birdie.

Мальчик в футляре.

— Прекрати кричать! Ты разбудишь детей! — По-другому ты не слышишь, что я тебе говорю! — омега направился в гостиную, но был перехвачен мужем. — Сокджин, ты не добьешься от меня иного решения своей истерикой! Они и мои дети тоже! — Да что ты о них знаешь?! Разве ты принимал участие в их воспитании?! Все 19 лет ты занимался карьерой, а твое воспитание заключалось лишь в наказании! Оставь их в покое, никуда они не поедут! — Тебя никто не спрашивал! — рявкнул Чонгук и швырнул мужа к холодильнику. — Закрой свой поганый рот! Какой ты пример подаешь детям, чему они у тебя научатся?! Скандалить?! — Убирайся! — Сокджин запустил в альфу горячую сковороду. — Пошел вон! Сегодня же подам на развод и заберу детей! — Еще посмотрим, как ты уйдешь, — прошипел Чонгук, медленно надвигаясь на мужа. — 20 лет назад не смог, 14 лет назад не смог, 6 лет назад не смог и сейчас не сможешь. Ты паршивая собака на привязи! Так будь любезен, уважай своего хозяина! Входная дверь громко захлопнулась, до комнаты тут же донесся папин вой. Хосок проснулся с легкой головной болью и по привычке пошарил рукой рядом. Постель на стороне брата уже остыла, и он прочувствовал эту пустоту пощипыванием в носу. Когда родители ссорятся, Тэхен забивается в угол и бесслезно плачет. В огромном доме слышимость такая, словно стены отсутствуют, поэтому приходится воздвигать собственные. Совсем как в детстве, когда они вдвоем прятались в шкафу и помогали друг другу закрывать уши крошечными ладошками. До 5 лет сильнее был Хосок, потом же роль сильного не специально перешла к брату, который слишком рано научился завязывать шнурки и застегивать молнию на детском комбинезоне. 20 лет назад Сокджин хотел уйти, едва узнал о беременности. Чонгуку тогда шел 21 год, он учился в военной академии, а омега первый год работал художником по костюмам в местной киностудии. Их отношения не были пропитаны гармонией и доверием, но сильная любовь все же была, особенно у альфы. Он был влюблен настолько, что носы от ревности ломал и запрещал любому приближаться к своему омеге. Утром провожал на работу и бежал на занятия, вечером еле успевал на последний автобус, чтобы увидеть возлюбленного хотя бы силуэтом в окне. Взял напором, харизмой и опытностью в постели. Но Сокджин считал, что альфа не готов к семье в силу возраста, а аборт делать — грех, поэтому предложил разойтись без права равной опеки над ребенком. Чонгук все колени стер, обивая порог дома семьи Ким, клялся родителям, что все сделает ради их сына, даже своих убедил, что породниться с семьей депутата выгодно. К тому же Сокджин обладал невероятными аристократическими манерами, твердым характером и пытливым умом. Когда они узнали, что в утробе двое, альфа вовсе взял академический отпуск и ухаживал за будущим мужем. Этим и привязал к себе окончательно. Но поначалу все кажется идеальным. Спустя 6 лет пару настиг кризис: Чонгук ночевал на работе, выгрызал себе место под солнцем, а омега сидел в четырех стенах с двумя детьми и переживал глубокую депрессию. Он желал помощи от мужа, просил не кидаться из крайности в крайность и хоть немного времени уделять сыновьям, которые остро нуждались в обоих родителях. Но отец был занят, а папа лишь раздраженно отмахивался от просьб поиграть или почитать сказку. Хосок тогда сильно заболел, что стало последней каплей для омеги. Он собрал вещи и переехал с детьми к родителям. Снова Чонгук стирал колени, просил прощения и слезно умолял вернуться, потому что без них тяжело и пусто. Потому что без омеги воздух отравлен. Чонгук продолжал безумно любить, а Сокджин сделал для себя первый вывод. Двойняшки ходили в среднюю школу, когда отца повысили до майора, а папа основал Фонд помощи бывшим военным. Решил, что нужно хоть чем-то заниматься помимо дома и сыновей. Мужу майора Корейской армии мелкий бизнес протоптал бы дорогу к стабильному заработку, но не позволил бы заработать авторитет, коего желал Чонгук. Идеальная семья, идеальный муж, идеальные дети, идеальная репутация. Сокджин почти свихнулся от круговорота идеалов вне особняка, но больше всего сходил с ума от домашнего тирана. Подал на развод без предупреждения, за что поплатился расшатанной психикой сыновей. Тогда Чонгук впервые поднял руку на мужа, до этого под истерики омеги только детей ремнем