежное белое пирожное, посыпанное сверху чем-то похожим на толченые орехи. И вдруг, сам не зная почему, — может быть, от нервного напряжения, может быть, оттого что рядом с ней он терял способность думать прежде чем говорить, — ляпнул: — Неужто ваши лебеди его дают?       Элисара замерла и на мгновение Эйриону показалось, что она сейчас обидится или, хуже того, расплачется. Он уже открыл рот, чтобы извиниться, чтобы объяснить, что это глупая шутка, что он вовсе не хотел насмехаться над ее домом и ней самой, но девочка вдруг фыркнула, словно пыталась сдержаться, но не смогла. Элисара прижала ладонь ко рту, пытаясь скрыть улыбку. — Лебеди не дают молока, мой принц, — голос ее звучал серьезно, но в серых глазах плясали смешинки. Она опустила руку, позволяя себе улыбнуться — сначала чуть-чуть, уголками губ, а потом шире, открыто, и у Эйриона перехватило дыхание от этой улыбки. — Они птицы. А птицы… ну, вы знаете. — Откладывают яйца? — подсказал Эйрион. — Да, откладывают яйца, — согласилась Элисара. — Но «птичьи яйца» звучало бы не так красиво, правда? — Правда, — Эйрион почувствовал себя невероятно легко и хорошо, увидев улыбку, расцветшую на губах Элисары. — И всё же, что это за лакомство такое? — Это заморская сладость, — объяснила Элисара, склонив голову набок и разглядывая пирожное на тарелке. — Из Пентоса, кажется. Или из Лиса, я точно не помню. Прабабушку однажды угостил эссосийский торговец — он привозил нам шелка и пряности, и в благодарность за гостеприимство преподнес коробочку таких сладостей. Прабабушка сказала, что никогда ничего вкуснее не ела. И чтобы порадовать ее, мой дедушка выписал повара из Пентоса. Целый год тот жил у нас, учил наших поваров, и теперь это привычный десерт в Каменном Шлеме. — Взгляд девушки потеплел, пока она рассказывала о своей семье. — Прабабушка сказала, что вы, наверное, устали с дороги и вам нужно что-то теплое перед сном.       Эйрион взял кружку в руки. Чай обжигал пальцы даже через толстые стенки, но Эйриону нравился этот жар. От него пахло ягодами — кисловато, но по-домашнему уютно. — Передай леди Дарле мою благодарность, — сказал он, чувствуя, как слова выходят какими-то деревянными после той легкости, что была между ними всего минуту назад. — Это очень… заботливо с ее стороны. — Я передам, — пообещала Элисара.       Она вновь опустила глаза в пол. В свете одинокой свечи ее ресницы отбрасывали длинные тени на щеки, и Эйрион с внезапной остротой осознал, как же ему не хочется, чтобы она уходила. — Вы… Надеюсь, вас не утомила просьба леди Дарлы. — Эйрион замялся, переступая с ноги на ногу и чувствуя себя полным дураком. — Может, вы уже готовились ко сну, а вместо этого развлекаете меня. Я не хотел бы… ну, чтобы вы чувствовали себя обязанной…       Он нес какую-то чушь, лишь бы заполнить тишину и отсрочить момент, когда она уйдет и он снова останется один.       Элисара тут же подняла на него испуганный взгляд и резко замотала головой — так сильно, что коса хлестнула по плечу, выбив еще пару прядей. — Нет, что вы, мой принц! — Элисара говорила быстро и взволнованно. — Мне это совсем не тяжело. Совсем-совсем. Я даже рада, что прабабушка попросила меня проведать вас. Правда рада. — Неужели? — удивился Эйрион и тут же, не подумав, брякнул то, что вертелось на языке: — Потому что я принц?              Эйрион хотел ударить себя по лицу за этот глупый вопрос.       «Ну вот, теперь она решит, что я самовлюбленный индюк, который только и делает, что кичится своим происхождением!» — Мысленно ругал себя Эйрион. — Потому что благодаря этой просьбе я могу покинуть свои покои, — робко ответила Элисара. — Вас не выпускают из ваших покоев? — пораженно выдохнул он. Мысль о том, что эту прекрасную девушку держат взаперти, разбудила в нем непонятную, горячую злость. — Почему? — Нет, боги, нет! — воскликнула девушка. — Я не так выразилась! Просто… Просто я подумала, что вы, так же как и я, не привыкли к тому, чтобы быть окруженным столькими людьми. На пиру вы сидели за столом в такой растерянности, что мне показалось… мне показалось, что вам так же неловко, как и мне. Будто вы не знаете, куда себя деть и о чем говорить.       Плечи Элисары поникли, и она вновь принялась нервно теребить край шали — тонкие пальцы сжимали шерсть так сильно, что побелели костяшки. Она смотрела куда-то в сторону, на пляшущие тени от свечи, и голос ее стал тише, словно она признавалась в чем-то постыдном. — Я ведь почти не бывала на пирах.… — она запнулась. — В общем, я подумала, что вы, может быть, чувствуете то же самое. Что вам тоже неуютно среди чужих людей. — Почему?       Эйрион был изумлен. Элисара уже давно вошла в тот возраст, когда её отец должен был задуматься если не о браке, то о помолвке. И это предполагало её присутствие на всех пирах и приемах, устраиваемых её лордом-дедом. — Меня обычно рано отправляли спать, — Элисара равнодушно пожала плечами. — А если и позволяли остаться, то я сидела за детским столом с младшими кузенами, подальше от глаз гостей. Прабабушка говорит, что это неправильно, что меня уже давно пора показывать людям, но… — она покачала головой, и в этом движении было столько покорности судьбе, что Эйриону захотелось зарычать. — Бабушка, леди Коренна, говорила, что нужно соблюдать очередность и право старшего.       Эйрион совсем запутался. По тому, что он успел узнать, у Элисары не было старших сестер, которых нужно было выдать замуж, поэтому слова о старшинстве смутили его.       «Лианна!» — Вдруг осенило его.       Насколько он знал, Лианна была старше Элисары всего на три-четыре года. И это запутало его еще больше. Когда Лианна вошла в брачный возраст, Элисара должна была быть совсем малышкой. Как она могла помешать тетке составить удачную партию?       Его взгляд вернулся к лицу Элисары. Стоя посреди его покоев, она выглядела словно ожившее видение из историй дедушки про сирен, губивших моряков своей красотой и нежными голосами. Лунный свет, льющийся с балкона, заставлял её кожу сиять, и ни домашнее платье, ни простая коса не могли умалить ее красоты. Чтобы вспомнить, как выглядела Лианна Сванн, Эйриону пришлось напрячься. Он помнил, что у нее были темные волосы и глаза, но как бы он ни старался вспомнить лицо фрейлины своей старшей сестры, перед мысленным взором появлялась лишь размытая картинка. Девица, коих при дворе десятки. И каждая будет уступать ей, Элисаре — чародейке с бездонными серыми глазами и улыбкой, от которой у Эйриона останавливается сердце.       «Видимо, все потенциальные женихи между дочерью и внучкой лорда Сванна выбирали вторую. Поэтому Элисару и держали в покоях, чтобы её тетка не осталась в старых девах», — сделал выводы Эйрион.       Непонятные чувства бушевали в душе принца. С одной стороны он был зол на всех Сваннов, ведь из-за них эта чудесная девушка претерпевала несправедливые лишения. С другой стороны, они берегли ее, как драгоценность, которую боялись показать раньше времени, чтобы не затмить более блеклые камни. — Что ж, ваша тетушка удачно вышла замуж, — осторожно начал Эйрион, наблюдая за реакцией Элисары. — Думаю, теперь вы чаще будете выходить в свет. — Не подумайте, что я жалуюсь, мой принц, — Элисара выпрямилась и встретилась с его взглядом. — Меня устраивает моя жизнь. Даже больше. Тетушка Лианна в своих письмах рассказывала о том, что не всем благородным дамам везет с любящей семьей. У некоторых родители — как чужие люди, которые видят в дочерях лишь товар для выгодного обмена. Я же купаюсь в любви своей семьи. — Мягкая улыбка закралась в уголки её полных губ. — Я провожу много времени с прабабушкой. У неё глаза совсем ослабли, поэтому она часто просит ей почитать. Мейстеры говорят, что любое чтение полезно, ведь оно затачивает ум так же, как точильный камень — меч. Бабушке Коренне нет равных в рукоделии. Между прочим она часто украшала платки вашей прабабушки, покойной леди Джоселин, пока та была еще жива. Сейчас бабушка делится своими секретами и мудростью со мной. Дедушка любит, когда я играю ему на арфе. Он говорит, что у меня талант, но, по-моему, он просто щадит меня. Потому что до настоящего мастерства мне очень далеко. Я путаю ноты, иногда сбиваюсь с ритма, а когда волнуюсь, пальцы и вовсе перестают слушаться. Но дедушка закрывает глаза и слушает, и никогда не делает замечаний. Просто сидит в своем кресле у камина, покачивает головой в такт и улыбается. А когда я заканчиваю, всегда говорит одно и то же: «Спасибо, моя девочка. Это было прекрасно». — Вы играете на арфе?       Элисара кивнула, и принц позволил своему воображению нарисовать ее с арфой — тонкие пальцы, касающиеся струн, темные волосы, водопадом струящиеся по плечам, склоненная голова, полуприкрытые глаза. Картинка вышла до того красивой, что у него перехватило дыхание. — Моя сестра Дейна тоже играет на арфе, — сказал Эйрион, чтобы хоть что-то сказать. — Да, Лианна писала, что игра принцессы Дейны может растрогать даже камень. Я же играю лишь сносно, — честно призналась Элисара. — Но прабабушка говорит, что для счастья не обязательно быть лучшей. Достаточно просто делать то, что любишь. — Леди Дарла очень мудрая женщина женщина, — согласился Эйрион. — Бесспорно, — кивнула Элисара, и в её серых глазах вновь заплясали смешинки.       