По тетрахордам юности

Бежит. Куда, совсем не ясно. От чего — тоже. Всё на периферии мешается в серо-бурую массу. Несётся с такой скоростью — намного больше человеческой, — что становится страшно. Притормозить сложно — власть над ногами требует больших усилий. Мимолётно оборачивается: в отдаляющемся с неведомой быстротой свете ничего не разглядеть. Ни опасности, ни спокойствия. К чему это напряжение в груди и холодок — будто сейчас умрёшь? Андрей бежит, понимает, что когда-то просто выдохнется. Ноги сами остановятся. А дальше… А дальше будет что-то неизвестное. Но неизвестное, не значит страшное, верно..? Кажется, проходит вечность. Откуда столько сил и времени? Как это остановить? Пробует упереться пятками в землю — даже она кажется призрачной и неощутимой. Ни одна мышца не повелевается желанию разума, живёт жизнью, диктуемой чем-то потусторонним и неизведанным. Напрягается, как может. Всем телом замирает, чувствует, что резко всё вокруг останавливается. Но бешеная инерция сбивает с ног прямо вперёд. Руки прилипают к телу, не в силах удержать его от падения. Подбородок разбивается о каменистый песок. Жарко. Очень душно. Грудь быстро и коротко вздымается, тело потеет под липким горячим одеялом. Резко распахивает глаза, ощущая, что вся эта погоня — не больше, чем страшный сон. Контроль к телу правда не возвращается — на рёбра будто что-то давит, не пошевелиться. Страх снова пробирает до костей. Появляется мелкая дрожь, иногда выскакивающая в судорогу. Остаётся только глазами елозить по тёмной комнате в попытке зацепиться за что-то нестрашное. Но непослушный взгляд ныряет в самые отдалённые места: в углы, под чужие кровати и столы. Слышится шёпот. «…дин… тво… …оди…» — неразборчиво. Чёрные сгустки начинают витать по комнате, компоноваться в одно большое пятно размером с человека. Оно скользит из угла в угол, подбирается всё ближе. Становится холоднее, и, когда эта масса совсем разгоняется, дабы окутать собою всё тело, Андрей жмурит глаза, чувствуя, как из уголка течёт слеза. По мокрому следу на виске сразу же пробегает холодок. Потом он касается ступней, перебежками скользит к кистям, окутывает грудь и испаряется. Мизинец на руке дёргается в судороге, и давление на лёгкие заметно ослабевает. Возвращается контроль. Дрожь становится ещё более амплитудной. Кутается в неприятное, но дающее чувство защиты одеяло и сворачивается комком, закрывая спиной своё ранимое нутро. Всхлипывает в тишине. Получается громко. Тут же понимает — нужно успокаиваться или идти рыдать в коридор. Будить соседа он точно не намерен. Машинально хватает побитый телефон с тумбочки и откидывает одеяло в сторону. Спокойствие висит где-то на ветке на стене обрыва, за которую обычно в фильмах хватаются и выживают. Но как только босые ноги ступают на коридорную плитку, эта ветка вырывается с корнем, несёт его к центру масс. А может, куда дальше. Голая спина прислоняется к штукатурке. В коридоре мрачно и холодно. Андрей смотрит на клетку пижамных штанов и задумчиво обводит её пальцем. В голову дует сквозняк, дрожь не унимается. С тяжёлым ветром кружит мысль — позвонить. Синий свет стреляет в глаза. Андрей интуитивно убавляет яркость на самый минимум. Листает в самый конец алфавитного списка. Гудки глушатся белым мысленным шумом — спит, не спит? — Алё, — немного с вопросом. Явно не ожидал. — Алё-алё, — облегчённо говорит Андрей, сползая на холодную плитку. — Федь… Ты занят? — Учу ссаные билеты перед завтрашним. А ты чего не спишь? — А… — тянет задумчиво. Голос неосознанно делает истеричнее и хриплее. Хочется не рассказывать и объясняться, хочется, чтобы всё поняли по бедному тону — вот такой инфантилизм. Заставлять всех быть взрослее рядом с собой, дабы получить каплю опеки. — Да просто… — Ты грустный какой-то. Всё хорошо? — Ну-у, не особо. Меня паника во сне схватила. Федя пару секунд молчит, вероятно, подбирая слова. — Ты из-за чего-то тревожишься? — Отчасти из-за недавнего расставания, — поджимает губы. Говорить о собственных неудачах сложно. — А в целом, просто боюсь одиночества. — Если тебе тяжело, мы можем встретиться, поговорить. — Я хочу. — Тогда завтра. Вечером. У меня никого дома не будет. Сможешь? — Угу. — Я рядом. Попробуй поспать. — Удачи тебе завтра. — Благодарю, — слышно: улыбается. — Сладких снов. Андрей кладёт телефон около себя и откидывает голову назад, сверлит взглядом лампу на потолке. Она незначительно светится, изредка мигает, хоть и выключена. Снова тянет в сон. Когда последняя тревога оседает пылью до следующего раза, по состоянию ударяет что-то более непривычное. Вырывается тихим безудержным смехом. Таким, что от себя становится настолько противно, что смешно. Знакомый мотив выползает из песков памяти и заставляет резко успокоиться, но сохранить истерическую полуулыбку на лице. На языке кружат тихие ноты ксилофона. Детского, невинного и успокаивающего. Устрашающая мелодия, веющая нравоучениями, маминым голосом и играми в песочнице. Детская колыбелька. Ноты, которые останутся в голове, что бы ни случилось. — Та-та-та, — в полголоса напевает Андрей, сдерживая смешки. Пахнет сумасшествием. Кажется, сходить с ума плохо, но Андрей настолько гармонично чувствует себя в новом состоянии, что хочет остаться в нём ещё. Хочет в нём жить. Не заботиться ни о чём, не брать никакую ответственность. Придумать свой мирок, где всё всегда хорошо и нет никакого одиночества. — Та-та-ра-та-та-ра-ра, — шепчет он, пока шлёпает по холодному пыльному полу до комнаты. В груди заседает чувство ностальгии и приятное тепло. Искра безумия быстро утихает, но рождает новое чувство: ничего в этом мире не важно. Всё временно и тленно. А значит, и любой панике нет места.

***

Диме никогда не нравилось показывать слабость. Ни эмоциональную, которую легко можно было скрыть за сарказмом и манерным ехидством, ни физическую — тут приходилось регулярно и понемногу тренироваться. Хоть и конфликты решать на кулаках — последнее, что можно предпринять в критической ситуации, не всем так кажется. Последнее, за что хватается глаз, перед резким падением, — пожелтевшее объявление о грузоперевозках. Мир переворачивается на девяносто градусов — отрывные бумажные номерочки, которые всегда печатают набок, становятся читаемыми. Дима шипит, мысленно ругая себя за невнимательность — незамеченная подножка становится причиной смены доминирующей позиции. Теперь над распластавшимся на земле телом искрит самодовольный взгляд, блестит из-за тёмных кудрей. За попытку подняться — хотя бы сравнять преимущество — в затылок ударяет массивный носок кроссовки. Дима снова шипит и припадает ухом к земле, пытаясь глушить боль мыслями. На голову становится нога и слегка придавливает к песку, который начинает заползать в рот, нос и глаз. — Извинись-ка, дружок, — Глеб смотрит свысока, сохраняя на лице победную усмешку. Дима упирается руками в землю, пробуя высвободиться. — Ну-ну, — успокаивает оппонент, вдавливая ногу в чужой череп ещё сильнее. — Мне очень неприятно драться с тобой, но так надо. Ты по-другому не понимаешь. Этот жалобный тон удаётся пропустить сквозь — Дима уже размахивается и с силой врезается стопой в чужую лодыжку, стоящую на земле. Глеб теряет равновесие, но не падает. Успевает уравновесить себя второй ногой, тем самым освобождая от давления. Дима резко вскакивает, внимательно наблюдая за каждым движением. — Ты глухой? — Глеб не особо огорчается, потеряв господствующее положение. — Извиняйся и расходимся. — С чего это? — щурится Дима. — Это тебе надо извиняться за рукоприкладство, дружок, — выделяет акцентом последнее слово в манере противника. — А ты по-другому не понимаешь, — бычится Глеб, подходя ближе. — Слушай ты, — наступает, попутно отряхивая половину головы, побывавшую в песке. — Блюститель пацанских принципов. Разве со спины нападать по правилам? — Я тебе повторяю: ты по правилам не понимаешь. У петухов мозги работают по-другому. — Подозрительно, что ты о них знаешь побольше меня. Может, ты сам петух, а, золотце? Глеб замирает, переваривая, а потом расширяет ноздри и бьёт кулаком в воздух — Дима успевает увернуться и крепко схватить сжатую руку. Он заламывает её за спину вместе со второй и нагибает Глеба вниз, заглядывает ему в лицо через свисающие кудряшки. — Пшёл отсюда, пока я добрый. Захочешь поговорить — поговорим. Но драться я с тобой не намерен. Усёк? Глеб молчит, угрюмо пялясь в сторону. Дима встрясывает, напоминая о своём существовании. — Я спрашиваю, усёк? В ответ молчание, но уже отдающее злым смирением. Хватка ослабевает, и Глеб резко выдирает руки, кидает злобный мимолётный взгляд, прежде чем развернуться и молниеносно смыться. Дима садится на корточки, вытирает вспотевший лоб рукавом кожаной косухи — только размазывает влагу — и наблюдательно смотрит, как тощий силуэт, пару минут назад грозившийся проучить, неуклюже хромает на левую ногу. Плюёт на землю возле себя и тоже уходит, с облегчением думая, что ближайший месяц к нему вряд ли кто-то сунется.