лупил. Муж ударил по лицу на глазах у двойняшек. Почему Сокджин его простил, он не знает по сей день. Наверное, стал бояться. Выводов больше не делал, обстановку не анализировал, заледенел и обзавелся расчетливостью. А Чонгук продолжал любить и крепко обнимать по ночам. Все 20 лет брака он наслаждается запахом и красотой своего омеги, но метку до сих пор не поставил, потому что уверен, что муж больше никуда от него не денется в зрелом возрасте. Зря. — О, проснулся, — Тэхен присел в изножье кровати с печальным видом. — Помоги мне волосы уложить. Хосок закряхтел, принимая сидячее положение. — Почему папу не попросишь? Я только испорчу твои шикарные волосы. — Он с утра не в духе. — Слышал. — Такой ор стоял, что я не рискнул спуститься. Не знаю, какая между ними кошка пробежала, но папа угрожал разводом. — Он всегда так говорит, но до действий не доходит, — ответил Хосок и слез с кровати, потягиваясь. — Я в душ. Это было не столько предупреждением о паузе в разговоре, сколько предупреждением о смене местоположения. Тэхен уселся на крышку унитаза с косметичкой и принялся подкрашивать глаза, пока младший смывал с себя паршивые сны. Карточный расклад забил Хосоку голову, поэтому приснилось ему, что он стоит на берегу моря в абсолютной тишине. Другой бы ощутил душевный покой, умиротворение от единения со стихией, но парень чувствовал напряжение, словно кто-то сверлит его спину взглядом. Даже сквозь сон его лопатки горели, а тело покалывал страх, но далеко не животный. Это была боязнь от предвкушения чего-то непривычного, чего-то до этого момента не опробованного, но неизбежного. Как только Хосок вылез из душевой кабинки, Тэхен придвинул пуф к огромному зеркалу с подсветкой и взял в руки фен. Младший поймал себя на мысли, что задыхается от любви. — Если я напортачу, не обижайся. Ты сам меня попросил, — с коварной улыбкой предупредил он и принялся орудовать феном и щеткой. — Только попробуй, Хоба, — ущипнул его брат за бедро. — Если сэр Пак не сделает мне предложение, виноват будешь ты. — Ага. Прям как увидит, так и сделает. Предложение свалить подальше. Ты же помнишь про переезд? Тэхен снова его ущипнул. — Ай, это карты так предсказали! Брат влюблен в семейного терапевта настолько давно, что Хосок и не помнит, когда именно все началось. Сэр Пак — высокий и поджарый альфа, воспитанный до безобразия и обладающий очаровательными чертами лица. Впрочем, очаровательным он кажется лишь пока улыбается. Пару раз Хосок видел альфу хмурым и один раз злым, и причиной таких изменений был Тэхен, не умеющий контролировать свой язык в присутствии врача. Тем не менее вызывающее поведение брата не отменяет того, что сэр Пак таскает ему витаминные сахарные леденцы, которые делает сам. В тумбочке запасов хватит, чтобы роту солдат угостить, ведь Тэхен эти угощения бережет, грызет только в крайних случаях, потому что равнодушен к подобного рода сладостям. Через час к ним зашел папа с упадническим настроением и попросил спуститься к завтраку в компании семейного терапевта. Хосок тяжело вздохнул, понимая, что придется слушать аристократических направленностей разговоры и, что огорчало еще больше, принимать в них участие. Он посмотрел на брата, перебирающего наряды, и вернулся к своему отражению в зеркале. На нем вещи сидят иначе, никого нельзя привлечь таким телом, разве что слепого. Поправив строгую черную рубашку, он зачесал назад волосы, оголяя лоб, и зафиксировал их гелем. — С этим лизуном ты похож на отца. — Зато у тебя прическа — прощай, моя расческа. Сказал и рванул вниз под гневные вопли. Тэхен догнал его уже в столовой, и оба замешкались, осознав, что на них вопросительно смотрят две пары глаз. — Если бы отец был дома, вам бы не поздоровилось, молодые люди, — недовольно произнес Сокджин и смягчился, повернувшись к собеседнику. — Прости их, Чимин. Американского воздуха надышались, никак в себя прийти не могут. Альфа улыбнулся в ответ и поднялся поздороваться с двойняшками. Хосоку кротко кивнул, а Тэхену поцеловал руку. — Господин, разрешите поухаживать за Вами? — ласково спросил он и отодвинул стул рядом с собой. Хосок невооруженным взглядом заметил, как брата затрясло от осознания близости с объектом многолетнего воздыхания. У бедняги даже вилка по тарелке постукивала до тех пор, пока младший на ногу ему не