Эйрион вдруг поймал себя на том, что слушает ее и улыбается. Она говорила просто, без придворной лести, без попытки понравиться или произвести впечатление. Просто рассказывала о своей жизни, такой маленькой и уютной, которую она тихо проживала в стенах Каменного Шлема. — А вы, мой принц? — Внезапно обратилась к нему девушка. — Вы часто покидали Красный Замок? — Не часто, — Эйрион поморщился, вспомнив о том, как совсем недавно, сидя в одиночестве за пиршественным столом, сравнивал себя со своими братьями. Сравнение вышло не в его пользу, и горький осадок до сих пор не рассосался до конца. — А по сравнению с Люком, считай, и вовсе сидел на одном месте. Он и наш дед, лорд Корлис, объездили весь известный мир. Но я много бываю на Драконьем Камне. Это наш родовой замок, построенный еще во времена Валирийской Республики. Еще я часто наведываюсь в Высокий Прилив — это новая резиденция дома Веларион. О, еще я однажды бывал в Винтерфелле. — В Винтерфелле? — глаза Элисары расширились. — На Севере? — Да. Моя сестра замужем за лордом Криганом. Мы с моим кузеном Эйгором отправились на Север вместе с северянами после свадьбы Эйммы и лорда Старка. — Там, наверное, очень холодно? — Элисара даже подалась вперед, встав чуть ближе к нему. — Правда, что там даже летом лежит снег? — Очень холодно, — подтвердил Эйрион. — Намного холоднее, чем здесь. Клянусь, у нас с Эйгором даже сопли замерзали от этого мороза.       Эйрион умолк, поняв, какую глупость он сморозил.       «Сейчас она поймет, что я полный идиот, и, извинившись, сбежит», — подумал он.       Но Элисара удивила его. Она тихо засмеялась после его слов. И смех её звучал словно перезвон колокольчиков. Это приободрило его. — И снега там много. Даже летом. Северяне называют его летним снегом, но я так и не понял, чем он отличается от зимнего, — признался Эйрион. — Он хрустит под ногами и лежит везде, куда ни посмотришь. Белый-белый, как… — Как лебединое крыло, — подсказала Элисара. — Как лебединое крыло, — согласился Эйрион. — А еще мы ездили в пещеры Синявок. Там добывают драконий алмаз. — Тот, который нашла драконица принцессы Эйммы? — С воодушевлением спросила Элисара. — Лианна рассказывала эту историю. — Да, Нумейра нашла залежи драгоценного камня. И назвали его в честь неё. — Вы были в этих пещерах? — Элисара слушала его с таким восхищением, словно он рассказывал о чудесах Валирии. — Вы спускались под землю? — Да. Лорд Криган брал нас с собой. Мы ехали на лошадях по узким тропам, а потом заходили в пещеры. Там темно, только факелы горят. А стены блестят — иногда кристаллы совсем близко к поверхности, и стоит лишь пару раз ударить киркой, чтобы вызволить их из каменных стен. — Как же вам повезло, — выдохнула Элисара. — Я никогда не видела ничего, кроме Штормовых Земель. Мы ездили в Штормовой Предел два года назад на именины лорда Борроса, но это совсем не то, что видели вы.       Она смотрела на него с завистью, смешанной с искренним восхищением, и Эйрион вдруг почувствовал себя… важным. Нужным. Тем, кто может рассказать о мире тому, кто его никогда не видел. Волшебство момента было разрушено мерзким чаячьим криком, прозвучавшим совсем близко. Элисара вздрогнула и отошла от него на приличное для юной леди расстояние. — Простите, мой принц. Я отвлекла вас своими глупыми расспросами, — тихо произнесла девушка, пряча взгляд. — Да и чай ваш остыл. — Совсем на остыл! — Эйрион схватил кружку и залпом выпил ее содержимое. В любое другое время он насладился бы его терпким, кисловатым вкусом, но сейчас он лишь желал убедить Элисару в её неправоте. Он деланно поморщился, будто бы чай сумел обжечь его язык и горло. — Видите, я даже обжегся.       Элисара взглянула на него с такой благодарностью, что Эйрион почувствовал себя настоящим героем из сказок, которые мать читала ему на ночь. — Спасибо вам, мой принц. — Улыбнулась ему Элисара. — Я никогда не получала столько удовольствия от беседы. Ваши рассказы открыли мне новый мир. — Не стоит, — отмахнулся Эйрион, чувствуя себя неловко. — Я рад, что не заставил вас заскучать. — Ни в коем случае, — заверила его девушка. Присев в реверансе, она произнесла: — Спокойной ночи, мой принц. — Спокойной ночи, леди Элисара.       Девушка ушла, тихо затворив за собой дверь. А Эйрион, опьяненный радостью от состоявшегося разговора, улегся в постель и уснул в тот момент, как его голова коснулась подушки.

***

— Эйрион!       Недовольный окрик Люка вырвал Эйриона из сна в одно мгновенье, словно кто-то ухватил его за шиворот и выдернул из теплой воды прямо в ледяной воздух. С трудом разлепив глаза, он увидел старшего брата, нависшего над его постелью. Единственный глаз Люка горел нешуточным гневом, и пустая глазница казалась еще мрачнее от этого контраста. Тени от утреннего солнца падали на его лицо, делая брата похожим на разъяренного пирата из рассказов дяди Эйгона. — Боги, ты все еще спал?!       Эйрион вскочил, путаясь в одеяле и чуть не свалившись с кровати. Простыни сбились, пуховая перина вздыбилась, а в голове было пусто и звонко. Он принялся поспешно одеваться — натянул штаны, сунул ноги в сапоги, застегнул пояс, — и только когда подошел к окну, понял масштаб катастрофы.       Солнце почти взошло над водной гладью. Огромный золотой шар уже оторвался от линии горизонта, заливая море расплавленным светом, и чайки с дикими криками носились над прибрежными скалами. Эйрион мысленно выругался. Что же, гнев брата действительно оправдан. — Мы безбожно опаздываем, Эйрион! — Люк метался по покоям, словно ураган. Он хватал вещи Эйриона и запихивал их в дорожную сумку, даже не глядя, что куда ложится. — Я ведь по пути назад должен проведать наши корабли в Черном городе и посетить Эстермонтов! А теперь из-за твоей беспечности весь маршрут сбит, и мне придется либо лететь ночью, либо откладывать дела, а Эстермонты — они обидчивы!       Эйрион молчаливо выслушал упреки брата, понимая их справедливость. Он натянул через голову костюм для полетов, кое-как заплел свои волосы в косу и потянулся к креслу за своим дорожным плащом.       Рука прошла сквозь пустоту. Эйрион нахмурился, обвел взглядом комнату. Плаща не было нигде. — Я ведь оставлял его здесь, — пробормотал он, чувствуя, как внутри зашевелилось нехорошее предчувствие. — Точно помню. Повесил специально на кресло, когда раздевался, чтобы утром сразу взять. — Что? — взвинченным голосом спросил Люк, даже не оборачиваясь от сумки, в которую продолжал запихивать вещи Эйриона. — Что там у тебя еще? — Мой дорожный плащ. — Эйрион обшарил взглядом пол, заглянул под кровать, зачем-то открыл сундук, где лежало запасное белье. — Боги, Эйрион, оставь ты этот плащ! — Люк наконец обернулся, и в его единственном глазу полыхнуло такое раздражение, что Эйрион невольно сделал шаг назад. — Мы попросим для тебя новый у лорда Денниса! — Нет! — вырвалось у Эйриона громче, чем он хотел. — В том плаще было письмо тети Лейны принцу Кворену и принцессе Элианне.       Брат впился в него взглядом столь холодным, что Эйрион тяжело сглотнул. Он открыл рот, и Эйрион приготовился к новой порции ругательств, но Люцерис лишь тяжело вздохнул и закрыл глаза. Его лицо разгладилось, приняв выражение спокойной усталости. Такое выражение Эйрион часто видел на лице отца, когда он отчитывал его и Матариса за какую-нибудь шалость. — Вспомни, где ты мог его оставить. Не спеши. Подумай хорошенько.       Тон голоса Люка заставил Эйриона замереть. Брат говорил тихо и сдержанно. Эту интонацию Люцерис унаследовал от их матери — королева Рейнира всегда так успокаивала своих детей в минуты грусти или расстройства. Но если от голоса Отрады Королевства слезы высыхали сами собой, а обиды отступали, то сейчас от этой родительской заботы у Эйриона свело живот. — Я… я не знаю, — признался он, открывая глаза.       Люк тяжело вздохнул и уже открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но тут раздался стук в дверь. — Войдите! — Отозвался Люк, и в голосе его было слышно едва подавленное раздражение.       Дверь приоткрылась, и в проеме показалась Элисара. Она сникла под взглядом Люцериса в ту же секунду, как вошла. Ее плечи опустились, руки, сжимавшие что-то, спрятались за спину, а глаза испуганно заметались по комнате. Эйриону сразу же захотелось встать между ней и братом, защитить ее от малейшей вспышки гнева, но Люк опередил его: — Простите, леди Элисара. — Голос его мгновенно переменился — раздражение исчезло, словно его и не было, уступив место мягкой вежливости. Он даже поклонился, как приличествует принцу перед дочерью знатного дома. — Я был непозволительно груб. Утренняя суета лишила меня манер.       Элисара подняла на него глаза и на губах ее расцвела та самая улыбка, от которой у Эйриона вчера дюжину раз останавливалось сердце. Только сейчас она была адресована не ему. — Ничего страшного, мой принц, — тихо ответила девушка, приседая в ответном реверансе. — Я понимаю.       Она сделала шаг вперед и протянула руку. На ладони лежал пергамент, свернутый в трубочку и скрепленный печатью из темно-зеленого воска с морской ракушкой. — Я принесла ваш плащ, принц Эйрион, — сказала Элисара. — И письмо. Оно выпало из кармана, когда служанки чистили плащ от дорожной пыли и грязи. Они нашли его утром и передали прабабушке, а прабабушка прислала меня, чтобы я вернула вам как можно скорее. — Вы — моя спасительница, леди Элисара! — выпалил Эйрион, шагнув к ней и принимая письмо из ее рук. На одно безумное мгновение он сжал ее ладонь в своей — просто так, не думая, повинуясь порыву, — и почувствовал, какие у нее теплые пальцы, несмотря на утреннюю прохладу. — Я боялся, что потерял его. Вы даже не представляете, как вы меня выручили.       Принц надежно спрятал письмо во внутренний карман куртки и улыбнулся девушке. — Не за что, мой принц, — ответила Элисара, и щеки ее чуть порозовели. Она присела в глубоком реверансе — сначала перед Люком, потом перед Эйрионом — и, бросив быстрый, почти неуловимый взгляд на хмурого Люцериса, поспешила к двери. Но перед тем как выйти, обернулась на пороге и улыбнулась — уже только Эйриону, коротко, но так тепло, что у него внутри все перевернулось.       