На перекрестке цивилизаций

Гийом, всё также оставаясь на коленях, взял в руки горсть свежего рассыпчатого снега и вытер им окровавленное лицо. Снег окрасился сначала в розовый, а позже в красный цвет. Во рту к уже знакомому металлическому вкусу крови добавился новый, ранее незнакомый привкус: густой, давящий, приторно-солёный. В районе пупка зарождался булькающий нервный спазм. Оформившись в нечто осязаемое, удушающее, он подкатился вверх к глотке. Гийом напряг свой худой, впалый живот, не давая содержимому вырваться наружу. Это небезопасно. Он поднял своё избитое лицо и посмотрел вверх на нависающую над ним грозную фигуру. Выплюнуть только что спущенную ему в рот сперму, значило подвергнуть себя очередному избиению, соответственно, дополнительной боли. Боли хватало, даже слишком. _____ Алан, стройный и величественный альфа, смотрел на пленного грозно, сверху вниз и немного насмешливо. В ответном взгляде омеги не было страха, только ненависть. Алан не знал ни его имени, ни происхождения, только то, что под ужасными отёками изуродовавшими молодое лицо и тело, скрывается омега. Юный, а уже душегуб. Впрочем, на войне нет ни молодых, ни юных, ни детей, ни женщин. Исключение лишь омеги. Их мало, и только они могут рожать новых альф и омег. Их редко лишают жизни, обычно берут в плен. — Кто позволил? — грозно крикнул Алан и ударил мальчишку сапогом в лицо. Тело упало и обмякло. Алан хоть и был альфой, мало что знал об омегах. Даже занимая высокое положение в обществе, он не мог позволить себе никакого, даже слабого или кривого партнера. Всё из-за того, что человечество научилось заранее определять пол будущего ребёнка. Кому теперь хотелось тратить ресурсы на существо, которое ничем не укрепит его статус? Первая жена Алана — бета, оказалась сварливой и корыстной женщиной. К тому же она была скучной настолько, что у Алана сводило зубы от её вида. Вскоре в роскошном особняке появилась вторая. К несчастью или в насмешку, она обладала теми же качествами, что и первая. Так и жили: жёны ругались на своей половине, альфа жил у себя. Через семь лет после второй женитьбы завёлся третий. В этот раз юноша-бета. Третий партнёр обладал теми же отвратительными качествами, что и опостылевшие жёны. Это уже было не смешно. Алан отказался от своих матримониальных планов на будущее. На снегу, рядом с бурым отёчным лицом омеги растекалось кровавое пятно. Мальчишка поплатился за свое бунтарство — он не оставил Алану выбор. Тело на снегу зашевелилось, приподнялось и снова обмякло. Алан толкнул его ногой. — Ещё раз сплюнешь, останешься без зубов! — сказал Алан и помог мальчику встать на ноги. Он понимал, что перестарался. Мальчишка поднялся, выровнялся во весь рост, но зашатался и упал на колени. Калечить омегу не входило в планы Алана. Это даже для его жестокого народа преступно. Незаконно. Лишь добиться послушания. Алан присел на снег и ждал, когда пленник сможет идти. _____ Спешить больше некуда. Его страна начала войну и проиграла. Проигравших нигде не ждут. Даже дома. Алан был седьмым сыном-альфой у своего отца-правителя. И восемнадцатым претендентом на трон. Конечно, если за время его отсутствия у братьев не прибавилось сыновей. Его правящий альфа-отец опрометчиво взял к своему имени приставку Великий. Гастхольд Великий. Ничего в его отце не было великого. При его правлении страна не могла прокормить свой собственный народ, и чтобы не навлечь на себя гнев людской, вела захватнические войны с более слабыми народами. Ничего особенного: нападала, захватывала, непокорных уничтожала, удобных порабощала. Когда захваченные страны утрачивали свой ресурс, нападала на новые. Маленький Алан с детства был увлечён идеей великой Союзии, вобравшей в себя Одиссею и прилегающие к ней страны. Конечно же, титульной нацией