наступил. Сэр Пак — военный врач в отставке. Ему уже 34 года, но он почему-то не женат. Если мужчина после 30 холост, то с ним явно что-то не так. Работает альфа в Центральной больнице Пусана и занимается частной практикой. Семья Чон — не единственная в списке его еженедельного обхода. Папа относится к нему тепло, называет по имени, а отец питает глубокое уважение. Альфы даже выпивают иногда или играют в гольф. Для Хосока этот персонаж был бы положительным, но исключительно положительных людей не существует, и он это понимает, поэтому слепой тяги брата не поддерживает. И почему омеги всегда так теряются при виде статных мужчин? Что в этих альфах такого? Подумаешь, высокие и широкие, способные орехи двумя пальцами колоть. Зато мозгов у них с тот самый орех, даже поговорить не о чем. Хосок посетил немало благотворительных приемов с подачи папы, но ни одного разумного существа там не встретил, только помирал со скуки и испытывал стыд за людей, не умеющих пить. — Обязательно проверим Вашу кровь на сахар. В Чикаго, действительно, вкусные чизкейки, — заботливо предупредил Чимин, меняя местами тарелки. — Я порезал Вам омлет, чтобы Вы не испачкались. Не примите за наглость. — Спасибо, сэр. Хосок наблюдал за всем этим с изрядно подпорченным аппетитом, пока папа распылялся от манер терапевта. Они только что откатились назад во времени, приблизительно в век 17-18, и куда-то на территорию Европы. Мечтательным омегам нравятся романы с похожим повествованием. По сюжету альфа обязательно сразится с драконом, который удерживает в заточении самого красивого омегу в стране, или влюбленные будут принадлежать к разным социальным классам и сбегут темной ночью, чтобы отдаться страсти без остатка. Парень просканировал альфу взглядом исподлобья и мысленно фыркнул: не бывает принцев на белом коне, хоть убейте. Хосок будет единственным, кто не удивится, если в подвале у врача найдут заложника. — Хосок? Ты опять в облаках витаешь? — А? Нет. Прости, пап, задумался немного. — Немного? — Сокджин приподнял брови от изумления и завис с тарелкой в руке. — Если ты не заметил, твой брат и сэр Пак уже покинули столовую. Они в кабинете отца. Тебе тоже стоит измерить давление и сдать кровь. С меня спросят вечером. Огромных усилий Хосоку стоило не швырнуть на стол салфетку и не закричать во весь голос, как он устал от этого ежедневного цирка, где выступают только клоуны. Вся эта пафосная вежливость, заискиванье, чертова манерность и лесть стоят поперек горла. Но, кажется, некомфортно от этого лишь Хосоку. Долгое молчание допекает, но папа не заслужил еще одного скандалиста в доме, а сын не желает услышать о схожести с отцом. С этого дня волосы гелем он больше укладывать не будет. После всех манипуляций Чимин по традиции вручил омеге леденец на палочке за храброе сердце, кротко кивнул Хосоку и был выпровожен родителем за дверь под почти птичье щебетание. Тэхен схватил брата за руку и потащил в комнату, но на лестнице остановился и вжал его в перила. — Тэтрис, ты чего? Старший приложил его ладонь к груди. — Оно сейчас выпрыгнет, клянусь. Я пропал. — Попроси дока сделать ЭКГ. Думаю, он не откажется подробно рассмотреть твое тело, — раздраженно ответил Хосок и отмахнулся. — Несносный омежка! На обзывательство должной реакции не последовало. Хосок влетел в комнату и принялся колотить подушку, а как только устал, вжался в нее лицом и закричал. Повторял ритуал до тех пор, пока не успокоился. Разлегся на кровати звездочкой и гипнотизировал потолок. Состояние прострации для него нормальное явление, учитывая степень чокнутости всей семейки и ее приближенных. Белый — символ чистоты и эмоционального покоя. Хосок убеждается в этом каждый раз, разглядывая потолок и мысленно рисуя на нем, как на альбомном листе. Зимой ему жить проще, потому что серость города разбавляет снег, а море в снегопад выглядит завораживающе. Хосоку нравится наблюдать, как снежинки растворяются в ледяной воде, он видит в этом всю прелесть природных явлений. Для ученых мир скучен, потому что они всему находят объяснение, а для парня в вязаной черной шапке все такое необычное и волшебное. Он бы точно ученым не стал, скорее искусствоведом или историком, но отец не одобрит. Сыну полковника не пристало быть человеком, разбирающимся в религии, живописи и истории. В груди непрерывно