На перекрестке цивилизаций

Алан по звуку мог определить, на каком расстоянии рвётся снаряд, откуда и в каком направлении ведут огонь. Звуки боя стремительно приближались. Выжить в городе, гибнущем под обстрелами, почти невозможно. Но что он мог предложить Фальконе взамен? Долгий зимний поход через горы, жизнь в чужой, враждебной стране? Выбор у мальчишки, по правде говоря, был так себе. Алану давно следовало догонять своих. Он уже вскочил в седло, но тронуться не решался. С его очерствевшим сердцем случилось что-то странное: оно ныло, страдало, болело. Война укрепила Алана в мысли, никогда не менять своих решений. Не из-за упёртости или глупости, а потому что правильных — нет. Менять решение — это только метаться. В бою такое поведение бывает фатальным. Только терять авторитет своих подчинённых. Теперь хотелось пойти против своего же правила и вернуть омегу. Алан уже почти решился, когда почувствовал несмелое касание к своей ноге. Фальконе привычно смотрел снизу вверх. Он послушал совет Алана: надел сапоги, а поверх изодранной одежды накинул чужое пальто из плотного сукна. В мёртвом доме таких было оставлено немало. Алан взял его ладонь и подул на глубокую рану от верёвки — след недавнего волочения. Мальчишка вздрогнул от боли, но руки не убрал, позволяя себя привязать. Алан мрачно повёл головой и не стал этого делать. Резким движением он подхватил почти невесомого омегу и усадил рядом с собой в седло. — Держись крепко и не вздумай уснуть, а то свалишься.

***

Тем же вечером, почти ночью, Алану вновь пришлось звать лекаря к Фальконе. У мальчишки возобновились приступы рвоты. Он кое-как отполз от подстилки к заднему колесу кибитки и дальше не смог. Тело содрогалось от каждого позыва, издавая пугающие звуки. Он обессиленно падал лицом в снег, жадно хватая воздух в паузах между приступами. Лекарь разбудил денщика — бету, приставленного к Алану, и вместе они занесли омегу в кибитку. Там было тепло, можно даже сказать — жарко. Чан полон раскалённых докрасна углей, ярко светила керосиновая лампа. Но Фальконе был равнодушен ко всему этому. Он покорно позволил лекарю себя осмотреть. Алан наблюдал за действиями лекаря, за тихой суетой денщика, и млел от собственного бездействия, от тепла, от тихого перешёпывания. Лекарь был чужестранец, использовал странные инструменты: какие-то колбы с иглами — он называл их инъекциями, трубку, чтобы слушать, что происходит внутри организма. Правящий отец Алана с пренебрежением относился к старому лекарю. Его и старших сыновей лечили титулованные знахари, которые заговором унимали боль и находили того, кто наслал болезнь. Их работа выглядела эффектно: выбросы едучего цветного дыма, потусторонние утробные голоса… совсем не то, что засунуть иглу в ягодичную мышцу. Но Алана почему-то завораживало, как работает его лекарь. Возможно, когда-то он лечил его несчастного отца-омегу. Спросить и узнать наверняка Алан не решался. Было видно: лекарь симпатизировал мальчишке. Алану казалось, что у него в целом особое отношение к омегам. В сентиментальности старого доктора, конечно, обвинить было трудно. — Это хороший омега, Светлейший. Если я так говорю, то знаю… — обращаясь к Алану, лекарь почти не смотрел на самого омегу, который, тем не менее, мог понимать их разговор. — Очень хороший, док, — в голосе Алана звучала ирония. — Лишил жизни столько людей. Впрочем, меньше ртов… — Будьте честны, Светлейший. Эти люди не пришли с миром в его дом. — Дика ему не прощу, — коротко отрезал Алан. — Мальчишке всё равно, Дик это был или не Дик, — лекарь приподнял веки Фальконе и ватным шариком принялся вымывать гной. — Думается, а не заслужил ли Дик…? Лекарь не закончил фразу, оставляя Алану пространство для раздумий. — Дика не трогать… — гаркнул Алан. — Как пожелаете, Светлейший. Только оставьте и меня при своём мнении, — отрезал лекарь, переключив всё внимание на пленника. — Ну что, мой хороший… Сейчас подлечим твои глаза, а когда подействует лекарство, ты уснёшь, я займусь твоими руками. Светлейший Принц уступит тебе свой лежак, а завтра позволит ехать в кибитке хоть целый день… Алан сверкнул на лекаря злым, недобрым взглядом. При всём уважении к учёному он привык принимать решения сам. Другому бы за такие слова несдобровать. Лекарь это знал и иногда, очень редко, пользовался. Он поглаживал ладонь Фальконе, а когда тот уснул, принялся за работу: обрабатывал раны, сопоставлял края и скреплял их специальным составом. Там, где рана была глубже, накладывал шов шелковой нитью. Несколько раз поглядывал на Алана, прежде чем выбрать удобный момент для разговора. — Мир меняется, Алан. Быстрее, чем мы можем себе представить. В городе, который мы недавно проезжали, поговаривают, что мировой Альянс хочет созвать всемирный суд, чтобы осудить силенизийский народ и его правителя. — Жаль, что поздно, — огрызнулся Алан. Казалось, его предпочтения были, однозначно, не на стороне своих. — Согласен. Сколько невинных жизней утрачено. — Лекарь наложил повязки на кисти рук Фальконе и укрыл его одеялом. — Одиссейцы немного залижут раны и начнут искать своих. И мертвых, и живых. Этого тоже кто-то будет искать. Хорошо если он будет среди живых. В первую очередь для вас, Светлейший. — Семь десятков мужчин здесь считают иначе. — Лицо Алана было мрачным.– Боюсь подумать, что будет, если оставить Фальконе наедине с ними. Пока они признают мой авторитет. Но, что будет дальше, там в горах? — На то вы и альфа, Светлейший, а они ваши подчинённые, — мудро ответил лекарь.