Люцерис лишь покачал головой и помог дособирать его небогатые пожитки в сумку. Затем он буквально вытолкал его из покоев и потащил в сторону выхода из замка.       Они почти бегом пересекали коридоры Каменного Шлема. Утренний замок жил своей жизнью — служанки с охапками белья шарахались от них к стенам, стража вытягивалась по стойке смирно при виде принцев, где-то внизу, в большой зале, уже гремели посудой. Солнце со всей силой заливало каменные галереи золотистым светом, в котором плясали пылинки. Эйрион едва поспевал за братом, путаясь в длинных полах дорожного плаща. В голове его, несмотря на утреннюю спешку и недосып, крутился один и тот же вопрос. И теперь, когда они неслись прочь из крепости, Эйрион решился. — Люк, — выпалил он, переводя дыхание. — А когда было принято решение о твоей помолвке с Рейной?       Люцерис остановился и повернулся к брату. Всё его лицо выражало молчаливый вопрос. — Ну, сколько тебе было, когда ты понял, что ты на ней женишься? — К чему ты вообще… — Просто ответь.       Люк оглядел его с ног до головы, будто он мог таким образом понять, откуда взялись эти мысли в его голове. — Первые разговоры о ней пошли, когда мне было восемь лет, а Рейне — пять. Окончательно этот вопрос был решен, когда мне исполнилось десять. Почему тебя это заинтересовало именно сейчас? — В голосе его брата появилось подозрение. — Кажется, я нашёл себе невесту.       Люцерис замер. Открыл рот, закрыл, снова открыл — но ни одного звука не вырвалось из его уст. — Ты… — наконец выдавил он. — Ты с ума сошел? — Вовсе нет, — упрямо ответил Эйрион. — Эйрион, ты провёл здесь лишь одну ночь. Одну! Ты с ней и парой слов не перекинулся! — Мы говорили с ней! Вчера вечером. И даже не парой слов. Мы очень хорошо поговорили. Она…       Он запнулся, не в силах объяснить то, что чувствовал. Как Элисара смотрела на него, слушая рассказы о Севере. Как смеялась над его глупой шуткой про лебединое молоко. Как её серые глаза в свете луны светлели, меняя цвет с грозовых туч на кованое серебро. — Она та самая, — закончил он упрямо. — Эйрион, — Люк схватил его за плечи и слегка встряхнул. — Такие решения не принимаются за одну ночь. Ты не какой-то третий сын мелкого лорда, свадьба которого ни на что не повлияет. Ты принц крови. Твоя помолвка — это вопрос политики, союзов, будущего всего королевства. А ты… — А что я? — Обиженно спросил Эйрион. — Почему я должен думать об этом, когда остальные не думали? Эйтан и Дейна поженились по любви. Эймма хотела замуж за Кригана, а Алисса даже до свадьбы с Кайлом считала Солнечное Копье большим домом, чем Драконью Пасть. Вы с Рейной любите друг друга. Матарис не может надышаться Эйной, Бейлон разве что не выпросил себе Дейнору, Эймон и вовсе сделал предложение в тайне от всех! Почему я не могу выбрать себе жену сам? — Потому что ты ничего о ней не знаешь! — Люк воровато оглянулся, не желая, чтобы кто-то стал свидетелем их разговора. — Ты видел ее трижды. На пиру, после него и сегодня утром. Ты не знаешь о ней ровным счетом ничего. Что она любит, чего она боится, что ее пугает, а что радует… — Знаю! — Возразил Эйрион. — Я знаю, что она играет на арфе, пускай она и считает, что она плоха в этом. Что она часто читает прабабушке, зрение которой совсем ослабло. Знаю, что она никогда не была дальше Штормового Предела и мечтает посетить другие части Семи Королевств. Что её не пускали на пиры, чтобы она не затмила свою тетку, и что она не с достоинством перенесла это всё, оставаясь благодарной своей семье.       Люк молча его выслушал. Шрам под пустой глазницей, обычно почти незаметный под золотистым загаром, покрывавшим кожу Люка, выделялся некрасивыми рваными линиями, особенно заметными на его побледневшей коже. — Ты избалованный юнец, — сказал Люк тихо, но жестко. — Матушка слишком долго держала тебя при себе, слишком оберегала, и теперь ты не понимаешь, как устроен этот мир. Принцы не женятся по первому порыву. Они женятся по долгу. — А ты? — вскинулся Эйрион. — Ты женишься по долгу? — Да, чтоб тебя, маленький засранец! — Воскликнул Люк. — Думаешь, от моего брака с Рейной нет пользы? Даже если бы я её не любил, я бы женился на ней. Потому что только так можно заставить умолкнуть шепотки о том, что Плавниковый Трон унаследует не Веларион, а бастард. Только так двор увидит, что Дрифтмарком в будущем будут править наши с Рейной дети, в которых точно есть кровь Веларионов. Это защитит маму. Защитит дедушку Корлиса и бабушку Рейнис. Если бы ты чуть меньше проводил времени рядом с матерью и чуть больше обращал внимания на то, что творится вокруг тебя, ты бы это понял.       Эйрион не нашелся с ответом. Люк был прав — он никогда не задумывался об их помолвке с Рейной в этом ключе. Люк вновь тяжело вздохнул. — Мы опаздываем. Пошли.       Они спустились во двор, где их уже ждали лорд Деннис и его домочадцы. Лорд Сванн пожелал им удачи, Байрон и Рэймунд — крепко пожали им руки. Элисара тоже была здесь — стояла чуть поодаль, кутаясь в плащ, подбитый норковым мехом, и смотрела на Эйриона с тихой грустью.       Люцерис поблагодарил их за гостеприимство и, получив от лорда Сванна повторение обещания созвать войска и двинуться на помощь Рейнире Таргариен в ближайшее время, взобрался в седло. Эйрион неловко попрощался со Сваннами и, бросив короткий взгляд на Элисару, кивнул ей. Уловив почти незаметный ответный кивок, он приободрился и оседлал Келвароса. Его дракон недовольно фыркнул, когда он случайно задел тяжелыми цепями его бок, заставив жителей Каменного Шлема вздрогнуть от этого звука.       Они взлетели. Арракс, легкий и тонкий, быстро набрал высоту. Келварос не спешил за меньшим собратом. Его крылья лениво рассекали воздух, медленно поднимая его могучую тушу ввысь. Эйрион велел дракону следовать за драконом Люка. Некоторое время они летели над каменистым побережьем, омываемым Дорнийским морем, но совсем скоро суша исчезла, оставив вместо себя лишь неспокойную серо-синюю водную гладь. Когда впереди показался небольшой скалистый островок, Люцерис повелел Арраксу снижаться. Эйрион направил Келвароса за ним.       Они приземлились на узкой полоске берега. Волны лизали камни, чайки — проклятые чайки! — кружили над головой, но Эйрион уже не обращал на них внимания. Люк спешился первым. Эйрион — следом за ним. Они стояли друг напротив друга, и ветер трепал их плащи. Эйрион сдался первым: — Прости. Я не хотел… — Нет, это ты прости. Я не должен был срываться…       Они коротко обнялись. — Эйрион, послушай, — Люк отстранился и посмотрел брату в глаза. — Ты принц. Это не просто титул. Это ответственность. И иногда нам приходится делать то, чего мы делать не хотим. — Люцерис поднял палец, прерывая возражения, готовые сорваться с языка Эйриона. — Я помню твои слова про Эймму и Алиссу. Но вспомни и ты кое-что. Эймма почти не знала Кригана, когда они сыграли свадьбу. Боги, ты ведь знаешь нашу сестру, если бы не необходимость привлечь на нашу сторону самый большой регион страны, Эймма ни за что не уехала бы морозить задницу на Север! Она бы с удовольствием осталась со своей семьей, выбрала бы в мужья кого-нибудь из наших кузенов-Веларионов и наслаждалась бы спокойной жизнью на Дрифтмарке. Но Эймма сделала этот выбор. Она не просто приняла эту судьбу — она полюбила своего мужа. И свой новый дом. Она взрастила эту любовь.       Судьба Алиссы и вовсе была предрешена до её рождения. С семи лет она по полгода проводила вдали от своей семьи, в регионе, в котором жили еще те люди, которые застали войны с Таргариенами, которые все еще питали к нам ненависть. Думаешь, ей было легко? Но она приняла это. Ради мира, ради союза, ради будущего. И теперь она счастлива.       Женить Матариса и Эйну отец не очень-то и хотел. Поверь, с большей радостью он бы договорился о помолвке с Талли, Тиреллами или Каронами. Но наша матушка не прочь вернуть драконов к Железному Трону, поэтому никто и не препятствовал любви брата и кузины.       Что до Бейлона, то его желание жениться на Дейноре это плата за то, что много лет назад в Дорн отдали Алиссу, а не Эймму.       А мы с Рейной… Да, нам повезло. Мы понравились друг другу. Но мы бы всё равно поженились. И со временем, может быть, тоже полюбили бы. Или хотя бы научились уважать и ценить друг друга.       Эйрион молчал. Потому что осознавал правоту брата. Потому что не знал, что сказать в ответ на его аргументы. — Я не говорю, что ты не можешь надеяться на брак с леди Элисарой. Я говорю, что ты должен быть готов к тому, что не все в этом мире решается претворяется в жизнь лишь из-за наших желаний. Если она действительно та самая — дождись. Повзрослей. Стань тем, на кого можно положиться. Будь опорой матери и отца, будь тем, кому можно будет доверить любую миссию, не боясь, что ты опоздаешь на вылет, потому что будешь искать потерянное письмо.       Эйрион вспыхнул, но промолчал. — Ты родился принцем, — повторил Люк. — Так будь им. Не только на словах. Может через пару лет, когда ты докажешь, что можешь отвечать за свои слова… Если эта девушка будет тебе так же дорога — ты сможешь обратиться со своей просьбой к нашей королеве.       