ноет и скребется. Хосок положил ладонь на сердце и вслушивается подушечками пальцев. Никто не отвечает, а он продолжает спрашивать, что с ним не так, почему он родился таким. Да только родился-то другим, но судьба внесла радикальные коррективы. Брату Хосок не завидует, наоборот, восхищается его лицом и точеной фигурой, уровнем интеллекта, который окружающим кажется низким, а на деле Тэхен дважды перечитывал «Илиаду» и способен обыграть любителя в шахматы. Школьные показатели — чушь. Учителя ограничивают детей, внушая то, что принято обществом за основы. На другое нужно обращать внимание, совершенно на другое. — Хоби, — тихонько произнес старший, закрывая дверь в комнату. — Хоби, прости меня, пожалуйста. Хосок ничего не ответил, но пододвинулся, чтобы брат лег рядом — простил. — Я все это время сидел у отца в кабинете и переживал, что сильно тебя обидел. Мне не следовало называть тебя несносным омежкой. Тэхен упал на кровать и закинул на брата ногу, зацеловывая щеку и шею с ключицей. — Поговори со мной, — и коснулся уголка губ. — У тебя приятный голос. — Я устал и хочу сбежать отсюда. Нет, вообще из города. Туда, где нет людей, где тишина и буревестники кружат над морем. — Без меня? — обиженно уточнил брат. — С ума сошел? С тобой, конечно. Найдем небольшой домик на берегу, перекрасим стены в белый, а на потолке нарисуем Млечный путь. Будем спать на одной кровати и просыпаться, когда захотим. Ты же знаешь, что я не люблю рыбу? А ради тебя рыбачить буду и готовить на костре. Тэхен навис над ним и чмокнул в подбородок. Он тоже от любви к двойнику задыхается. — Отец пригласил нас на обед в ресторан, — грустно сообщил он, ерзая под боком. — Хочет с кем-то познакомить. Давай по пути на наше место заедем? — Нам так до расстройства пищевого поведения недолго. Они добрались до окраины города на такси и пешком побрели на пляж, взявшись за руки. Сюда их много лет назад привозил папа, когда поругался с отцом вплоть до драки. Он говорил, что здесь можно пообщаться с самим собой и не быть осмеянным или осужденным. Дикий пляж с крупными камнями, обрамленный скалами. С того дня двойняшки приезжают к морю вдвоем, когда хотят сбежать от мира. От самих себя бегать смысла нет. Здесь только они и слабые волны, только травмированные дети и ласкающий волосы ветер. Тэхен потянул младшего поближе к воде и остановился там, где море ласкало носок ботинка. Он прикрыл глаза, позволяя снежинкам таять на длинных ресницах, и Хосок повторил за ним, шумно вбирая запах морозного моря. Несколько минут они стояли, сжимая ладони, общаясь с кем-то или чем-то несуществующим. Побережье оглушил крик. Тэхен начал кричать первым. Хосок зажмурился до белых мошек и подхватил с надрывом. Стихия обязательно все заберет себе, выслушает и никому не расскажет, без подписания соглашения о конфиденциальности. Свернет маленькую записку и спрячет в огромную коробку таких же, подглядывая, как крик сменяется рыданиями и учащенным пульсом. Братья завалились на камни и плакали, обнажая лицо перед небом. А снег все падал на румяные щеки и оставлял мокрые поцелуи. А двойняшки смеялись сквозь слезы и лупили ладонями камни. — Я люблю тебя, Хоби. — Ты первый, кого я спасу при зомби-апокалипсисе. — Обещаешь? — Если ты всегда будешь на моей стороне. — Я никогда не буду на твоей стороне, потому что я — твоя опора. Держись за меня покрепче, падать и взлетать будем вместе. Как буревестники. И снова берег впитывает звонкий смех. Хосок смотрит на старшего и благодарит судьбу, что был рожден не один. У них одинаковые шапки, только у Тэхена белая, а у Хосока неизменно черная. У них одна особенность на двоих: один глаз голубой, второй зеленый. У них обворожительные улыбки, примечательные родинки и общая боль. А мечты разные: один мечтает о взаимных чувствах, второй хоть о каких-нибудь. Хочется испытать привязанность к человеку и единение душ. Не родственное, любовное. Судьба — не стихия, но тоже умеет слушать и слышать. Тебя привяжут к себе, обожгут и отнимут душу, а ты это выпьешь до дна и попросишь добавки. Безумно улыбается, скрывая белоснежные зубы за полупрозрачной черной тканью, а Хосок оборачивается, почувствовав постороннего, и испытывает страх перед неизведанным. — Холодает, — говорит он вибрирующим голосом и поднимается, подавая брату руку. — Поехали.

🌊🌊🌊

Юнги курит на парковке перед рестораном и проклинает самого себя. Он ведь не хотел возвращаться в ряды военных, плевался при просмотре новостей и еле держал себя в руках при любом упоминании армии. В итоге, сегодня первый рабочий день, на нем военная форма, от которой он успел отвыкнуть за три года, волосы собраны в тугой хвост снизу, а под мощными ботинками приятно похрустывает снег. Полковник что-то бурно обсуждает с хозяином заведения недалеко от входа и периодически косится на парковку в ожидании сыновей. Юнги так и не понял, зачем ему обедать в обществе семьи Чон. Он бросил окурок под ноги и посмотрел на припарковавшееся у входа такси, из которого вышли двое в вязаных шапках. Первого парня в ядерно-розовом пуховике Юнги не рассмотрел — тот сразу побежал к ресторану. Второй же никуда не торопился, переминался с ноги на ногу, собирая снег в небольшую кучку. Внешний вид странноватый, черная одежда, шарф скрывает половину лица, а из-под шапки торчат светлые волосы, словно клякса на портрете именитого художника. Мальчик в футляре. — Господин Чон? — он протянул руку, но удостоился уничижительного взгляда. Эти глаза с разного цвета радужками смотрели так, словно Юнги омерзителен. Словно с языка слетело оскорбление. Словно омега уже рассчитал то количество крови, которое когда-то омывало руки по самые плечи. — Откуда Вы меня знаете? — Я водитель Вашего отца. Мин Юнги. — Врать, что мне приятно, не буду. Прикосновения не люблю, извините. Полюбишь. В любом проявлении полюбишь. Умирать без них будешь. Это был первый случай, когда Чон Хосок смотрел человеку в глаза дольше секунды. Это был первый случай, когда Мин Юнги позволил кому-то смотреть на себя высокомерно и бесцеремонно. Мальчишке позволил. — Хоби, — подбежал к ним Тэхен и очаровательно улыбнулся. — А что у вас тут происходит? — Знакомство, — пробубнил брат и сунул замерзшие руки в карманы. — Чон Тэхен, сэр. — Мин Юнги, господин. Очень приятно. Хосок проследил за рукопожатием и скрыл лицо в шарфе. У альфы красивые руки: широкая ладонь, длинные пальцы и коротко стриженные ногти. — Судя по дружелюбной атмосфере, Вы уже познакомились с моими сыновьями, капитан? Чонгук подошел к старшему сыну и приобнял за плечо. Тэхен поежился, но отец решил, что от холода, а не от того, что ребенок слышал рано утром, поэтому прижал к себе посильнее и коснулся щекой белой шапки. Дети — плоть любимого омеги, а Хосок еще и пахнет им, хоть и не должен. Особенный. Обособленный. — Так точно, сэр. — Мой муж не сможет составить нам компанию сегодня, поэтому отобедаем вчетвером. Хосок воспользовался наличием шарфа и состроил брезгливую мину. У папы опухшие глаза и севший голос. Сэр Пак напичкал его успокоительными и попросил воздержаться от мест скопления людей, хотя избавить омегу нужно от одного единственного человека. После того, что Хосок услышал утром, ему начинает казаться, что секс раз в месяц носит далеко не добровольный характер, а они с Тэхеном — щенки с неокрепшими лапами, которые не смогут выжить без папиного молока. Внезапно он ощутил во рту сладковатый привкус. Старший брат заметил краснеющие глаза и схватил его под руку, поторапливая остальных в ресторан. — Не смей при нем плакать. Ты гордый орел, а не птенец, — прошептал он, вытирая умытое теплой водой лицо бумажными салфетками. — Посмотри на меня, Хоби. — Как папа может любить, когда отец называет его собакой на привязи? — Возможно, есть что-то, чего мы никогда не узнаем, — Тэхен еще раз прошелся салфеткой и оставил на кончике носа легкий поцелуй. — Невозможно полюбить человека, заведомо зная, что он моральный урод. — Не зарекайся. Жизнь не продает страховок. Отец выбрал столик в дальнем углу, умышленно позаботившись о младшем сыне, который раздражается от шума разговоров, и неумышленно о капитане, который среди людей чувствует себя некомфортно, особенно сейчас, в военной форме. Пока они шли через весь зал, он словил на себе парочку голодных взглядов, а одному омеге даже подмигнул — на Джинена похож. В ожидании своих омег они успели сделать заказ, и Юнги удивился тому, насколько полковник осведомлен о вкусовых предпочтениях сыновей: Тэхену заказал стейк средней прожарки с дымком и попросил не класть гарнир, только отдельное блюдо со свежими овощами, Хосоку взял пасту с цыпленком без шпината и с двойным сыром. — Я перейду сразу к делу. Через неделю у двойняшек начнутся школьные будни, — начал альфа, нарезая Тэхену стейк и проверяя прожарку. — Обычно мой водитель забирает нас троих. Сначала отвозим детей, потом едем на службу. Поэтому, сэр Мин, прошу Вас не опаздывать по утрам. Твикс, держи. Он передал сыну тарелку и удовлетворенно хмыкнул, когда тот начал есть. — В 4 часа у них начинаются секции, поэтому