По тетрахордам юности

Когда деревья за окном мелькают вперемешку с высотками со скоростью полупустого автобуса, Андрей вспоминает сегодняшний сон и крепче сжимает поручень. Он мозолит взглядом свою обувь, иногда поднимая голову, чтобы посмотреть, как чужие тела синхронно качаются туда-сюда. В планах откровенный разговор с Федей, вероятно, уставшим после сегодняшней учёбы. Сам Андрей всё прогулял, сославшись на то, что ему следует отлежаться и попытаться найти с собой ветку контакта. Ну, или со своим доппельгангером, вылезающим наружу очень не вовремя. Нет, в нём несомненно есть что-то хорошее: он приятнее в общении, очаровательнее и распущенней. Любит навевать на себя дымку загадочности и любить. Мужская версия роковой женщины. Андрею не нравится, что доппельгангер слишком зависит от людей. И в дни, когда кажется, что хуже некуда, он вылезает наружу и просит, просит любви, понимания и тепла. Андрей нарывается на сомнительные знакомства, недолгосрочные отношения и постоянное разочарование. На языке вертится, заполняя ментальное пространство бесцветным пухом, слово «одиночество». «Если будешь плохо себя вести, будешь один до конца своих дней» — кружит в голове аксиома из детства. Тогда большим наказанием был угол, сейчас — стойкое ощущение безнадёжности. Разочароваться в людях также просто, как разочаровать их в себе. Нет, в них всегда чего-то недостаёт. Заботливости, отверженности, уважения, наконец. Сходятся люди людьми, а расстаются монстрами. Делают больно. И Андрей тоже делает во благо чувства независимости — обычной юной глупости. Оставаться одному невозможно. Необходимо, чтобы рядом был хоть кто-то. Каждый новый раз кажется, что всё продлится дольше, крепче, теплее. Какая-то гадость всё рушит. Андрею говорят, что он эгоист, нытик и жертва. Он в ответ на критику тоже бросает пару лестных. Так, обычно, всё и заканчивается. Тут же начинается новое. Из привычки уже. Многообещающее и безнадёжное. Автобус резко тормозит у светофора, и тощее тело Андрея бросает в сторону. Крепкая хватка за поручень спасает от падения. Федя задумчиво молчит, вероятно, тоже что-то переваривая в своём котелке. Кто знает, какие мысли к нему туда попадают? Может, ещё похуже тех, что мучают Андрея. Ему становится легче — он не один. — Не кисни, — Андрей хлопает по плечу, растягивая по лицу грустную улыбку. Федя оживляется, слабо улыбаясь в ответ: — Я просто устал немного. За грязным окном можно увидеть пылающее небо, горизонт, поглощающий солнце. Жёлто-розовый свет уютно ложится на лицо. Федя мирно вглядывается в Андрея и проницательно смотрит — с капелей присущей ему серьёзности. И чувствуется, что внутри него тоже что-то бушует, за карим стеклом роговиц разворачивается баталия, молчаливая, пугающая и бесконечная. В квартире пахнет холодной чистотой, свежестью и строгостью. Прихожая выглядит какой-то картинной, будто её перетащили из Икеи прямо сюда. Андрей, боясь нарушить эту идиллию своей несуразностью, ставит аккуратно грязные кеды к стенке. Федя, наоборот, проходит до зеркала, оставляя капли с песком на полу, и небрежно стягивает ботинки — носками с пяток. Сейчас он выглядит совсем расслабленным. На себя не похож. Андрей ловит в нём ноту знакомого безумия, настигшего ночью. Когда так устаёшь, что отпускаешь всю защиту в бездну, становишься уязвимым, но наконец свободным. — Мне всё равно надо будет убраться, — легко поясняет он, пряча улыбку за опущенной головой. Андрей по-ласковому усмехается. У Фёдора наверняка тоже есть альтер эго. Вальяжное, несуетливое и неаккуратное. — Когда твои придут? Федя проходит в кухню, включает жёлтый свет. Эта комната выглядит под стать прихожей. Такая же чистая и аккуратная. Андрею, правда, неуютно. Возможно, только потому, что это не его дом. Разбавляет всю эту атмосферу разве что картина с подсолнухами, вышитыми из широких лент, над столешницей. Андрей садится за небольшой чёрный прямоугольный стол, к которому приставлено четыре стула по бокам. На нём стоит бежевая вазочка, но в ней ни воды, ни цветов. — После восьми по будням, — отвечает Федя, попутно заглядывая в холодильник и наблюдая перед собой кастрюлю гречки, на крышке которой лежит записка с просьбой пожарить котлет к ужину. Он приподнимает уголок губ, вздыхает и мнёт бумажку в руке. — Доставай, — оборачивается к Андрею. На столе появляются бутылка вина — не самого