Люцерис вгляделся в горизонт. Эйрион часто заморгал, не желая плакать из-за слов брата. — Надвигается гроза. Если ты вылетишь сейчас и будешь лететь через море без остановок, то завтра к закату ты уже будешь в Солнечном Копье. — Люк крепко сжал его плечи. — Помни, не приближайся к суше — Джордейны контролируют большую часть северного побережья, и говорят, что у них остались скорпионы еще со времен завоевания Эйгона. Если тебе захочется отдохнуть, ты можешь это сделать у Толландов в Призрачном Холме. Они верны Мартеллам и не причинят тебе вреда. Но тебе лучше не рисковать и лететь прямиком в Солнечное Копье. Давай, взлетай. Люк похлопал его по плечу и подтолкнул в сторону Келвароса. Эйрион забрался на дракона. — Взлетай, Келварос!       Келварос взревел и тяжело оттолкнулся от земли, подняв тучи пыли. Эйрион обернулся, чтобы посмотреть на Люка. Он смотрел на брата до тех пор, пока он стал неразличимой точкой вдали.       «Я докажу вам, что с моим мнением тоже нужно считаться», — подумал Эйрион и, крепче вцепившись в луку седла, велел Келваросу лететь быстрее. В Дорн. В Солнечное Копье.       Ветер бил в лицо, холодный и соленый, вышибая слезы из глаз. Эйрион щурился, глядя вперед, на бескрайнюю синеву моря, расстилавшуюся под брюхом дракона. Келварос летел ровно, мощно, его огромные крылья разрезали воздух с мерным, успокаивающим шумом. С высоты полета Каменный Шлем давно скрылся из виду, береговая линия Штормовых Земель уползала куда-то влево, а впереди было только море. Первые капли дождя Эйрион почувствовал через час полета. Сначала редкие, они барабанили по кожаному плащу, не доставляя особых хлопот. Но небо на горизонте стремительно темнело, наливаясь свинцовой тяжестью, и то, что Люк называл «надвигающейся грозой», оказалось не просто словами.       Дождь усилился внезапно — словно кто-то наверху опрокинул огромную лохань. Холодные струи хлестали по лицу, заливали глаза, просачивались за воротник плаща, заставляя Эйриона дрожать. Он натянул капюшон, но толку от него было мало — ветер рвал ткань, задувая воду со всех сторон.       Келварос недовольно заворчал, мотнул головой, стряхивая воду с морды. Драконы не любили дождь — Эйрион знал это с детства. В такую погоду они предпочитали сидеть в гнездах, свернувшись клубком и прикрыв голову крылом. Но приказы принца были приказами, и Келварос летел — мощно, ровно, почти не замечая непогоды. Такого огромного зверя не могли швырять ветра, которые опрокидывали бы корабли внизу. Он просто пробивал воздух своей тушей, заставляя стихию подчиняться.       Дождь усилился настолько, что Эйрион перестал различать, где кончается небо и начинается море — все слилось в сплошную серую стену, сквозь которую Келварос пробивался с упорством. Вода хлестала по лицу, затекала за шиворот, противно холодила спину, пропитала штаны насквозь и хлюпала в сапогах при каждом движении.       Последний раз Эйрион промокал до нитки так же основательно в начале их с Люком пути. Тогда над Узким морем их тоже застал шторм, и они добрались до Пергаментов мокрые, злые и продрогшие до костей. Люк, помнится, ругался всю дорогу. Когда они наконец свалились с драконов во дворе замка Пенрозов, Келварос еще двое суток после этого шугал бедного Арракса. Стоило дракону брата приблизиться — и Келварос скалил зубы, бил хвостом и рычал так, что служанки шарахались по углам, а местные псы забивались под крыльцо и скулили.       Эйрион поймал себя на мысли, что второй такой полет ему просто не перенести. В первый раз, когда они с Люком летели к Пенрозам, было холодно и мерзко, но тогда они знали, что через пару часов будут на месте, что их ждет теплый очаг, сухая одежда и горячий ужин. Сейчас же впереди было только бескрайнее море, и Эйрион понял, что если они продолжат лететь через пролив, то к тому времени, как доберутся до Дорна, он превратится в ледышку, приросшую к драконьему седлу.       Берег маячил слева темной полоской среди серой пелены. Там, за скалами, начинались земли Джордейнов и Айронвудов. Владения врагов его семьи.       «Не приближайся к суше», — эхом отдавались в голове слова Люка.       «И что?» — подумал Эйрион, в который раз выплевывая соленую воду. — «Я буду держаться близ берега, но не подлетать слишком близко. Я буду быстрым. А если они решат выстрелить — мой дракон огромен. Таких, как он и Вхагар, просто так не остановишь».       Он колебался еще мгновение, глядя то на бескрайнюю серую мглу впереди, то на спасительную полоску берега слева. Люк будет злиться. Он снова будет смотреть на него этим своим усталым взглядом, от которого хочется провалиться сквозь землю.       Но Люка здесь нет. Он летит в Черный городок, и проведет там сутки, прежде чем отправиться дальше в путь. — Келварос! — крикнул Эйрион, перекрывая шум дождя и ветра. — Держись ближе к берегу! Но не подлетай слишком близко! Летим вдоль побережья!       Дракон чуть изменил курс, направляясь к спасительной темной полосе, и Эйрион почувствовал, как напряжение чуть отпускает. Берег — это не эти бескрайние волны, готовые сожрать его с потрохами.       «Прости, Люк», — подумал он, глядя вперед. — «Я справлюсь. Я докажу, что справлюсь».

***

      Лунные крови, пришедшие так некстати, приковали принцессу к постели, и она была вынуждена задержаться в ненавистном Дорне до полного очищения.       Аллирия рвала и метала. Каждый час, проведённый в замке Айронвуд, где она жила после свадьбы с щенком Клетусом, казался ей украденным и ощущался камнем в сердце. Каждый час, когда она не могла сесть на Тираксес и взлететь, подвергал ее семью — мать, деда, братьев, племянников, весь их дом — смертельной опасности.       Еще сильнее Аллирия злилась на любимейшего из братьев. Она боялась даже представить, во что выльется опрометчивость Герольда, ведь без Дэвроса столицу охраняли только Вермитор и Тессарион, тогда как в распоряжении её шлюхи-сестры было одиннадцать ящеров.       Злость застилала ей глаза, заставляя шипеть на брата и бросаться на него с упреками. Принцесса не понимала, как мог он сохранять спокойствие. В каждом письме, что приносили вороны из Королевской Гавани, она видела черные вести. И после каждого ответа деду в слезах умоляла брата отправиться в путь. — Ты не полетишь, — отвечал Герольд, укутывая сестру в нагретое одеяло. Едва принцесса попыталась встать с постели, как её тело пронзила острая боль. — Ты едва стоишь на ногах. Если сядешь на дракона в таком состоянии — упадешь в Дорнийское море. Не переоценивай себя, Али. Ты очень посредственная всадница, не чета мне. — Тогда возьми меня к себе! — бросала она ему в лицо, задыхаясь от боли и злости. — Посади в седло Дэвроса! — Ага, и разозлить Тираксес? — спокойно отвечал Герольд. — Твоя драконица будет ревновать, сестра. Ты знаешь её нрав. Что она сделает, когда увидит, что ты летишь на чужом драконе? Бросится за нами? Нападёт на Дэвроса? Я уже совершил ошибку, не подумав о безопасности нашей семьи. Второй раз на эти грабли наступать не стану.       Аллирия уступила брату и принялась ждать окончания лунных кровей. К большой радости, цикл ее был предсказуем — обычно она страдала седмицу, после чего вновь была бодра и весела. Взвесив все за и против и сдавшись, она позволила позаботиться о ней, а сама начала считать дни до отлета.       Когда состояние улучшалось, принцесса лично занималась приготовлениями к отъезду. Герольд недоумевал, почему сестра набивает дорожные мешки всеми своими украшениями — Аллирия никогда не славилась любовью к побрякушкам. В кожаные переметные сумки, какие обычно крепят к седлам, отправлялись фамильные гарнитуры, бархатные мешочки с кольцами, тяжелые золотые цепи и подвески с драгоценными камнями — все, что она получила в приданое и в подарок на свадьбу. Она запихивала их так плотно, что пряжки едва сходились.       «Пусть скажет спасибо, что я тревожусь об украшениях, а не сжигаю этот проклятый замок со всеми его обитателями», — думала принцесса, утрамбовывая в очередной мешок парчовый корсаж, расшитый жемчугом.       Вслух же она говорила какие-то глупости о проснувшейся сентиментальности, о том, что в столице ей будет приятно носить вещи, напоминающие о новом доме, — и Герольд вежливо кивал, но в глазах его читалось недоверие.       Аллирии хотелось верить, что жизнь больше не приведет ее в Дорн, особенно к Айронвудам. Полутора лет брака хватило с головой, чтобы убить в ее душе хоть какую-то надежду на мирное сосуществование и уважение. Она уезжала навсегда — и не собиралась оставлять этим скальным крысам ничего из того, что принадлежало ей по праву.       Нет, Клетус не был ужасным порочным ройнаром, берущим на свое ложе и служанок, и кухарок, и шлюх, и даже, да простят ее Семеро за такие греховные рассуждения, — пажей. Муж принцессы был осторожен, сдержан, в меру щедр, не дурен собой, и самое главное — никто не мог упрекнуть его в невоспитанности. В Солнечном Копье, куда Аллирия ездила по случаю именин принцессы Корианны, а позже — на рождение малыша Тристана, сына наследной принцессы, Клетус оказывал ей должную поддержку: если шлюха-Алисса без всякого стыда комментировала их личную жизнь, ей напоминали о приличиях; если в дело вмешивалась Алиандра, то о ее поведении становилось известно Кворену.       Сперва Аллирия была благодарна. Когда она выходила замуж, то ненавидела свою будущую жизнь: ей хотелось брака если не по любви, то с тем, кого выберет она сама. И самое главное, этот мужчина не должен был походить на ее собственного отца, короля Визериса.       В первые три луны после церемонии Клетус Айронвуд смог впечатлить Аллирию. Она даже позволила себе смелость задуматься о детях. Не сейчас, когда война была на пороге, но в будущем. В том будущем, где все враги ее семьи мертвы, она, пожалуй, нашла бы в себе силы подарить жизнь малышу с дорнийской кровью. Но реальность была жестока и она бросила принцессе в лицо все ее нелепые надежды. Клетус Айронвуд не был порочным ройнаром — он оказался еще хуже.