Вам нужно будет возвращаться в школу и развозить их. Тэхена на балет, а Хосока на теннис. Я не доверяю таксистам. В 6 вечера Вы забираете меня, затем по пути мы подхватываем детей, и свободны Вы уже к 7. Этот час Вам будут оплачивать по двойной ставке, как сверхурочный. — Меня все устраивает, сэр, — ответил Юнги, разглядывая, как мрачный омега ковыряется в тарелке. — Официант, подойдите, пожалуйста! К столику подошел плотного телосложения омега с клиентоориентированной улыбкой. — Кажется, Вас просили не добавлять шпинат в пасту, — вежливо напомнил капитан, указывая на блюдо. — Здесь он присутствует. Вы не думали, что у ребенка может быть аллергия? Поменяйте, пожалуйста. — У меня есть язык, сэр Мин, — огрызнулся Хосок, зацепившись за альфу тем самым взглядом. Так пользуйся им правильно, выскочка. — Прошу прощения. Я не смог стерпеть скрип приборов по тарелке. Омега взял вилку и прошелся ею по бортику тарелки брата, не разрывая зрительный контакт. Юнги старательно выдержал провокацию, закусив щеки изнутри. — Твикс, прекрати. Это невежливо, — Чонгук смерил сына предупреждающим взглядом и обратился к капитану. — Простите мне его невоспитанность. — Все в порядке. Я не обижаюсь на детей. — А сколько Вам? — спросил Тэхен, дожевывая мясо. — 36. — Выглядите старше. Чонгук тяжело вздохнул и коснулся пальцами переносицы. — Капитан… — Не переживайте, — посмеялся альфа и похлопал полковника по плечу. — Это нормально, мы ведь только познакомились. Пусть спрашивают, пусть комментируют. А про себя умоляет обоих омег заткнуться и не бесить. Как человек, вернувшийся из нескольких горячих точек живым мертвецом, он не может выглядеть моложе. Он бы поведал несмышленышам, что пережил, но вряд ли они смогут после рассказов спать спокойно. Юнги — взрослый мужчина, — не может. Хосок больше не издал ни звука. Пасту он не доел, в тарелке не ковырялся, пил только воду и потухшими глазами разглядывал свое отражение в лезвии ножа. Юнги наблюдал за ним из-под кружки травяного чая, и почему-то не мог дать себе затрещину перестать. Обычная внешность, безвкусно подобранная одежда, не характерная для омег, совсем ничего выдающегося. Его брат гораздо симпатичнее, альфа сумел даже легкий макияж заметить, а этот футлярный мальчишка как будто карандаша для век никогда не видел. Неприметный, однако, его цвет не серый и не черный, а белый. Если оглядеться вокруг, то он выделяется из массы, но не светленькими волосами, а контрастом. Чистая белоснежная простыня на фоне пусанской грязи. Пока альфа отвлекся на беседу с братом и отцом, Хосок, воспользовавшись случаем, пробежался по нему гетерохромными глазами. Типичная для мужчин внешность: широкие плечи, мощная грудная клетка, статный профиль и морщинки на лбу. Ничего особенного, но Хосоку стало интересно узнать, почему капитан его разглядывал, словно он музейный экспонат. Альфа буквально тушил об него сигареты, и парень то и дело чувствовал точечные ожоги на лице, руках и зоне декольте. Хосок не любит чрезмерное к себе внимание, но непривычно разволновался, ожидая, когда его наконец перестанут использовать вместо пепельницы. Если оглядеться вокруг, то капитан выделяется из массы, но не военной формой и ростом 185, не меньше, а контрастом. Ему подошел бы серый цвет, и белый бы подошел, но Хосок видит его в черном. Грязное пятно на фоне снега, который валит не переставая. И глаза у альфы не карие, а опасно смоляные. Они поглотят тебя, а ты даже спасения просить не будешь. А руки, правда, красивые: широкие ладони, длинные пальцы и коротко стриженные ногти. В этих руках ты растаешь подобно льду в стакане виски — также мучительно долго, зацелуешь грубые ладони и простишь то, что они с тобой сделают.

***

Буревестник.

Напольная лампа слабо освещает комнату, оттеняя силуэт мужчины, сидящего возле стопки старых кассет. Юнги вчитывался в краткое описание сюжетов с сигаретой в зубах и даже не думал включить дополнительный свет для удобства. Из ванной доносится звук льющейся на кафель воды — Джинен смывает с себя следы страстного секса, позабыв об экономии. Альфа самодовольно хмыкает, понимая, что омегу просто разморило. — Чем занят? — Джинен зашел обнаженным в комнату, просушивая волосы полотенцем. — Ищу фильм на вечер. Останешься? У меня холодильник пивом забит. Он посмотрел на омегу снизу вверх и провел стертыми костяшками пальцев по ноге. Парень присел на корточки и забрал сигарету. — Только на фильм. Гномик у соседей, я обещал забрать его до 11. — Вызову тебе такси. Джинен выдохнул дым в сторону и растянул губы в улыбке. Пожалуй, из них вышла бы неплохая пара, но оба к этому не стремятся. То, что происходит между ними в постели, никак не влияет на то, что в виде исключения происходит после. Иногда Юнги не нравится его одиночество, и сегодня именно тот случай, когда не помешает компания для просмотра старого доброго нуара. Выбор пал на «Почтальон всегда звонит дважды» 1946-го года. Фильм о любовниках, которые планируют убийство пожилого мужа, чтобы забрать деньги и сбежать. Черно-белая классика о том, что за преступлением всегда следует наказание. — Джон Гарфилд хорош, — заметил омега и открыл зубами вторую бутылку пива. — Да. Пожалуй. — Ты задумчивый. Что-то случилось? Джинен вытянул ноги, закинув на альфу, и внимательно посмотрел ему в лицо, присасываясь к пиву. Юнги подобрал с пола пульт и поставил фильм на паузу. — Ты когда-нибудь задумывался над тем, что время идет слишком быстро и ты можешь что-то не успеть? — Да ладно? — усмехнулся омега. — Капитан, у тебя кризис среднего возраста что ли? — Вроде нет. Просто тоскую по Мэри. Недолго она со мной пожила. Джинен понимающе кивнул и подобрал ноги под себя, усаживаясь поближе. — Ты удивительный человек, Юнги. Побывать в аду, но сохранить хоть каплю человечности не каждому под силу. Я никогда не видел того, что видел ты, но прохожу мимо бездомных животных без зазрения совести. Наверное, я большее зло. Юнги мог бы поблагодарить его за эти слова, но они только разбередили зажившие раны. Джинен не виноват в том, что не знает всей правды о его прошлом, поэтому альфа просто гладит омегу по бедру и делает несколько глотков темного. Юнги не знаком с большим злом, чем он сам. Усыпленная Мэри, которой диагностировали рак, вязаные носки и варежки, помощь пожилому соседу и объятия с омежкой из 6 квартиры по утрам — лишь попытки загладить вину перед кем-то, в кого альфа не верит, но чье существование не отрицает. На экране на паузе сцена с поцелуем, и Юнги подумал, что тоже смог бы ради любимого человека кого-то убить. От мыслей этих запершило в горле и обдало жаром. — Кстати, как тебе новая работа? — сменил тему Джинен, приглашая жестом в кухню на перекур. — Судя по тому, что ты там уже второй месяц, бесячих не возишь. Теперь альфе хочется рассмеяться от всей души и завыть, потому что доводят его пять дней в неделю, и ему это нравится.

flashback

Особняк у полковника неплохой, но, по слухам, куплен на собственные средства. В министерстве сэр Чон пользуется авторитетом у верхушек, а низы его терпеть не могут за неподкупность и чистое личное дело. Человеческая зависть не раз выливалась в подставы, дважды в покушение. Юнги подъехал раньше положенного времени и удивился, увидев выходящего из ворот полковника. — Доброе утро, сэр. — Вольно. Вы рановато сегодня. Завтракали? — спросил альфа, вздернув бровь. — Хотя это неважно. Мой муж увидел Вас в окно и приглашает на кофе. Вам ведь так и не удалось с ним познакомиться. — Думаю, это лишнее. Я подожду Вас здесь. — Господину Чону отказывать нельзя, — последнее слово он произнес по слогам. — Если я вернусь без Вас, капитан, он вынесет пирожные и кофемашину. Юнги впервые находится в таком большом доме. Снаружи он выглядит так, словно в нем проживают потомки императорской семьи, но внутри довольно минималистичный и скромный интерьер. Никакой роскоши эпохи Возрождения или древнекитайского антиквариата. Зажиточные люди тратят деньги с умом, а не ради пафоса. — Сэр Мин, — в гостиной показался худенький моложавый омега. — Рад Вас видеть. Чон Сокджин. — Наслышан о Вашем гостеприимстве, господин Чон, — альфа пожал ему руку. — Предлагаю отбросить формальности и перейти на «ты», — предложил полковник, обнимая мужа за талию. — Что думаешь, милый? — Я не против, если капитана это устроит. Юнги улыбнулся и положительно кивнул. Он не сторонник неформального общения с малознакомыми людьми, но ему, возможно, придется долго работать с полковником, а постоянное обращение на «Вы» утомляет. Муж у Чонгука оказался приятным человеком, чего не скажешь об одном из сыновей, который вошел в столовую с неизменно кислой мордочкой. Мордой эти наливные яблочки вместо щек язык не поворачивается назвать. Парень себе изменять не стал, подарил альфе тот самый взгляд и присел напротив, продолжая выводить по нему узоры рубанком. — Ух ты, пополнение в семье, — Тэхен приземлился на соседний от брата стул и поздоровался. — Не умеешь шутить — не берись. — Не понимаешь юмора — промолчи. — Вы только посмотрите на него, что тут за метель, — намекнул Юнги на холод со стороны мальчишки. Хосок чуть приподнял подбородок и слегка оживился. — Цитата Дэвида Каммерера из фильма «Убей своих любимых». А книгу Вы читали? — К сожалению, нет, — ответил альфа и отхлебнул кофе. — Неудивительно, — усмехнулся омега и приступил к завтраку. Полчаса пролетели незаметно за повседневной болтовней. Говорил в основном старший омега, муж несколько раз ему что-то ответил, но Мин Юнги не вникал в суть. Снова прятался в кружке и наблюдал за тем, кому снова позволил смотреть на себя свысока и снова показать свой блядский характер. На мгновение он зацепился за размазанный по губам кокосовый крем и тут же отвел глаза, чтобы пульс не участился. Но механизм уже был запущен, и вот он пропускает мимо ушей вопрос в свою сторону, представляя, как вытирает крем большим пальцем, а потом этот же палец толкает омеге в рот. — Юнги? Тебе нехорошо? — запереживал Сокджин. — Ты покраснел. Может, давление? — Нет. Я в порядке. Жарко после горячего кофе стало. Представил, как ваш сын стонет. — Или давление, — Тэхен облизал пальцы, вымазанные в малиновом джеме. — Возраст — штука серьезная, сэр. Могу хорошего врача порекомендовать. — Твикс, — строго позвал отец. — Где твои манеры? — Прости, отец. С капитаном комфортно сидеть за одним столом, я и забылся. Больше не повторится, — парень повернулся к Юнги. — Но врача-то я, правда, знаю. Юнги тихо засмеялся, чем разрядил обстановку. Даже Чонгук спрятал улыбку в плече горячо любимого мужа. Равнодушным остался лишь Хосок, что от капитана не скрылось. Омега продолжал завтракать с каменным лицом, которое не поднял, даже когда случайно пнул Юнги под столом. Заносчивая дрянь. Мужчины стояли около гелендвагена и обсуждали планы на текущий день, когда в воротах показались двойняшки с рюкзаками и небольшими спортивными сумками — сегодня у каждого тренировка. Юнги подошел к задней двери и любезно открыл ее, когда Хосок приблизился. Но парень демонстративно обошел машину и сел с другой стороны. — Спасибо, сэр, — весело прозвенел Тэхен и прыгнул на сиденье. Юнги закрыл дверь, скрипнув зубами, потому что хотелось ее вырвать к чертям, швырнуть в мальчишку, посмотреть, как безупречно он плачет и просит прощения на коленях, умыть снегом его лицо, чтобы и следа от спеси не осталось. Не позволить возыметь мнимое господство, заставить кричать, душить голыми руками и подслушивать сладкий хрип. А в голове еще, еще, еще. Удариться бы лбом о замерзший металл, но Юнги выдыхает облако пара и сожалеет о своих мыслях.       

end of flashback

В служебном тире никого нет, кроме дежурного. Юнги осмотрел помещение и глубоко вдохнул запах недавней стрельбы по мишеням. Он не тоскует по войне, но тоскует по оружию. Капрал выдал ему пистолет, баллистические наушники и установил несколько мишеней в виде человеческого силуэта. В обычных тирах в основном круговые, по таким палить не приносит удовольствия. Альфа стреляет несколько раз точно в голову, затем меняет направление и целится в сердце. Два органа, которые позволяют человеку думать и решать, но у Юнги все мысли скручиваются узлом в низу живота. С каждым днем находиться в салоне служебного автомобиля становится труднее, потому что кожа обивки впитывает стойкий аромат граната. Чистка салона не помогает, и альфа стал распознавать первые признаки безумия — запах омеги фантомный. Бредовая симптоматика дополняется тем, что Юнги целенаправленно воспроизводит в голове тот самый взгляд перед сном. Он бы набил его себе под веки, чтобы не представлять. Эти зелено-голубые глаза выводят из себя, они заставляют давно поставленный диагноз обостряться, а рукам дают волю на ублажение. Альфа влетел в кабинку туалета и поспешно расстегнул штаны, лязгая пряжкой ремня об стену. Омега снова это сделал. Через минуту Юнги кончил в кулак, приглушая рваное дыхание, закусив нижнюю губу, еще минуту он пытался восстановить сознание, еще три постукивал затылком в дверь, отрицая происходящее и обвиняя себя в извращении. Ему не впервые доводить себя до оргазма, чтобы снять напряжение, но дрочить на образ несовершеннолетнего омеги с морозными глазами и мозолистыми от теннисной ракетки ладонями — такого не было и около в мыслях. Ему противно до тошноты, и он пихает два пальца в рот. — Прости, что звоню, — дверь соседней кабинки захлопнулась. — Хотел услышать твой голос. Мы уже неделю не виделись, в чем дело? Капитан поднялся с колен и вытер рот рукавом униформы. На языке привкус желчи, хочется попить воды и умыться. — Что это значит?! — говорящий перешел на громкий шепот. — Я тебе шею сверну, будь уверен! Лучше бы тебе начать думать о последствиях! Юнги нажал на кнопку слива и вышел из кабинки. Он знает, кому принадлежит голос, поэтому язвительно улыбнулся, когда мужчина подошел к умывальникам. — Пассию завел, майор? Намджун дернулся от неожиданности, но в лице не изменился. — Он не пассия. — Все настолько серьезно? — спросил Юнги, встряхивая помытые руки, и взял бумажное полотенце. — Понятия не имею, — ответил Ким, глядя на свое отражение в пыльном зеркале. — В одни ворота который год играю, но каждый раз забиваю в свои. У тебя все нормально? