Искра в твоих глазах

      Шум. Этот нескончаемый скрежет металла где-то на задворках сознания, слишком громкий стук сердца, холодный пот, медленно ползущий по пояснице, кровь на руках и одежде. Холод.       Он сминает в руках ночную сорочку и утыкается лбом в угловатые колени. Каждую чёртову ночь он не мог просто сомкнуть глаз и уснуть в блаженном забытее. Но отчего сегодня было хуже обычного. Так, что Кэйя даже нечаянно прокусил губу, чего совершенно не замечал.       Из глаза уже не текли слёзы, лишь фантомные боли в некогда существовавшем правом глазу давали о себе знать.       Мальчишка собрал в себе последние силы и в полной тишине большого дома гулко выдохнул горячий воздух. Он подполз к зеркалу, что стояло около его кровати, и осторожно, отчаянно сражаясь с самим собой, начал развязывать повязку на глазу. Всё его тело, казалось, было объято неутихающей дрожью, будто бы он вновь забрёл на горные хребты и потерялся, греясь лишь одним дыханием и силой воли.       И всё-таки Кэйя снимает повязку, но подрагивающее веко не открывает: боится увидеть полую глазницу, хоть уже и привык ней, но каждый раз всё равно ощущается как самый первый. Совсем зажмурившись, он в один миг открывает глаза. И удивлённо, сдавлено стонет.       — Что это, чёрт возьми, такое, — от шока он не устоял на коленях и грохнулся копчиком на пол; казалось, что он окончательно сошёл с ума, и очень возможно, что такое объяснение было бы более предпочтительным, чем все остальные доводы.       На него в зеркало не просто смотрят два, мать его, глаза, не только привычно васильково-серый глаз, но и тут же, совсем рядом, правый глаз, который будто сиял сам по себе.       Плавленое золото струилось и извивалось, мигая в темноте комнаты, озаряемой одной лишь полной луной. Только слегка ромбовидный зрачок остался таким же, как и когда-то. Кэйя не мигая уставился на шокирующую находку и застыл. — Такого же просто не может быть… Да? — забормотал он, заикаясь и попутно проведя всё ещё дрожащими пальцами по веку. Настоящий.       Его губы тронула кривая усмешка, когда он вдруг начал думать о том, что он, наверное, просто слишком сильно распереживался, и это всё — всего-навсего очень реалистичный сон, не больше и не меньше того.       Но и на следующий день ничего не поменялось. Всё тот же золотистый отсвет, всё то же сияние из недр глазницы.       Кэйя стал намного тщательнее следить за своей повязкой, старался будто стать незаметным, что ни одна живая, а может и не очень, душа не узнала об этом необъяснимом инциденте. Не то чтобы на него теперь вообще сильно внимание обращали, но меры предосторожности не помешают.       Смерть Крепуса и последующее признание о происхождении Кэйи пошатнули и так неустойчивое равновесие между названными братьями. Кажется, Дилюк его ненавидит.       С подобными мыслями проходили год за годом, а сжирающее изнутри чувство вины только усиливалось.       Будучи подростком, Кэйя уже чувствовал, что больше у него нет места, которое полноправно можно назвать «домом». Лишь огромная винокурня, которая казалась мучительно огромной для двух мальчишек, избегающих друг друга, и молчаливо сострадающих слуг, смотрящих на это со стороны.       Возможно поэтому Кэйя часто спускался в погреб винокурни и устраивался на уже давно обустроенном месте: в самом дальнем и тёмном углу, где лежали пара пледов и подушек. Почему-то сырость и лёгкий флёр вина удивительно успокаивали и прлбуждали старые чувства, которые заставляли его неосознанно тянутся к остаткам расплывчатых воспоминаний, хватаясь за пепел и каждый раз обжигаясь.       Он скучал по Дилюку даже больше, чем мог признаться хотя бы себе. Скучал по их вечерним разговорам, неловким объятиям, звонкому и бархатному смеху, по сплетённым пальцам и поглаживаниям по волосам. Может это и не было чем-то необычным для братьев, даже для таких, как они, но Кэйя очень дорожил этими моментами. Единственное действительно ценное в его душе было связано с тем, кто теперь не обращает на него ни капельки внимания. Больно.       Наверное, примерно тогда и начались его пристрастия к выпивке, к ничего не значащим ухмылками, к язвительно-шутливой манере речи. Кэйя так старательно строил эти стены из лжи, пропитанные животным страхом и горечью от прошлых бед, что в какой-то момент совсем потерял себя.       Совершенно ненужный и потерянный он существовал день ото дня, упиваясь только сражениями с монстрами неподалёку от Мондштада и крепким ромом в очередной таверне.

***

      Обыденный день сходил на нет. Облака медленно плыли по небосклону; а лучи закатного солнца стекались где-то на окрестных территориях, окрашивая всё в персиковое марево. Слышался привычный гомон на улочках: задорный детский смех, поступь шагов тут и там, еле уловимый звон доспехов рыцарей, чей-то пронзительный крик.       Кэйя вновь сбежал от своих товарищей, как только представилась такая возможность. В последние месяцы стало тягостнее переносить чужой смех и порой слишком личные вопросы. Хоть он и понимал, что Джинн лишь беспокоилась о своём подчинённом, но даже эта забота казалась лишней. Не достоин он такого, уж он то лучше всех знает, какое заслужил к себе обращение. Явно не это приторно-ванильное: «Кэйя, я правда о тебе волнуюсь, да и не только я, если уж быть до конца честной». Его тошнит от себя. Глупый, слабый и жалкий.       И вновь ноги ведут к уже излюбленному бару. Так проще. Можно напиться до беспамятства и наконец отключить сознание хоть на миг, забыть, кто он такой, забыть о Каэнри`ах, об этих тошнотворных мыслях и чувствах, об этом чёртовом сверкающем правом глазе.       Все завсегдатаи приветствовали Кэйю кивками и лениво помахивали ладонями, а после вновь утыкались в свои полупустые стаканы, будто пытаясь дыру прожечь в стекле, лишь бы не встретиться с этим леденящим взглядом ещё раз.       Каждый тут знал, что значил приход одноглазого капитана. Он опять напьётся и будет задирать бармена.       Мужчина как и всегда сел около стойки и только тогда заметил алую копну волос на другом конце. Кэйя был почти наверняка уверен, что сегодня не его смена, но, кажется, что его как раз и подвело это самое «почти».       Он подавился воздухом и хотел было ретироваться подальше в зал или вообще пулей вылететь из таверны и забыть эти секунды, как ночной кошмар. Но не успел капитан сделать хоть что-то, кроме как жадно вдохнуть воздух и закашляться, как рядом с ним появился до боли знакомый силуэт, а аромат мыла и терпкого кофе наполнил те полметра между ним и хозяином сего заведения.       — Здороваться не буду, — тишину разбавил грубый тон, еле скрываемое раздражение в голосе и уже привычное неодобрение во взгляде. — Я тебе, конечно, налью, но не надейся и сегодня тут устроить балаган.       Кэйя незаметно сжал губы и в ту же секунду поднял глаз, и насмешливо пролепетал что-то про оскорбление его святой невинности и слишком плохое мнение о его скромной персоне.       Дилюк лишь цокнул языком, налил в стакан со льдом выпивку и устремился на другой конец барной стойки.       Каждый его приход сюда заканчивается ссорой с сотрудниками «Доли ангелов». И совсем не потому, что он и правда хотел этого. Кэйя просто был очень зол и напряжён от постоянных самокопаний. Он просто хотел, чтобы его хоть кто-то заметил, чтобы ему сказали хоть что-то, пусть даже гадость, так даже лучше, просто для того, чтобы чёртов Дилюк Рагнвиндр обратил на него внимание наконец.       И когда это и правда случилось, то Кэйя, должно быть, сошёл с ума, потому что его буквально трясло от переизбытка чувств. Его заметили.       Казалось, что вселенная схлопнулась на этих грубых словах и разлетелась на мелкие осколки. По крайней мере, в масштабе его жалкой жизни это чувствовалось именно так. Он на пару секунд выпал из настоящего, пока спутанное сознание цеплялось за запятые его мыслей.       — Почему?.. Почему ты, твою мать, всё ещё так важен для меня, что я готов унижаться перед всеми, лишь бы ты хотя бы грубо отчитал меня, чтобы ты хоть раз взглянул своими рубиновыми глазами на меня и презрительно отвернулся секундой позже? — бормотал Кэйя себе под нос. — Ну почему?.. Ответь мне, — выдохнул он последние слова, едва сдерживая гримасу отчаяния.