***

      Аллирия многое могла бы стерпеть, видят Семеро, мужчины ее этому научили. Но она точно не стерпела бы натраханного бастарда своего мужа в стенах замка, воспитанием которого занималась главная кухарка.       О том, что ее лживый супруг оказался с душком, Аллирия узнала случайно.       По совету Хелейны она стала искать плюсы в своем положении, и к собственному удивлению, быстро их нашла. Так как жена лорда Айронвуда давно скончалась, а новой он брать не желал, то главной леди замка стала сама Аллирия. У нее появилась возможность проявить себя и первым решением принцессы в новом статусе стала организация ярмарки в ближайшей деревушке. Свекор выразил свои сомнения, покряхтел в бороду, но палки в колеса ставить не стал, и Аллирия была ему за это благодарна.       Подготовка к празднеству требовала от принцессы частого присутствия на кухнях замка. Внизу, в просторной поварне с низкими сводчатыми потолками, у массивных очагов всегда толпились дети: они носились меж котлов, выхватывая из-под рук пекарей обугленные корки хлеба, грызли их на бегу и хохотали над лысыми поварами, которые гонялись за ними с деревянными поварешками, но никогда не догоняли. Девки-судомойки, засученные по локоть, перемывали горы глиняных мисок в деревянных лоханях с золой и горячей водой, переругиваясь между собой и кидая в мальчишек мокрыми тряпками.       Деревенские ребята, впервые узрев принцессу в бархатном платье с золотой вышивкой, прилипли к ней, как мухи. Они таращились на нее, забыв про свои корки, и тыкали друг друга локтями. Аллирия, никогда не знавшая такого внимания к собственной персоне — при дворе на нее смотрели либо с подобострастием, либо с завистью, но никогда просто так, с живым детским любопытством, — была сбита с толку. Постепенно интерес крестьянских чад стал ей даже льстить и однажды, когда выдался теплый день, она позвала ребятню в замковый сад, чтобы почитать им книгу Матери. Они расселись прямо на траве, кто на корточках, кто поджав под себя босые ноги, и слушали, раскрыв рты, пока принцесса перелистывала тяжелые пергаментные страницы с золотыми инициалами.       Сильнее прочих в ее слова вслушивался кареглазый мальчик лет пяти по имени Томар — серьезный, тихий, с копной каштановых кудрей как у самой Аллирии. Он садился ближе всех и не отрывал от нее взгляда. За все те дни, что принцесса возилась с ребятней, они прямо-таки привязались друг к другу — он таскал ей тяжелый глиняный кувшин с водой из замкового колодца, пыхтя и спотыкаясь, а она угощала его засахаренными фиалками из жестянки, при виде которой у детей разгорались глаза, и называла маленьким рыцарем.       Когда гуляния в Айронвуде завершились, Аллирия, окрыленная собственным успехом, принялась благодарить слуг. Каждому конюху, кузнецу, пекарю, прачке и извозчику она вручила по одному золотому дракону и еще мешочек серебряных монет — кто сколько заслужил, на ее взгляд. Те кланялись, прижимая руки к груди, бормотали слова благодарности и расходились по своим углам, унося в мозолистых ладонях больше, чем иные зарабатывали за год.       Настроение ее было столь прекрасным, что она пожелала познакомить Томара со своей драконицей. Мальчишка, впрочем, восторга знатной госпожи не разделил: едва завидев Тираксес, греющуюся на солнце во внутреннем дворе, он замер как вкопанный, выпучил глаза, а когда драконица лениво повела головой в его сторону, издал тонкий писк и напрудил в штаны. Маленькая струйка побежала по босым ногам, оставляя темные следы на пыльных камнях.       Аллирия происшествие только развеселило и она в всей души рассмеялась — звонко, заливисто, как не смеялась никогда в своей жизни. — Не бойся, маленький страж, — сказала она, промокая глаза платком. — Тираксес ест только тех, кто плохо себя ведет. А ты ведь хорошо себя вел?       Мальчик часто закивал, не сводя с драконицы испуганных глаз. — Вот видишь. Живи.       Она наклонилась к нему и шепнула на ухо: — А о том, что случилось, никто не узнает. Это будет наш секрет.       Томар смотрел на нее с такой благодарностью, что у Аллирии защемило сердце.       Она подозвала служанку — пожилую дорнийку с вечно поджатыми губами, что прислуживала ей с первых дней в замке, — и велела отвести мальчика в людское крыло, переодеть и накормить. — Ступай с ней, маленький страж. Завтра снова почитаем, если захочешь.       Служанка взяла мальчика за руку, но на пороге замялась, обернулась и негромко спросила: — Леди Аллирия, ой, Ваше Высочество, а может, приготовить детскую в покоях? Чтобы мальчик был поближе. Раз уж сир Клетус все равно пожелал забрать сына, вам, наверное, сподручнее будет…       Аллирия замерла. Слова дорнийки повисли в воздухе, медленно оседая в сознании. — Что ты сказала? — Голос ее сел до хриплого шепота. — Чей сын?       Женщина, почуяв неладное, побледнела и попятилась, прижимая к себе ничего не понимающего Томара. — Я… я думала, вы знаете, миледи. Все в замке знают. Томар — сын сира Клетуса. Он его прижил еще когда был жив Райан, да найдет наш господин покой в объятиях Матери Небесной.       Принцесса не слышала дальнейших оправданий старухи. Ей было плевать, как и при каких обстоятельствах был зачат ребенок и сколько людей занималось его воспитанием. Она лишь смотрела на Томара и видела, как ветер играет с его каштановыми кудрями. Тем же самыми, что умиляли ее все эти дни.       Обожание, которым ребенок прежде ее одаривал, в один миг из желанного превратилось в ненужное и тягостное. С каждым взмахом его ресниц Аллирия чувствовала, как внутри нее все обрывается. — Уведите его, — выдохнула она чужим, мертвым голосом. — Уведите немедленно.       Служанка выскочила за дверь, увлекая за собой испуганного мальчика. Томар обернулся в последний раз, и Аллирия увидела на его лице обиду и непонимание — самые прекрасные глаза на свете не знали, чем прогневали свою принцессу.       Аллирия не помнила, как добралась до покоев. Ноги сами несли ее через двор, по узким лестницам, мимо шарахающихся слуг, чьи лица сливались в одно бледное пятно. Перед глазами все плыло, и только каштановые кудри, развеваемые ветром, четко отражались в ее разуме.       Клетус нашелся в их спальне — он сидел в кресле у камина, перебирал какие-то бумаги, потягивая красное арборское, подаренное Эйгоном на их свадьбу. Он встал, чтобы должным образом поприветствовать жену и в ту же секунду в него полетел первый кубок.       А дальше грянул шторм. Аллирия крушила все, до чего могла дотянуться. Серебряные подсвечники летели в стены, оставляя вмятины в каменной кладке. Графин с вином разбился о каминную полку, и багровые потеки потекли по камню, смешиваясь с пеплом. Книги, что лежали на столе, отправились в полет — тяжелые фолианты с кожаными переплетами с грохотом падали на пол, пока стол не опустел.       Она налетела на платяной шкаф, распахнула створки и принялась рвать свои платья. Ткань трещала под ее пальцами, и в этом треске Аллирия слышала смех всего замка. Они все смеялись над ней. Все это время. С самого первого дня.       Она швырнула в мужа тяжелую вазу и та разбилась вдребезги, окатив Клетуса осколками. Аллирия уже потянулась к кочерге, чтобы запустить и ее, но в супруг опередил ее, уводя утварь из-под носа.       Гнев кипел в ней, выплескиваясь наружу с каждым разбитым предметом, с каждым клочком разорванной ткани. Ее трясло так, что зубы стучали. Из горла вырывались звуки, похожие то ли на рычание, то ли на всхлипы. Слезы застилали глаза, но она не замечала их — только раз за разом хватала новую вещь и швыряла, крушила, рвала.       Она была посмешищем. Нянькой для ублюдка. Дурой, что умилялась его кудряшкам и называла рыцарем, не зная, чья в нем кровь. Весь замок, наверное, падал со смеху, глядя, как принцесса Таргариен сюсюкает с бастардом своего мужа.       Ей было плевать, что она ведет себя как дикарка. Семеро, Аллирия Таргариен достаточно терпела в своей жизни, и но сейчас она имела полное право явить миру драконью кровь, что текла в ее жилах.

***

— Жена моя, к вам можно? — Клетус вошел в покои тихо, почти бесшумно, и от этого внезапного появления принцесса вздрогнула, но быстро взяла себя в руки, заставив лицо принять спокойное выражение. Это было сложно — воспоминания о пережитом позоре заставляли её кровь вскипать каждый раз, как в первый. — Я хотел узнать, не изволите ли вы и ваш брат поужинать сегодня в саду? Повара приготовят дичь по особому рецепту, к тому же вечер обещает быть на редкость теплым. — Это замечательная мысль, дорогой брат! — ответил за Аллирию Герольд обрадованный, будто ему только что предложили вторую порцию сладостей. — Я с радостью приму ваше предложение. В столице мне будет не хватать вашего чая и пирожков с маринованными грибами. — Вы слишком щедры на похвалу, Ваше Высочество, — Клетус отвесил небольшой, но исполненный достоинства поклон в сторону Герольда. — Для нас честь принимать принца королевской крови. Затем он выдержал паузу и добавил: — Вы позволите мне поговорить с женой наедине?       Принц перевел взгляд с сестры на ее мужа, почувствовав повисшее в воздухе напряжение, но вида не подал. — Думаю, мне не помешает полетать, — сказал он как можно беззаботнее, уже направляясь к двери. — Дэвросу полезно размяться перед долгим полетом. Бедняга все эти дни только и делал, что на скалы пялился. — Вы скоро покинете нас? — спросил Клетус, и в голосе его послышалось нечто похожее на искреннее сожаление. — На рассвете, — вклинилась в разговор Аллирия, не давая брату возможности ответить первым. Пальцы ее сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Семеро, пошлите ей терпения, или она прямо сейчас спалит весь замок и еще Герольду заодно достанется за то, что впутал ее в этот фарс. — Мое… недомогание подошло к концу. Необходимо возвращаться в столицу, чтобы защитить Железный Трон от Узурпаторши. — Пожалуй, я оставлю вас, — проронил слова Герольд, двигаясь к выходу.       Едва дверь за братом закрылась, как маска вежливости спала с лица Клетуса. Впрочем, Аллирия тоже не собиралась тратить время на любезности. С нее хватит.       Она стояла перед зеркалом, поправляя длинный рукав домашнего платья. Ткань не желала свисать должным образом и постоянно цеплялась за тонкий металлический пояс на талии. Аллирия дергала его снова и снова, но он будто назло норовил задраться и смяться.       Клетус подошел сзади — она заметила его отражение за мгновение до того, как почувствовала прикосновение. Шершавые губы прижались к открытому участку кожи, правая ладонь опустилась на талию, а левая со всей силы сжала женскую грудь. От запаха пота, железа и чего-то кислого Аллирию едва не вывернуло наизнанку. — Я не стану греть ваше ложе, пока вы не примите ванну, сир Клетус, — отчеканила она, даже не поворачивая головы. — От вас воняет Блошиным концом.       Клетус замер. Рука на ее талии ослабла, но дыхание дыхание стало тяжелее — верный признак нарастающего возбуждения. В зеркале было видно, как от злости дернулся уголок его рта. — Стесняюсь спросить, откуда благовоспитанная леди Аллирия знает, как пахнет в Блошином конце? — Голос мужчины сочился ядом, каждое его слово отливало свинцом. — Шлюхи рассказали?       Аллирия поняла, к чему клонит ее супруг. Медленно, очень медленно она опустила руки, оставив наконец злосчастный рукав в покое. В зеркале их взгляды встретились: холод чернозема и пламя густого тумана. — Я имела несчастье дышать воздухом Блошиного конца, когда сопровождала матушку в Сиротский приют, — произнесла она тихо. — Королева считает, что принцессы должны знать, как живет их народ. Даже самая грязная его часть.       Клетус самодовольно усмехнулся, будто только и ждал, когда она заговорит о матушке и приличиях. — И со шлюхами наверняка общались? Или сразу брали уроки у принцессы Рейниры? Впрочем, я скорее поверю в первый вариант.       Рука его на талии сжалась крепче, пальцы больно впились в кожу даже через ткань платья. Он придвинулся ближе, почти вплотную, дыша ей в затылок своим вонючим ртом. — Сосать вы мне не желали, — продолжил он, и голос его сочился ядом, — а по слухам, Отрада Королевства заручилась поддержкой принца Кворена, заглотив его член по самые яйца за день до первых именин принцессы Алиандры.       Аллирия замерла. В зеркале она видела перекошенное лицо Клетуса, упивающееся ее слабостью. — Слышите, принцесса? — прошептал он ей в ухо, почти ласково. — Будучи беременной, ваша сестра не погнушалась взять в рот стручок дорнийца, а вы, драгоценная моя жена, даже не можете подарить ребенка законному мужу, который терпит ваши выходки.       Он приблизил свое лицо к ее, и Аллирия почувствовала на щеках его мерзкое, кислое дыхание. — Вы злитесь на меня, принцесса, но я поступил куда лучше, чем ваш собственный отец. Если бы я позволил Томару бродяжничать, то был бы не лучше почившего короля, который натрахал ненужных детей от ненужной жены. — Поди прочь, — выдохнула она, и голос ее звенел, как натянутая тетива. — Или я перережу тебе горло, Клетус.       Она не шутила. Взгляд ее заметался по комнате в поисках хоть чего-то острого — ножниц на туалетном столике или ножа для бумаг. Ей нужно было хоть что-то, что можно было вонзить в эту глотку, извергающую грязь. — Не так быстро, моя принцесса. — Клетус шагнул к ней, нависая всей своей тяжелой, потной тушей. — Сперва я возьму то, что мне причитается.       Рука его скользнула по ее спине вниз и задрала юбки, обнажая ягодицы. Аллирия дернулась, попыталась ударить Клетуса свободной рукой, но он перехватил и второе запястье, сжав оба до хруста в костях. Она открыла рот, чтобы закричать, но он накрыл ее губы своими и принялся жадно вдавливать свой огромный язык сквозь стиснутые зубы.       Она билась в его руках подобно рыбе, забредшей в рыбацкие сети, но Клетус был сильнее. Она все же сумел донести ее до кровати, и, бросив на перину как куклу, рухнул сверху сам. У Аллирии перехватило дыхание, когда мужчина задрал ее юбки до талии и рванул исподнее, обнажая перед собой все ее естество.       Через некоторое время, когда принцесса потеряла всякий счет мгновениям, твердый член грубо вошел в нее. Боль пронзила низ живота, разлилась горячей волной по ногам, и слезы хлынули из глаз рекой, застилая мир мутной пеленой. Крик застрял в горле, превратившись в беззвучный всхлип.       Клетус двигался в ней тяжело, размеренно, не глядя на ее лицо. Он не переставал вдалбливать ее тело в кровать до тех пор, пока не кончил, излившись глубоко внутрь с хриплым стоном удовлетворения. — Не трать слезы понапрасну, любовь моя, — произнес он, проводя языком по ее мокрым щекам. — Ничего страшного не случилось. Всего лишь любящий муж сполна насладился узостью лона своей прекрасной жены.       Он протянул ладонь к ее сведенным ногам и развел их в сторону. У Аллирии не осталось никаких сил на сопротивление и она позволила этому ублюдку продолжать свои постыдные действия. — Лучше просто расслабся и получай удовольствие. Поверь, за эту ночь я возьму свое не раз и не два. Ты у меня вся наплачешься, принцесса. — усмехнулся Клетус. — А утром, когда твой братец будет запрягать драконов, служанки принесут тебе лунный чай. Ты ведь уже знаешь каков он на вкус, женушка? Год ведь пьешь. — Откуда… — выдохнула Аллирия, и в голосе ее впервые за весь вечер прозвучал не гнев, а настоящий, животный страх. — Откуда ты знаешь?       Клетус усмехнулся, наслаждаясь ее напряжением. — Думала, я не замечу? — приблизился он к ней. — От меня ничего не скроешь в этом замке.       Аллирия смотрела на него снизу вверх расширенными глазами, боясь его дальнейшей реакции. — Ты знал все это время? — Знал, — кивнул Клетус, и в глазах его полыхнула ненависть, от которой принцесса вся покрылась мурашками. — И до последнего верил в твое благоразумие. Думал, что дочери славного рода хватит ума принять свою судьбу. Я надеялся, что ты подаришь наследника, которого я заслуживаю. Но нет. Дочь Таргариенов и Хайтауэров, решила, что дорнийская кровь недостойна твоего чрева.       Клетус поднялся с постели с       тяжелым вздохом, будто только что свершил дело, не стоящее особого труда. Аллирия лежала не двигаясь, глядя в потолок невидящими глазами. Тело ныло, между ног саднило, но это была лишь малая часть боли. — Приведи себя в должный вид, — раздался его голос возле дверей. — Через час ужин в саду. Твой брат ждет, что мы будем милой семьей.       Аллирия сделала вид, что провалилась в сон. — Я сказал, приведи себя в порядок, — повторил он еще раз. — Если опоздаешь или не придешь, я лично приду за тобой. И поверь, второй раз будет больнее первого.       Аллирия вздрогнула и наконец повернула голову. Встретилась с ним взглядом — и тут же отвела глаза, не выдержав. Клетус усмехнулся, довольный произведенным эффектом. — Вот так-то лучше.       Едва его шаги скрылись в глубинах коридора, Аллирия позволила себе тихо разрыдаться, чтобы никто, ни одна живая душа не стала свидетелем ее унижений. Постепенно слезы сменились вздохами, тяжелыми и рваными, а затем наступила спасительная тьма.

***

      Горький вкус лунного чая этим утром казался истинным благословением. Аллирия пила его не как в предыдущие разы — коротко, маленькими глотками, запивая водой, разбавленной мёдом, а так, словно это было её любимое арборское золотое — жадно, быстро, с наслаждением. Потому что в этот раз лунный чай нужен был ей для того, чтобы в её чреве не зародилось дитя, рожденное от насилия над его матерью. Семиконечная Звезда учила тому, что мать обязана любить своего ребёнка, рожденного от мужа в браке, освещенном Семерыми. Но Аллирия знала — она бы самолично скормила это дитя Тираксес в тот момент, как оно покинуло бы её утробу. Даже её набожности не хватило бы для того, чтобы забыть то унижение, которому её подверг Клетус прошлой ночью.       Покончив с этим, Аллирия велела служанкам приготовить для нее ванну. Она ненавидела купаться в кипятке, но знала, что горячая вода помешает семени закрепиться внутри неё. И она была готова терпеть её обжигающие прикосновения для того, чтобы не дать мужу одержать над ней верх.       Выгнав прислугу, Аллирия принялась с усердием стирать с себя следы супружеской «любви». Ей нравилось, что на покрасневшей от жара коже не так ярко выделялись засосы, оставленные губами Клетуса. Не желая зацикливаться на этом, Аллирия насухо вытерлась жестким полотенцем, заставившим ее кожу раскраснеться еще больше, и принялась переодеваться в костюм для полётов. Пришлось потрудиться, чтобы затянуть всю шнуровку и ремни без помощи служанок, но Аллирия не желала, чтобы кто-то из них стал свидетелем её слабости.       Закончив со всем этим, она, наконец, взглянула в зеркало. Высокий ворот костюма, который раньше вызывал у Аллирии неудобство, теперь стал для неё любимой его деталью. Он скрывал тонкие темно-красные следы от зубов, которыми Клетус «пометил» нежную кожу её шеи. Увидев, как её губы задрожали в отражении, Аллирия глубоко вздохнула.       «Это почти закончилось. Ты больше никогда сюда не вернешься», — эта мысль придала ей сил.       Она заплела волосы в крепкую косу и перевязала её кожаным ремнем. Глянув в зеркало в последний раз, Аллирия вышла из покоев.       Утренний туман стелился подле стен Айронвуда, цепляясь за зеленые луга. Солнце медленно выплывало из-за Красных гор, окрашивая каменную крепость в золотисто-оранжевый цвет — солнечные лучи касались башен, заливали светом бойницы, зубчатые стены и узкие окна. Сладкий горный воздух впитал в себя аромат мокрой земли и опавших листьев с вековых деревьев, что росли у подножия замка. Где-то вдалеке кричал петух, ему отзывался другой. Ветер рисовал инеевые узоры на каменных поверхностях, напоминая о приближающейся осени.       Замок встретил Аллирию холодом и равнодушием: стража только менялась, слуги еще не начали дневную суету, лишь редкие факелы чадили на стенах, отбрасывая пляшущие тени.       Логово Тираксес слуги обустроили в северном крыле, недалеко от заброшенной площади казней. Аллирия выбрала это место специально, подальше от людской суеты и любопытных глаз. Драконица не любила, когда на нее пялились.       Тираксес уже проснулась. Она растянулась во весь рост, подставив морду первым лучам солнца, и лениво перебирала крыльями, наслаждаясь рассветом. Ее мшисто-зеленая чешуя переливалась в утреннем свете, напоминая Аллирии об изумрудах в любимой короне её матушки. — Моя красавица, — благоговейно выдохнула принцесса, подходя ближе и осторожно проводя ладонью по теплой чешуйчатой морде.       Драконица приоткрыла один глаз и тихо буркнула, узнавая хозяйку. Этот звук вселил в Аллирию столь необходимые ей спокойствие и чувство безопасности. С Тираксес девушка не боялась быть слабой, но она редко позволяла себе такую роскошь, предпочитая звериной честности человеческое искусство лицедейства. — Пора домой, моя девочка, — прошептала Аллирия, прижимаясь лбом к теплой чешуе и чувствуя, как к горлу подступает ком. — Скоро ты вновь встретишься с Тессарион. Вы будете летать вместе, как раньше. — Тираксес негромко рыкнула. — И в Драконьей яме для тебя зажарят самого сочного бычка, — продолжила Аллирия. — Ты такого еще не пробовала, моя милая.       Принцесса и ее зверь замолчали и прижались лицами друг к другу, отдаваясь близости без остатка. В пустом логове, пахнущем драконьим дерьмом и горелым мясом, две измученные души наполняли друг друга теплом, чтобы совсем не сорваться в пропасть. — Вчера я мечтала убраться отсюда и никогда не возвращаться, — прошептала Аллирия. — Теперь я точно знаю, что однажды вернусь в это проклятое место. Вернусь, чтобы сжечь каждого Айронвуда в твоем пламени.       За спиной послышались шаги. Принцесса обернулась и в приближающемся силуэте узнала брата. — Герольд, — сказала она, играя с пастью Тираксес. — Ты рано. — Как и ты, — отозвался принц, останавливаясь в паре шагов и внимательно вглядываясь в сестру. — Что-то стряслось? — Не задавай вопросы, на которые не готов услышать ответы.       Герольд открыл рот, чтобы возразить, но встретился с ее взглядом и осекся. — Сестра… — Не начинай, — перебила она резче, чем хотела. — Я в порядке. Мы улетаем, и это главное.       Он замолчал, сжимая и разжимая кулаки под плащом. Наконец, принимая правила игры, сменил тему разговора: — Дэврос уже оседлан. Я проверил припасы. Можем вылетать, как только скажешь. — Не вижу причин задерживаться.       Герольд нахмурился. — Аллирия. — Да? — Мне попрощаться за тебя с Айронвудами? — спросил он осторожно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как тебе угодно, брат. Можешь выразить свою благодарность, а можешь просто сжечь их всех. Я бы, конечно, предпочла второй вариант. — Аллирия подтолкнула приободрившуюся Тираксес к выходу из её логова. — Но я не думаю, что ты и первый вариант сможешь осуществить. Айронвуды — не ранние пташки. А сегодняшним утром, боюсь, даже рёв Дэвроса их не разбудит.       Герольд вгляделся в её лицо, услышав намёк в её тоне. Аллирия никак не отреагировала на немой вопрос в темных глазах брата. В отличие от него она всегда думала наперед. Она позаботилась о том, чтобы ни Клетус, ни его мерзкий папаша не помешали им покинуть Айронвуд. Решив не спорить с сестрой, Герольд кивнул и последовал за ней. Аллирия забралась в седло и принялась застегивать ремни. Спустя несколько мгновений она услышала нетерпеливый рык Дэвроса, на который Тираксес отозвалась радостной трелью. — Взлетай, моя девочка, — велела она, схватившись за луку седла.       Тираксес фыркнула и, разбежавшись, оттолкнулась от земли, быстро-быстро захлопав крыльями. Лишь когда Айронвуд стал похож на игрушечный замок, в которые она играла в детстве, она позволила себе выдохнуть.       «Наконец-то это осталось позади», — радостно подумала она и велела Тираксес ускориться, чтобы догнать Герольда, немного вырвавшегося вперед.       Некоторое время они летели в полной тишине. Лишь свист ветра в ушах отвлекал Аллирию от собственных мыслей. Она с нетерпением ждала возвращения в Красный Замок. Она хотела увидеть старших братьев, и, наконец, обнять любимую матушку, по которой она так скучала, проживая свое одиночество день за днем в каменных стенах Айронвуда. А еще она наслаждалась единением с Тираксес. Ощущение её тепла, её запаха, движения мощных мышц, размеренно движущихся под чешуей, приводили её мысли в умиротворение.       Дэврос взлетел чуть выше, взмахнув своими могучими крыльями. На мгновение он пропал в пушистом сизо-сером облаке, но почти сразу вынырнул из него, сделав слишком изящный для его крупной туши кульбит в воздухе. Герольд хохотал в седле, словно ребёнок.       «Боги, он ведь и есть вчерашнее дитя», — подумала Аллирия, глядя на брата. — «Ему ведь всего пять и десять. А он уже муж и отец детей».       Дэврос вновь исполнил опасный маневр, и это заставило Тираксес недовольно фыркнуть — крючковатые крылья дракона Герольда просвистели в опасной близости от её собственных. — Глупые мальчишки, — присоединилась к недовольству драконицы Аллирия. — Вечные дети.       Тираксес согласно просвистела и отлетела в сторону, дабы не мешать Герольду и его драконы исполнять свои трюки. Внезапно Тираксес напряглась. Аллирия поняла это по внезапно застывшему взгляду и тому, как резко дернулась спина драконицы под ее седлом. — Что там, девочка? — прошептала она, вглядываясь в густую облачную гряду, затянувшую проход между двумя скалистыми пиками.       В следующий миг она увидела как из облаков вынырнуло огромное черное чудовище. Каннибал летел не спеша, разрезая воздух уродливыми крыльями вокруг себя. — Герольд! — закричала Аллирия.       Дэврос тут же оказался рядом с Тираксес. Брат с сестрой переглянулись. — Нужно обойти его! — Крикнул Герольд. — Мы с ним не справимся!       «Обойти?» — Недоумение, отразившееся на лице Аллирии после его слов, заставило Герольда напрячься. — «Зачем?»       Мозг Аллирии лихорадочно заработал. Она тут же догадалась, что Рейнира отправила своего младшего отпрыска в Дорн, чтобы он был как можно дальше от войны между их семьями, которая должна была вот-вот вступить в свои права. — Мальчишку отправили к Алиссе, чтобы удержать от восстания дома, недовольные союзом с Таргариенами. — Аллирия надеялась, что ветер донесет её слова до Герольда. — Он не должен добраться до Солнечного Копья!       Она развернула Тираксес и направила её вслед за Каннибалом. Герольд что-то прокричал ей, но Аллирия не разобрала слов. Сейчас её мысли были заняты лишь желанием разрушить планы ненавистной старшей сестры. Она услышала яростный рёв Дэвроса и улыбнулась — Герольд не собирался оставлять её одну.       Каннибал заметил погоню. Черный дракон ускорился, уходя вверх, к самым облакам, и Аллирия стиснула зубы от бессильной ярости. Тираксес была быстра, но Келварос — огромен, опытен, и крылья его не знали усталости. Дэврос, несмотря на свои размеры, набирал высоту быстрее — Герольд вел его мастерски, заставляя огромного зверя слушаться малейшего движения поводьев. — Догони его, — просила Аллирия, вцепившись в луку седла. — Догони, Тираксес, прошу тебя, догони…       Дракон Эйриона ушел в облака, скрывшись из виду. На несколько мгновений воцарилась тишина, нарушаемая лишь свистом ветра да хлопаньем крыльев. Аллирия вглядывалась в белую пелену, силясь разглядеть хоть тень, хоть намек на движение. — Где он? — выдохнула она.       