хорошего, но для двух студентов довольно престижного — и пачка чебупелей. — Погрей, — Андрей снимает картонку и кидает контейнер Феде в руки. Микроволновка гудит, пока вино разливается по кружкам — более изящной посуды не находится. Душе сладостно-тревожно. Федя ковыряет вилкой контейнер — аппетита совсем нет, — зато Андрей явно очень голоден. Он с взлохмаченной каштановой чёлкой и шарфом на шее, который, видимо, забыл снять, забавно шипит, когда ему попадается особо горячий кусок. Феде странно, что он смотрит на это с таким восхищением и внутренним спокойствием. Он откладывает вилку в сторону и складывает руки. Пытается отвлечь себя от мыслей. — Ты хотел поговорить. — Мне просто сон приснился очень динамичный. Я даже проснулся. — А потом? — А потом что-то типа сонного паралича. Не знаю, как назвать эту хрень. Но было страшно… Я подумал, что не хочу оставаться в одиночестве. Даже после расставания я думаю не о том, как жаль, что что-то не получилось построить, а о том, что надо найти кого-нибудь ещё. Федя поджимает губы, опуская голову вниз. — Может, тебе надо отдохнуть от всего этого? Ну, попробовать существовать в одиночестве. Не обязательно же от него бежать. Андрей пожимает плечами, откладывая вилку в сторону. Он припадает губами к кружке, прикрывая глаза. — Может быть. В одиночестве… Знаешь, в одиночестве будто сорняки в голове растут быстрее. — Понимаю, — вздыхает Фёдор. Андрей чувствует в тоне лажу. Ему часто в мозг ударяет паранойя, но когда кажется — не всегда безосновательно? Впрочем роли это не играет. Знает кто-нибудь о сорняках в голове — хорошо, понимать будет охотнее. Не знает — может, к лучшему. Нечего в червивой земле копаться. — Мне кажется, что мне просто не везёт с людьми. Найти бы кого-нибудь такого… Я даже не знаю какого… Хорошего. Не во всех же расставаниях виноват я. Как там говорится, в отношениях виноваты оба. Вот я подожду человека, с которым буду винить себя разве за то, что не познакомился с ним раньше. Как ты думаешь? — Ага, — невесело бурчит Федя. Андрей хмурит брови, пытаясь уловить траекторию, по которой съехало его настроение. — А у тебя-то всё хорошо? С родителями? — Нормально, — всё-таки улыбается, не без оттенка чего-то пасмурного, но улыбка есть улыбка. — Я магний пить начал. — Помогает? — Да вроде. Кхм, — кашляет в кулак. — Тревожиться меньше стал. Андрей утыкается взглядом в подсолнухи, рассматривает мутные переливы атласных ленточек. Болтает вино в кружке и сразу пьёт — будто закружившееся в вихре оно становится вкуснее. Терпкий привкус вина на языке хочется запить им же. Вот так люди и пьянеют. Андрей устало фыркает, мотая головой туда-сюда. Будто сам себе отвечает на немой вопрос, повисший в воздухе. Никакой конкретики. Только немного помутнённое расслабленное сознание. Существенные темы для обсуждения на этом заканчиваются. Андрей что-то неважное спрашивает про грядущие апрельские зачёты и летнюю сессию, Федя так же что-то неважное и отвечает с высоты опыта. Получается такой пустой диалог. Как будто подтекстом в нём рисуется что-то неизведанное. Какую-то важную вещь присыпали этим сероватым сухим песочком. Или опять кажется? — Что-то меня разносит уже, — немного шепелявит Андрей от лёгкой пьяности. — Пойду, наверное. Федя кивает. И уже даже не понять, чего у него в мыслях сейчас. Говорит он о себе всегда много меньше. — Я могу тебя попросить выкинуть? — протягивает пустую бутылку. — А то мало ли… — Не разрешают..? — шёпотом говорит Андрей, будто стены в этом доме тоже могут слышать и запоминать. Будто в эту угнетающую ауру холодной чистоты уже прыснули своеволия и теперь оно медленно ползёт по полу, распространяясь по комнатам. Ему тут совсем не место. Федя беззвучно уводит взгляд вверх, немного дёргая плечами, — сам точно не знает. — Не хочу вопросов. Пожалуйста, — тоже шепчет, подавая Андрею его ветровку с крючка. Андрей слабо кивает, перехватывая бутылку и куртку из чужих пальцев. Федя роняет осторожную улыбку. — Пока? — неловко разводит руки в стороны, гладит по спине вжавшегося в грудь Андрея. Тот колется ухом о Федин шерстяной свитер и слушает, как быстро стучит его сердце. Неосознанно задерживает дыхание, вслушиваясь в пульс. Ощущает, что Федя тоже не дышит — осторожно замирает, только продолжает монотонно водить рукой по сутулой спине. — Пока, — кивает Андрей, отодвигаясь. — Зови ещё.

***

Андрей сидит на табуретке, потягивая какое-то дешёвое безобразие из гранёного стакана. Вчерашнее вино кажется просто эталоном мировой алкогольной продукции по сравнению с этой мутно-жёлтой жидкостью. Он допивает остаток залпом и смотрит сквозь грани — маленькие призмы — на толпу. Что-то чёткое увидеть невозможно, но раскрепощённый разум находит это занятие довольно забавным. По-другому развлечь себя не получается. Андрей уже жалеет, что ввязался в эту квартирную авантюру, у которой даже повода нет. Глеб, который затащил его сюда, где-то затерялся, вероятно, в поисках подружки. Андрей кривит губы. Неплохо и себе бы было кого-нибудь подцепить хотя бы ради того, чтобы на кухне запереться, выключить свет и вечность говорить о вечном. Утопия какая-то. Найти кого-нибудь на вечер, чтобы посидеть и бесчувственно пообниматься — идея хорошая, но не в перспективе. Бывали случаи, когда после одной ночи Андрею на девочку уже всё равно, а ей на него нет. Навыка грамотно отшивать не находится. Получается по-петушиному. — Чё грустный? — рядом встаёт Серафим, порядком выпивший и весёлый, по-дружески толкает в плечо. — Домой хочу, — повышает голос Андрей, стремясь быть услышанным сквозь монотонный гам. — Ещё посиди, только начали. Это, ты Глеба не видел? Мы хотим посоревноваться, кто сможет больше выпить той жёлтой дряни со стола. Присоединишься? Андрей смотрит в свой пустой стакан и усмехается. «Уже», — думает он. Но отрицательно мотает головой — после таких соревнований он не выживет. — Ну и хрен с тобой. Пойду поищу на кухне, — бормочет Сидорин под нос и ускальзывает сквозь людей обратно. Через полчаса небо меняет тона на более тёмные, но света из окна ещё хватает, чтобы видеть перед собой. С каждым днём закат наступает всё позже, что, однозначно, как-то теплит душу. Мартовский мрак сменяется апрельским солнцем и выглядывающей из-под проталин молодой травой. Кто-то врубает верхний свет, но десяток недовольных голосов вынуждает всё же оставить зал в полутьме. Людей становится чуть меньше — многие отливают на перекур. Андрей хлопает по джинсам — приспичило покурить — высовывает мятую пачку из узкого кармана и, решая не толпится стадно со всеми на лестничном пролёте, уходит на балкон. Людей здесь нет и, кажется, никогда не бывало. Весь пол в какой-то раскрошенной штукатурке, на узкой длинной скамейке стоят горшки — пустые и с засохшими кактусами. Это ещё надо умудриться засушить эти неприхотливые растения. Хотя что уж там, кактусы это не головные сорняки. Андрей ногой разгребает крошки по сторонам и садится на скамейку — в окружение торчащих из каменной земли отростков. Кажется, смотрится органично. В помятой пачке одиноко ютится такая же помятая сигарета. И когда они успели закончиться? Андрей свысока смотрит на улицу, безынтересно наблюдая за бродячими собаками во дворах и детьми, лазающими по турникам, и курит. Окурок летит прямо в куски штукатурки на полу. Андрей открывает окно, чтобы немного проветрить — становится холодно. Он натирает плечи ладонями, лезет в карман за телефоном. На экране одиноко болтается уведомление с мобильной игры. Ничего больше. Кажется, где-то под ногами проходит какая-то условная граница между мирами. Там, за спиной, жизнь, энергия и безрассудство. Там, за холодным стеклом, мертвенное спокойствие, порождающее глубокую рефлексию. Здесь же белый шум и царапающая неопределённость, путанные клубки в голове и ощущение безнадёжности. Так, получается, рок — даже неясно злой ли — обходится с пограничниками. Андрея раздражает шум и ор за спиной. Андрею не хочется быть одному. Андрей хочет пойти и влиться в общее обсуждение. Андрей готов терпеть холод и запах пыли, только б не строить из себя дружелюбие. Доппельгангер, кажется, завис в этом пограничном пространстве вместе с ним. На секунду звук изнутри обостряется — кто-то открывает дверь. Тут же закрывает так плотно, что только особо высокие звуки вырываются в относительную тишину. Парень с двумя полными стаканами стоит совсем близко, взглядом требуя подвинуться. Андрей неохотно съезжает к краю, не сводя смятенного взгляда. К нему присаживаются рядом. Протягивают стакан. На незнакомом лице мелькает острая, но беззлобная полуухмылка. — Один тут?