должны быть силенизийцы. ____ Алан громко рассмеялся от такой глупости. Его войско тогда только пересекло границу Белогорья, граничащей с Одиссеей страны, а он понял — война проиграна. Силенизийцы существенно отставали от других стран морально, цивилизационно и технически. Древние трактаты, исторические летописи, которые вдалбливали в голову маленькому Алану прописные «истины» — врали. Не ошибались, Не ошибались, а сознательно вводили в заблуждение. Они, силенизийцы, не были великими — просто их было слишком много, и они отличались жестокостью. Алан ранее не представлял, на что способны его соплеменники. Он командовал небольшой боевой группой — всего двести человек. Домой он возвращал лишь семьдесят два, не считая захваченных пленных одиссейцев. Другим подразделениям повезло ещё меньше — в лучшем случае выживали два-три человека, не больше пяти. Разбитые войска бродили по чужой земле, нанося ей ущерб. Это было лишь вопросом времени: одиссейцы обязательно добьют их. Они не простят и не забудут. За развязанную войну Алан не мог возненавидеть отца ещё сильнее — больше ненавидеть невозможно. Гастхольд Великий, который никогда не был великим, а даже очень маленького роста, казнил его отца-омегу лишь за то, что тот понимал, каким мерзким и никчёмным на самом деле был этот человек. Гастхольд не только пытал и казнил несчастного омегу собственноручно, но и уничтожил его личность, имя, память о нём. Алан почти не помнил второго отца — лишь призрачные образы.

***

Алан не понимал, зачем этому юному одиссейцу понадобилось убивать людей из его группы. Они уже и так потерпели поражение. Похоже, мальчишка мстил — возможно, его семью убили. Наверное, он просто не мог прятаться вместе с другими омегами в подземелье. Ходили слухи, что в Одиссее под землёй есть специальные дороги, по которым на рельсах, как вагонетки в шахтах передвигаются поезда. В этих подземельях одиссейцы прятали своих омег, женщин и детей. Верилось с трудом. Алан не видел. Омеги в Одиссее были настолько распущенные, что позволяли себе носить мужскую одежду. Их почти невозможно было отличить от альф или мужчин-бет. Омег в Одиссее много, и там не принято уничтожать их ещё в утробе только за то, что они омеги. Странно всё это!

***

Неизвестно, как удалось лёгкому и одновременно быстрому, как лань одиссейцу незаметно проникнуть в штаб и перерезать глотку сразу девяти воинам. Среди погибших был лучший друг Алана. Правда, во время военной компании между ними возникли серьёзные разногласия, и их дружба была под вопросом. Странно, что силенизийцы до сих пор умеют дружить. Зачем? Алан краем уха слышал, как злоумышленника поймали, но ему было не до этого. Он тогда в ужасе застыл над окровавленным телом друга. Оплакивая друга, Алан параллельно продумывал пути отступления для своей группы. Белогорцы, радушно позволившие захватчикам пройти их территорией для захвата и убийства соседей, обратно не пускали. Силенизийцы, проиграв, утратили свой авторитет перед этими шакалами. А совсем недавно торговали и воевали бок о бок. Доносившийся из подвала крик того самого парня-головореза, мешал думать. Алан понимал, в пытках пленного уже не было никакого смысла. Силенизийцы проиграли. Но у него не было желания его отпускать. Убивать тоже не хотел. Ему было всё равно. Злоумышленник убил его единственного друга. И самое прискорбное — был прав. Те стоны и крик казались Алану особенными: надоедливыми, непрекращающимися, словно клещами въедающимися в мозг. Возможно пленный отчаялся, забыл о гордости, а может, что-то ещё. В любом случае, Алан понимал, пленный доживает свои последние часы. У него появилось желание прекратить всё это быстрее. Одним выстрелом. — Стойкий попался ублюдок, — сказал Алану писарь-альфа. — Ничего, пусть ребята немного развлекутся. По всей стране не видно ни одной женщины или омеги. Всех спрятали. Твари. Хоть бы детей оставили! Странно, почему напавших на мирную страну силенизийцев так возмущает, что одиссейцы прячут тех, кто не может за себя постоять, а также то, что им дают достойный отпор? Писарь озвучил не только свою мысль. Так думают все силенизийцы. Алан с грохотом встал из-за стола и пошёл в подвал. Крики достали. Увидев Алана в пыточной, подчинённые уважительно опустили головы и расступились. Посреди подвала на столе было распято избитое тело, на котором почти не осталось одежды: всё разорвано, всё истлевшее. Зато руки и ноги одиссейца были на месте. Пока. Даже сквозь раны было видно — мужчина очень молод или мальчишка. Невероятно, что он способен так быстро и точно убивать. — Сколько ему лет? — поинтересовался Алан у одного из палачей по имени Боб. — Кто знает. Он ничего не говорит. Делает вид, что не понимает нашу речь. Но я то знаю, что это не так! Нужно вырвать ему язык, если тот без надобности. — Успеешь, — успокоил Алан. — Что-то хотели, Светлейший? — поинтересовался Боб. Алан замялся. — Не знаю… Наверное… Что ты с ним сейчас собираешься делать? — Сейчас? — Боб положил руку пленному на бедро, — я его трахну напоследок, потом отдам ребятам. — Трахнешь после меня. Можешь развязать ему ноги? Вот эту. — Алан указал рукой на левую ногу полностью фиолетовую с вспухшими кровавыми полосами от кнута. Боб посмотрел на Светлейшего с недоверием. Тот никогда не участвовал в подобных играх. С чего бы? Но приказ исполнил. Алан заметил, как вздрогнул пленник, когда к нему прикоснулся Боб. — Вы уверенны? Он брыкается. — Да. Боб освободил одну ногу, вторую, наоборот, вывернув набок закрепил ещё сильнее, чтобы обездвижить. Одной рукой содрал с пленника уже ненужное окровавленное тряпьё. Мальчишка, понимая, что происходит, сжал зубами распухшие губы. Странно, но все его зубы оставались на месте. Алан поставил колено на стол и перелез к пленному, оказавшись у того между ног. — Как тебя зовут? — спросил Алан и понял неуместность своего вопроса. Мальчишка отвернул голову на бок и напрягся. — Думаю, говорить «расслабься» в этом случае бессмысленно? В глубине комнаты хихикнул Боб, а вместе с ним ещё кто-то. Им показалось, что Светлейший отморозил очень остроумную вещь. Дикари. Мерзкие ублюдки. А он, Алан, чем лучше? Алан молча раскинул парню ноги и принялся готовить для себя его вход. Он не брезглив. Здесь, на войне нет места брезгливости. И всё же Алан отметил, что не чувствует от изувеченного тела никаких плохих фекальных запахов, а из ануса пленного не течет кровь. Кровь обычно выделялась при повреждении внутренних органов. Алан протолкнул палец глубже и сразу же второй. Противно не было: слегка влажно и как-то интригующе. Алан водил подушечками пальцев по стенкам ануса, гладил, играл, пока не наткнулся на странную выпуклость. Что произошло –понял не сразу. — Чёрт, Боб! Куда ты смотрел. Это же ОМЕГА! — заорал Алан. — Что это меняет? — не понял Боб. — Он враг, убийца. К тому же у меня на него планы. Да и парням обещал. Алан попятился назад и уставился на раскрытую промежность. Сдать назад? Нет! Он не у себя дома и не во дворце отца. Здесь, на войне терять авторитет –равноценно самоубийству. А у него свои планы на эту жизнь. Он ещё за отца-омегу не рассчитался. Алан приспустил штаны и, не церемонясь, вошёл до конца. Если кто-то считает, что омеги созданы для секса и им под любым хорошо, то знатно ошибается. Алан видел, омега терпел всё с трудом. Из его прикушенной губы текла кровь. Не выделялась по капельке, а именно стекала струёй. Алан не имел особого опыта с омегами, но сразу понял — это первый секс мальчишки. Эмоций на лице пленного не различить, оно всё затекло от побоев. Алан не чувствовал удовольствия. Он членом пробивал себе путь вглубь, в омежий вход, и чувствовал, как там всё рвётся, как его член обволакивает что-то тёплое, влажное, густое. Кровь! Алан упёрся на локти, и его лицо оказалось напротив лица омеги. Интересно, какие у того глаза? Какого они цвета? Их не видно, они не открываются из-за отёчности. Из сомкнутых щелочек на месте глаз торчат короткие кончики чёрных ресниц. Алан потянулся рукой, чтобы вытереть кровь, стекающую с нижней губы омеги. У него возникло странное к нему чувство: нежность, уважение… Все его воины вместе взятые и близко не стояли по смелости и благородству с этим юным омегой… Сильная боль вдруг пронзила Алена. Он успел увидеть краешек острых омежьих зубов у основания своего большого пальца. — Я же говорил, светлейший, «осторожно»! Он всё ещё брыкается! — гнусавым голосом проговорил Боб. — Нужно было удалить ему зубы. Это моё упущение. Боб, действительно, принёс щипцы и уже стал возле лица парня. — Что придумал? — взвыл Алан и резко вышел из несчастного, причиняя тем самым ему ещё большую боль. Он одним махом спрыгнул со стола и отбросил Боба от парня, — Ты, слышал — ОМЕГА… Он — ОМЕГА! Что ты себе возомнил, чтобы к нему касаться? Хочешь на гильотину? Боб быстро вскочил на ноги. Он проявил агрессию против своего командира. Секс доминантной пары раззадорил его. Людей из его сословия такое заводит. Важен не сам акт, а то, что это происходит на глазах у десятка других таких же озабоченных сексом и доминированием бет. Дело в статусе. Он, Боб, должен быть первым после доминанта! Боб бешено запрыгнул между ног испуганного омеги, чтобы как можно скорее впихнуть в него свой член. Чувствовал, что альфа против, но здесь, в пыточной, он считал себя равным Алану. Даже главнее. — Куда суёшь свои руки? — Алан стянул Боба с омеги. — Совсем забыл своё место? Повторяю, парень — ОМЕГА! Боб недоумевал, почему ему нельзя? Разве он плохо делает свою работу? Это в мирное время судить, пытать альф и омег имеют право только альфы. А теперь… Они, силенизийцы, получили право убивать всех чужих от своего Великого Правителя. Алана сомкнул свои руки на шее Боба, преградив ему доступ воздуха. Если в глубине души он и сомневался в правильности такого поступка, то никто этого не заметил. Для подчинённых бет он должен оставаться авторитетом. — Возбуждаться будете, когда я позволю! — спокойным голосом сказал Алан всем свидетелям, и отпустил уже мёртвое тело Боба на пол.

***

Алан дал ему имя Фальконе. Так называется маленький нож, которым омега лишил жизни его людей — фалькон. Нож был полукруглой серповидной формы, как крыло сокола. Оттуда и название. Изъятый у омеги нож Алан теперь носил в своем кармане. Мальчишка не был против своего имени. Ему было без разницы. Фальконе корчился от спазмов на снегу. Приступы рвоты не позволяли нормально дышать. Наверное, от удара в голову он получил сотрясение. Фальконе заставил себя кое-как встать, чтобы не вызвать ещё больший гнев влиятельного альфы. Но идти не мог, его сильно шатало. Вряд ли это случилось от единственного удара ногой. Тот удар просто стал решающим в череде других, похожих ударов. Алан подставил своё плечо, не позволяя парню упасть. Тот не брыкался. В последнее время он стал каким-то слишком покорным и одновременно безразличным. ____ Тем же вечером Алану пришлось пригласить в свою кибитку лекаря. Кибитка не имела никакого смысла в горах, но до гор ещё нужно добраться. Посреди кибитки стоял чан, наполненный раскалёнными углями, он давал тепло. Здесь можно было согреться, и ещё удобно растянуть своё тело. Места хватало даже для Фальконе. Но ему здесь оставаться долго нельзя. Омега, ещё и пленный должен соблюдать субординацию. Его место на улице у входа. — Если желаете иметь от этого омеги потомство, вам нужно перестать его хотя бы бить и позволить находиться в тепле, — высказал своё пожелание лекарь. Он был из недоминантных бесплодных альф. Такие рождаются от смешанных браков. Его отец был омега, а мать обычная женщина. — Я не могу оставить мальчишку в кибитке. Даже если его узаконю — у меня дома три партнёра. Место чужеземца всегда будет под дверью, — возразил Алан. — Как пожелаете, Светлейший… Этому омеге сейчас нет ещё семнадцати. Годам к двадцати пяти он сможет подарить вам хорошенького альфу, что существенно повысит ваш статус. Тогда, как ваша старшая жена абсолютно бесплодна, средняя не может иметь детей от вас, а младший партнёр, и вовсе — обычный мужчина. От последнего слова лекарь смутился и покраснел как школьница. Алан усмехнулся в сторону. У бесплодного лекаря имелось десять партнёров в четырёх домах. Три из которых — омеги, вполне детородного возраста. Особых сантиментов к своему гарему лекарь не испытывал, но два его омеги понесли и за это он их не убил, разве что слегка избил. Мир не рухнул. Какой чудный этот мир! — Получается, ждать восемь лет, — произнёс Алан и посмотрел на Фалька. Тот крепко спал под действием снадобья. — Раньше никак? — Никак. Это же мужчина, только с маткой. Они не могут рожать, как женщины. Будет меньше риска если беременность случится годам к тридцати. — Он высокий, у него развитая мускулатура и есть волоски в промежности. Ещё я чувствовал его запах. Может, он старше? — Нет. Не старше. Такая у него высокая порода. Не иначе, как из королевской семьи. А запах? Ерунда. Или показалось. — Лекарь спрятал свои очки в карман и шепнул. — Советую оставить его здесь в тепле. Без этого омеги у вас не так много шансов обзавестись потомком альфой. Оставить молодого одиссейца в своей кибитке на глазах у стольких свидетелей? Лекарь произносил такую же крамолу, как его очки, которые хоть и необходимы, но на людях всегда были спрятаны в карман. Одиссейцы, наоборот, не стеснялись носить очки и считали омег равными альфам. Какой чудный мир! Оставшись наедине с Фальконе, Алан решил подтвердить или опровергнуть своё подозрение. Он смазал ладонь до самой кисти жиром, отодвинул край жесткого шерстяного одеяла и оголил омежьи ягодицы. Аккуратно, одним пальцем проник в анальное отверстие и остановился напротив омежьего входа. Омега действительно был очень молодой, и его вход был плотно сомкнут, в отличии от омег постарше, у которых тот был приоткрыт. Алан приставил палец к небольшой выпуклости и начал нежно её разминать, терпеливо ожидая, когда вход раскроется. Сонное снадобье оказалось не таким сильным, как обещал лекарь. Как только палец Алана расслабил вход, Фальк задрожал и зашевелился, его опухшие веки смешно подергивались, но поднять их он не мог. Алан положил свою свободную руку Фальконе на плечи и прижал его к матрасу, не позволяя второй раз за день разозлить себя. Мальчишка изо всей силы сжал свой вход. — Расслабься, Фальк. Я не буду делать тебе больно. Алан говорил с Фальконе на языке одиссейцев, но раньше это ему мало помогало. Омега умел казаться глухим, а может таковым и являлся. Алан убрал руку с плеч Фальконе и погладил его чёрные, заплетённые в две тугие косы волосы. Так, убаюкивая поглаживаниями, успокаивая шёпотом, Алан добился своего. Фальк расслабился и позволил пальцам Алана проникнуть в матку. Из отверстия вытек скользкий секрет. Довольный Алан вынул руку и поднёс её к носу. Принюхался. Нет, не ошибался. Рука пахла горьким ореховым листом. «Жаль, что не запах нежной розы», — усмехнулся Алан. На самом деле, он не любил ярко выраженные омежьи запахи. Грецкий орех — самое то. — Хороший омега! — похвалил Алан и решил закрепить урок послушания. Он порылся в своём сундуке, достал из него яблоко и положил Фальку в руку. Фрукты не были обычной едой в рационе северного народа. Северяне жили с охоты и питались в основном дикими тварями, реже — рыбой. Такую еду южанин Фальконе ел неохотно, лишь чтобы утолить голод. Омега сжал руку и недоверчиво поднёс яблоко к носу. Нос опухший, возможно, сломан, плохо улавливал запахи, но Алану показалось, что мальчишка догадался, что у него в руках и даже обрадовался. Есть яблоко израненным ртом, расшатанными зубами было больно. Он просто сжал его в ладони и устало положил голову на подушку. Алан всё понял. Тем самым ножом «Фальконе» очистил яблоко. Кожуру и середину съел сам. Слишком расточительно разбрасываться фруктами в дальнем походе. Алан не понаслышке знал о цинге. Он с помощью ложки измельчил плод, как ребёнку, если бы тот у него был. Вопреки своим убеждениям, в ту ночь Алан оставил Фальконе рядом с собой. Лежанка была узкая, и пришлось жаться друг к другу. Мальчишка не понимал, что происходит, был напуган. Яблоко, тёплая постель… Алану же понравилось чувствовать в своих руках тело Фальконе. Худое и костлявое с острыми локтями, но всё равно приятное. Алан беспокоился, что его отряд передвигается слишком медленно. Сразу три страны запретили пройти своими территориями. Путь предстоял долгий. Нанятые, чуть ли не за все деньги мира провожатые говорили, что обычно такие расстояния проходят быстрее. Всё из-за жадности его воинов. Они везли с собой украденное у одиссейцев добро: в тюках, мешках, в ящиках и на повозках. Алан мог заставить их избавиться от половины груза, и он это сделает, когда будет нужно. Фальконе, как пленному, полагалось передвигаться на своих ногах. Алан обычно привязывал его к сбруе своей лошади за руку или за пояс и ничего страшного в этом не видел. Жить мальчишка хочет, значит будет двигать ногами. _____ В последнее время Фальконе стал часто терять сознание. Несмотря на выдаваемые лекарем снадобья, рвота не прекращалась. Алан не мог это игнорировать — приходилось часто останавливаться, а потом с обессиленным Фальконе на привязи догонять своих.

***

Войску Алана пришлось проходить через разоренный город в стране Междугорье. Что удивительно, его уничтожили не силенизийцы, а мстительные одиссейцы. Это был ответ за активную помощь захватчикам. Междугорцы хотели нажиться на чужом горе, а получили горе себе. Фальконе издал какой-то странный звук, будто хрюкнул и Алан не сразу понял, что это значит. Его пленник хорошо умел скрывать эмоции. В городе витал млостный запах разлагающихся или сожженных трупов. У костров грелись оставшиеся в живых межгорцы. Фальконе раздувал ноздри и злорадно вдыхал смрад. Он сам, весь избитый, больной, с трудом двигающий ногами по грязной снежной каше, казался неживым, зачем-то поднятым с могилы мертвецом. Может для того, чтобы увидеть, что стало с его врагами? Видел он плохо. Больше чувствовал. Его глаза приоткрылись лишь ненамного, и теперь пугали своим жутким видом: кровавыми белками и стекающим из уголков жёлтым гноем. — Не делай слишком довольный вид, Фальконе, если не хочешь, чтобы твои глаза вновь заплыли, — предупредил Алан своего пленного. Фальконе покорно опустил голову, чтобы не было видно его эмоций. Но было поздно! Алан ускорил лошадь, и Фальконе пришлось бежать изо всех сил. С ноги соскочил левый башмак — чужой, слишком большой, старый и изношенный до дыр. Как он ни пытался его закрепить, башмак постоянно слетал. Теперь он был безвозвратно утрачен, а Фальконе мог думать только о том, чтобы не упасть, хотя понимал, что это неизбежно, если Алан не остановится. Дыхание перехватывало, сердце готово было выскочить из груди… Алан только ускорил лошадь. Фальконе споткнулся и счесал тело о булыжник на мостовой. Пока боли не было. Алан остановился… «Они оказались у полуразрушенного дома. Пока Алан привязывал лошадь, у Фальконе возник соблазн сбежать. Ноги были слишком слабы для бега, но он мог хотя бы попытаться спрятаться. Он быстро оценил ситуацию и остался рядом с Аланом. Шанс освободиться ускользал. Здесь, в городе, у него ещё оставалась небольшая возможность выжить. В дикой природе, тем более зимой, её не было вовсе. Алан это прекрасно понимал. В степи или в лесу он мог не связывать Фальконе — тот всё равно бы плёлся за ним. В доме сохранилась наполовину обвалившаяся лестница — по ней всё ещё можно было пробраться наверх. В воздухе стоял запах сырой глины, земли и пороха, но не ощущалось приторно-сладкого духа разложения. Алан толкнул дверь первой попавшейся квартиры на втором этаже, и они вошли. Здесь уцелели окна, и стояла тишина. На полу валялся перевёрнутый шкаф, среди осыпавшейся штукатурки. Алан прошёлся по комнатам, но, похоже, ничего для себя интересного не нашёл. Ставай, — велел он Фальконе и опустил глаза. — Ты знаешь… Фальконе знал. Кроме того первого раза на столе, Алан всегда брал его сзади. Вероятно, ему было противно смотреть на изуродованное им же самим лицо. Так проще — закрыть глаза и вообразить под грудой рванины кого-то другого, того, кто действительно привлекает. Фальконе задрал края свиты, приспустил штаны и встал на колени. Он тоже закрыл глаза. Так легче уйти в себя. Освободиться душой от мучителя, даже если тот немилосердно вторгался в его тело. Телом Фальконе больше не владел, но душу отдать не мог. Никогда. «Алан чувствовал отстранённость омеги и даже немного завидовал ему. Казалось, Фальконе не принадлежал этому миру — он был где-то далеко, там, где тепло и сытно, где нет войны, где рядом родители (у мальчишки обязательно должны быть родители). Даже сейчас, терпя насилие, Фальконе оставался на высоте, будто занимал более достойное положение, чем он сам, Алан. Если мальчику удастся выжить — он станет героем. И если погибнет, всё равно героем останется. Фальконе такой же убийца, как и Алан, но никто и никогда не осмелится упрекнуть его в содеянном. Даже близкие тех, кого он лишил жизни Зад мальчишки был спокоен и абсолютно расслаблен, насколько это возможно для столь юного существа. Вход в его омежье влагалище не был сомкнут, а слегка приоткрыт, его не нужно терзать, чтобы пойти дальше. Алану даже показалось, что его жертва испытывает сексуальное удовольствие. Технически это могло быть так. Совсем не обязательно чувствовать симпатию к партнёру, чтобы сексуально разрядиться. Алан просунул руку под мальчишку и почувствовал его член, слегка напряжённый, но не полностью. Он прибавил ладонью худой омежий живот и почувствовал, как внутри движется собственный член… Кажется, лекарь говорил, что не стоит входить в мальчишку полностью. Или он говорил не трахать его с узлом? Какая теперь разница? Алан кончил. Фальконе нет, но его телом прошла тихая судорога, слабый отголосок не свершившегося оргазма. Алан поднялся с омеги и, оставив его ненадолго одного, отправился осматривать другие квартиры. Почти сразу он наткнулся на то, что искал: тёплые сапоги, подходящие для подростка-альфы. А может, их носил взрослый омега — те в последнее время совсем подурели, позволяя себе облачаться в одежду, которая им не полагается. Мир, казалось, окончательно сходил с ума. Алан бросил сапоги к ногам омеги, но тот отполз от них, словно от чего-то нехорошего. Мотал головой и не хотел прикасаться — будто их только что сняли с мертвеца. Алан не видел ничего дурного в том, чтобы забрать обувь у умершего, если она поможет живым. За последние два года он слишком очерствел, стал другим. — Перестань, Фальконе. Тебе нужны сапоги больше, чем их хозяину. В этом городе сейчас обуви больше, чем тех, кто в ней нуждается. Обувь оказалась крепче людей. Он шутливо дёрнул мальчишку за косу и вышел. Фальконе остался один. Внизу хлопнула бесполезная, ни от чего не защищающая дверь…