Дэврос последовал за Каннибалом. Издав разочарованный стон, Аллирия направила Тираксес за ним.       Мир исчез. Остался только белый хлопок со всех сторон — холодный, влажный, липнущий к лицу. Аллирия ничего не видела, только слышала рядом мощные взмахи крыльев Дэвроса и собственное сердце, готовое выпрыгнуть из груди.       А потом облака кончились. Они вынырнули над сплошным белым покрывалом, и солнце ударило в глаза, ослепляя после полумрака. Аллирия зажмурилась, прикрываясь рукой, и сквозь слепящий свет разглядела черную точку вдалеке.       Тварь и ее ублюдок-всадник уходили к Красным горам, к скалистым пикам, где в лабиринтах ущелий можно было затеряться навсегда. — Никуда ты не уйдешь, — прошипела Аллирия и направила Тираксес вперед.       Ярость, пробудившаяся в ней, была ей чужда. Аллирия и до этого момента позволяла себе слабость поддаться злости и ненависти. Но такой жгучей, кипящей ярости она не испытывала никогда. Красная пелена накрыла её разум, а в мыслях трепетало лишь одно желание. Желание пролить кровь несносного мальчишки.       Дэврос обрушился на черного дракона словно молния, бьющая в дерево — быстро, точно, неожиданно. Его туша, набравшая скорость при пикировании, ударила прямо в уязвимое место под крылом с такой силой, что тишину неба разрезал гулкий грохот. Аллирия вскрикнула — то ли от удивления, то ли от восторга, увидев, как из раны на боку Каннибала хлынула темно-красная кровь, дымящаяся на холодном ветру. — Тираксес, вниз! — скомандовала Аллирия, и драконица послушно нырнула под грузную тушу Каннибала, уходя в слепую зону.       Заразившись яростью всадницы, Тираксес вцепилась в основание хвоста Каннибала — еще одно незащищенное место, о котором Аллирии когда-то рассказывал Эймонд. Аллирия почувствовала, как дернулось тело драконицы, вгрызающейся в плоть врага, и дикий, торжествующий крик вырвался из ее горла.       Черный дракон опустил голову. Аллирия увидела, как загорается алое пламя где-то глубоко в его глотке, и закричала: — Дракарис, Тираксес!       Тираксес, ее малышка, отреагировала молниеносно. Струя ярко-желтого пламени ударила в глаз чудовища, заставив его отвлечься, и они успели отлететь на безопасное расстояние. Когда пламя Тираксес рассеялось, Аллирия с разочарованием увидела, что огонь почти не причинил вреда Каннибалу.       «Сила драконьего пламени зависит от его возраста и размера. У молодых драконов оно быстрее и легче зарождается в глубине глотки, но оно слабее и почти не причинит вреда более взрослому и крупному дракону», — голосом Эймонда прозвучало в её голове.       Но не отсутствие ран напугало Аллирию. Её напугал голод, который она увидела в его желто-зеленых глазах. Глазах, направленных не на неё, а на Тираксес.       «Боги, что я натворила?» — Испугалась Аллирия. — Герольд! Уводи Дэвроса! Быстро!       Но было поздно. Каннибал ринулся к ней, целясь в Тираксес, и Аллирия едва успела дернуть поводья, уводя драконицу из-под удара. Огромная туша пронеслась мимо, обдав жаром и смрадом от горелой плоти. Тираксес взвизгнула — тонко, жалобно, как раненый зверек, — и попыталась уйти в сторону, но Каннибал был быстрее.       Он вцепился ей в крыло. Аллирия закричала, когда почувствовала боль драконицы — острую, разрывающую, невыносимую. Связь между ними вспыхнула агонией, пронзив каждую клетку тела. Тираксес билась, пытаясь вырваться, но Каннибал держал мертвой хваткой, вгрызаясь все глубже, ломая кости, разрывая перепонки. — Нет! Нет! Тираксес!       Дэврос спикировал сверху, обрушив на Каннибала поток пламени, но тот лишь отмахнулся от него, словно тот был назойливой мухой. Он был занят. Он рвал, терзал, пожирал.       Тираксес падала. Аллирия чувствовала, как уходит жизнь из ее девочки, как слабеют крылья, как тело становится тяжелым, неподъемным. Внизу приближалась земля — серая полоска берега, скалы, море. — Прыгай! — заорал Герольд, подлетев совсем близко. — Ты умрешь, если упадешь вместе с Тираксес. Прыгай в воду!       Она не слышала. Она смотрела в золотые глаза Тираксес, закатывающиеся от боли, и не могла пошевелиться. — Прыгай!       Истошный крик Герольда заставил её зашевелиться. Каким-то чудом она сумела расстегнуть ремни и цепи, несмотря на дрожащие руки. Оттолкнувшись, она выпрыгнула из седла.       Аллирия летела вниз, в холодную синеву, и последним, что она увидела перед тем, как вода сомкнулась над головой, была Тираксес, в глотку которой мертвой хваткой вцепился Каннибал.       Вода обожгла холодом, вышибая дыхание из груди. Аллирия барахталась, захлебываясь, не чувствуя ни рук, ни ног, пока чьи-то сильные руки не вцепились в ее платье и не потащили вверх. — Дыши, — голос Герольда пробивался сквозь шум в ушах. — Дыши, Аллирия, дыши!       Он вытащил её на мокрый песок. Её вырвало соленой водой. Легкие горели, в глазах темнело, но она заставила себя открыть глаза. Заставила себя поднять голову. Она увидела её. Изломанная, обожженная драконица лежала в какой-то сотне шагов от своей всадницы. Каннибал стоял над ней, вгрызаясь в её еще дышащее тело. Зеленая чешуя летела клочьями, кровь заливала песок, а Тираксес… Тираксес еще жила. Ее золотые глаза смотрели на Аллирию, и в её взгляде Аллирия увидела столько боли и любви, что ей захотелось умереть на месте. — Тираксес… — прохрипела она, попытавшись подползти к ней. — Нет! — Герольд схватил её и прижал к себе. — Не смотри, Аллирия. Прошу…       Но она продолжала смотреть. Она смотрела, как Каннибал вырывает кусок плоти из бока ее девочки. Как Тираксес вздрагивает, но уже не кричит — только хрипит, затихая. Как желтые глаза чудовища загораются сытым удовлетворением.       Связь рвалась. Аллирия чувствовала это каждой клеткой своего тела. Цепи, связывавшие ее с Тираксес, лопались одна за другой, оставляя после себя зияющую пустоту. Боль была такой, что хотелось выть. Хотелось умереть прямо здесь, на этом проклятом песке, вместе со своей девочкой. — Аллирия! — Герольд тряс ее за плечи. — Посмотри на меня!       Она перевела взгляд на брата. Темные глаза, полные ужаса и мольбы. Таким она его еще не видела. — Он убил ее, — прошептала Аллирия. — Он убил мою девочку. — Я знаю. Я знаю, Аллирия. Но ты жива. Ты должна жить. Ради матери. Ради меня. Ради мести, если хочешь. Только живи! — Дрожащим голосом умолял Герольд. — Месть, — повторила Аллирия, и слово это вдруг обрело вес, наполнилось смыслом, загорелось в груди вместо угасшей связи с драконом. — Да. Месть.       Она заставила себя подняться. В боку что-то хрустело, а правая нога отказывалась слушаться. Но Аллирия встала. И пошла. Каннибал не обращал на нее внимания. Он пожирал Тираксес, и от влажного звука разрываемой плоти Аллирию затошнило. Взгляд Аллирии отвлекла светловолосая макушка, выглядывавшая из-за туши Каннибала. — Келварос, прекрати!       Тонкий голосок Эйриони ощущался как скрип ногтей по стеклу. Ей захотелось задушить мальчишку, чтобы этот звук прекратился. — Келварос, нельзя! Стой! — продолжал просить дракона Эйрион, но Каннибал не обращал на него никакого внимания.       Аллирия заметила, что он мальчишка тоже пострадал. Левая рука висела под неестественным углом — сломана. Лоб рассечен, кровь заливает лицо, смешиваясь со слезами. Дорожный плащ подпален, а на белой коже здоровой руки наливались волдыри. Он выглядел таким маленьким, таким беспомощным рядом со своим драконом, что Аллирия не сумела сдержать усмешки. — Аллирия, остановись. — Герольд оказался рядом, подхватив её под локоть. — Не делай глупостей.       В этот миг Эйрион заметил их. Он вздрогнул, но не отступил. — Тетушка Аллирия, я не хотел… — Запинаясь, залепетал мальчишка. — Но вы ведь первыми напали. А Келварос только хотел защитить себя и меня. Он не хотел убивать Тираксес… — Однако, он продолжает пожирать её, — злобно произнесла Аллирия, делая шаг в сторону Эйриона. — Я просил его остановиться… — Эйрион перевел взгляд на Каннибала. — Келварос, хватит. Остановись!       Аллирию так разозлили оправдания мальчишки, что она вырвалась из рук брата и со всей силы толкнула Эйриона. Он пошатнулся и упал на песок, тихо застонав от боли. — Он не слышит тебя, — Аллирия пнула его сломанную руку носком сапога, и мальчик проглотил крик, превратив его в стон. — Он занят. Ест мою девочку. Чувствуешь запах? Это её мясо горит у него в глотке.       Эйрион смотрел на нее с ужасом, пытаясь отползти, но сил не было. Он только всхлипывал, размазывая по лицу кровь и слезы. — Ты думал, что дракон сделает тебя сильным? — Аллирия рассмеялась, и этот звук был страшнее рева Каннибала. — Ты всего лишь мальчишка. Грязный бастард. Плод слабости своей бездарной мамаши.       Аллирия стрелой метнулась к Герольду и выхватила меч из его ножен — тот даже не успел сообразить, как клинок оказался в ее руке. Обычная сталь рубила не хуже валирийской. Голова Эйриона в пару мгновений отделилась от туловища. Сиреневые глаза, еще несколько мгновений назад широко распахнутые от ужаса, закрылись навсегда. Кровь хлынула на песок, смешиваясь с морской водой.       Аллирия стояла над телом, тяжело дыша. Пальцы её всё ещё сжимали меч, но теперь они дрожали — не от страха, нет. От чего-то горячего и липкого, что поднималось из глубины, как лава. — Боги, — выдохнул Герольд, отступая. — Боги, Аллирия… что ты наделала?       Аллирия ничего не ответила брату. Она смотрела на мальчика, которого только что убила. На его лицо — такое юное, такое беззащитное в смерти. На кровь, пропитывающую песок. На сиреневые глаза, остекленевшие и уставившиеся в небо. Она не чувствовала ни ужаса от собственной жестокости, ни жалости к племяннику.       Каннибал поднял голову. Внутренности Тираксес испачкали его уродливую морду, из пасти валил дым, а в желтых глазах не было ничего, кроме голода. Того самого, который он прятал последние три года с того дня, как ублюдок-племянник оседлал его. — Мы с тобой похожи, не так ли, Убийца Драконов? — прошипела она на валирийском, вытирая лезвие о юбки платья. — Ты убил дракона. Я убила своего племянника. Пусть он и бастард, пусть его отец — никто, но его мать была Таргариен. Как и мой отец. Ты пожираешь тело себе подобного, а я наслаждаюсь видом крови этого мальчишки — той самой, что течёт и в моих жилах.       Дракон, облизнув окровавленные клыки, издал низкий, почти одобрительный рёв.