***

Алан два года не видел свою семью. Называть свой гарем «семьёй», как-то не поворачивался язык. В Одиссее семьёй считался союз альфы и омеги, которые были равны в своих правах. В Силенезии же всё иначе – только старший член семьи патриарх – имел власть. У жён Алана были мягкие, рыхлые тела. Вторую жену он не желал — её навязал отец под влиянием дворцовых предсказателей и астрологов, предвидевших многодетный брак. У Рича, младшего партнёра Алана, было два недостатка: он пытался вести себя как омега и был неверным. В остальном всё было неплохо: задница Рича была тренированной, а тело упругим. Фальконе не мог сравниться с ним — слишком молод, суховат, не заинтересован. Зато не ломался. Не считая первого раза… И второго, когда Алан вошёл в омегу с узлом и произошла сцепка. Тогда Алан сам пожалел: он не думал, что это так болезненно для омеги. _____ Алан положил руку на плечо Фальконе и слегка прижал. Было ранее утро, солнце ещё не поднялось. Серо, холодно, темно. Фальконе лёг животом на лежак и привычно оголил свой зад. Алан старался не думать, что переживает омега, подставляясь под врага. Он не хотел его мучить, только реализовать своё право на пленного. Спина, плечи, руки Фальконе мелко дрожали. В заднице было влажно, этого омега не мог скрыть, а хотел бы. Что-то необъяснимое происходило с ним, непонятное. Алан не знал, не с чем было сравнивать. Этот горький ореховый запах обволакивал, пьянил — хотелось кричать. Если так будет продолжаться, Алан не сможет держать себя в руках. Алан задрал выше короткую байковую рубашку Фальконе, желая почувствовать тёпло его тела. Хоть кончиком пальцев, хоть ребром ладони. Хотелось кончить видя его голую, подрагивающию спину. Поясница Фальконе была усеяна заживающими и новыми ранами, также виднелись следы расчёсов от вшей. Вши — вечные спутники войны. А также болезни вызванные вшами... Силенизийцы привычные к вшам. Чистоплотные одиссейцы — нет. Тело Алана всё сжалось, бурлящей волной по нему прошёл оргазм, он зарычал, словно безумный. Кончил и упал на спину своему омеге… Чувствовал себя животным, не способным сдержаться... Фальконе продолжал стоять перед Аланом на коленях и расчёсывать себе спину. — Всего пару дней ходу отсюда… Не знаю, как быстро будем идти… У подножия гор есть деревня. Там вычистишь себе вшей.

***

Хоть Алан и позволил Фальконе ехать в кибитке, тот больше вертелся рядом. В кибитке его укачивало, и ещё сильнее тянуло к рвоте. Алан несколько раз подсаживал Фальконе на свою лошадь. Семь десятков пар глаз косились на вожака с недоумением. Алан отвечал звериным, злым взглядом — подчинённые альфы и беты склоняли головы. Во время остановок Фальконе убегал в лес, в кусты или в любое укромное место — его рвало. Алан, недоумевая, смотрел ему вслед. В одну из таких стоянок к Алану подошёл лекарь, грея руки горячей кружкой кофе. — Как он? — спросил, косясь в сторону леса. — Всё так же рвёт. Только без тех сильных приступов. — Я тут подумал… — запинаясь сказал лекарь. — Если вам не нужен этот омега… Если не нужен… Я возьму его себе… Алан вздрогнул. — Не выйдет. Омегу придётся вернуть своим. Ты сам говорил, что его будут искать. — Не соглашусь, Светлейший. Я тут подумал, что не стоит его возвращать. Семья уже отказалась или откажется, как только узнает… Узнает, что было у мальчишки… с врагом. Семья не примет. На работу с его репутацией не возьмут тоже, разве что в бордель. — А может он предпочитает бордель, чем быть со мной? — Правда? Почему тогда не сбежал? У него был шанс попасть к своим. И что вы делали с ним в городе? Алан припомнил все события того дня: мерзкая снежная каша под ногами, обстрелы, грязь, смрад, высоко поднятый нос довольного омеги, приступ злости Алана. Покорный Фальконе. Его расслабленный, влажный зад, запах гари и горечь ореха… Раньше всё было сухо, без запахов. Эта рвота… Она не прекращается. Как у беременного… Беременного! — Почему его нет так долго? — Алан спросил лекаря и, не дожидаясь ответа, вскочил на лошадь. Следы от сапог Фальконе ещё не засыпало снегом, и его было легко преследовать. Местами следы петляли вокруг редкой хвойной поросли, а потом уверенно шли по прямой. Фальконе обнаружился на лысом, бесснежном участке скалы, обдуваемом непрерывным ветром. Он каким-то образом отодрал от мёрзлой земли тяжёлые камни и пытался ими нанести себе увечья. Себе или тому, кто был в его животе — так как целился омега в основном в живот, но и себя не жалел. «Очень странный способ сделать аборт», — подумал Алан. Хотя какой у Фальконе был другой способ? Алан кинулся к омеге и отобрал у него камень. Фальконе оказал сопротивление, и его сил оказалось предостаточно, чтобы измотать сильного альфу. Потерпев поражение, он мстительно вонзил свои острые клычки в шею Алана. Тот взвыл от боли. — Я когда-нибудь удалю тебе твои клыки… — зашипел Алан, но пальцем омегу не тронул. Поверженный омега скрутился калачиком на снегу, его живот беззвучно содрогался. Алану стало стыдно за себя.

***

Той ночью Алану вновь довелось пригласить лекаря. В кибитке было холодно и мрачно — Алан экономил керосин и угли. Омега отчаянно сопротивлялся. Алан прижимал его животом к лежаку, позволяя лекарю добраться до нужного места. Ситуация не нравилась никому. Несмотря на успокаивающий отвар, острые омежьи клыки терзали крепкую руку Алана. По бледным щекам Фальконе стекали крупные слёзы — слёзы, которых Алан никогда раньше не видел. Он думал, что этот омега вовсе не умеет плакать. А тут расплакался. Не от боли — от унижения. Лекарь вводил пальцы в канал омеги насильно, болезненно. По-другому не получалось. Омега был слишком молод и своенравный. Лицо лекаря морщилось ещё сильнее, когда приходилось проникать в чувствительные места. Наконец он вынул свою руку из задницы омеги и оставил его в покое. — Всё, хватит! Достаточно… Снаружи кибитки, среди холодного зимнего леса, медленно падал снег. Тихо. Безветренно. Лекарь свирепо растирал снегом руки, лицо. Алан вышел следом, оставив рыдающего мальчишку одного. — Ничем порадовать могу, — выдохнул лекарь. — Это значит, что ребёнка нет? — В том то и дело, что он есть. — Тогда что? Ребёнок не от меня? Он калека? Может омега? Мне всё равно, что омега… Ты же говорил, док, что времена меняются! Омежки — такие красивые. — Замолчите! — Не выдержал лекарь. — Что непонятно? Он не созрел, чтобы рожать. Не выживет ни он, ни ребёнок. — Как? — побледнел Алан. Его познания об омегах ограничивались теми тремя особями в гареме отца и ещё старыми бордельными шлюхами, сухими и неспособными родить, сданными туда родственниками за ненадобностью. — Я не скажу, что у него совсем нет шансов... Но потом, когда это станет понятно наверняка, будет поздно что либо предпринять. — Но шанс есть? — гордо поднял голову Алан. — Считайте, что нет. Почти не знаю случаев, чтобы выжили оба: и омега, и ребёнок. Иногда бывает, что выживает ребёнок… Реже омега. — Что тогда делать? — Следует избавиться от беременности, как можно раньше. Но за вас никто не может принять решение, Светлейший. Я же, уповаю на вашу мудрость. _____ Лекарь провёл своё детство в Одиссее. Он учился с омегами в школе. Молодые омеги вели себя совсем, как альфы. Когда их возраст приближался к возрасту Фальконе, они начинали познавать себя, трогать друг друга, творить всякие безобразия, делать садку на девушек бет, даже умудрялись зачинать с ними детей. Но потом что-то происходило с омегами, они менялись внешне, начинали интересоваться альфами. Но даже тогда оставались мужчинами. Старый лекарь изучал свадебный одиссейский фольклор, и там было много песен о трудностях и проблемах первой брачной ночи. И о том, что любовь на троих не делиться, тоже там было. Той ночью Алан чувствовал непреодолимую потребность прижимать к себе своего безмолвного омегу, быть рядом. Давило чувство вины. Внутри омеги зарождалась новая жизнь, которой не суждено родиться. Решение Алан принял — и, как правило, своих решений он больше не менял.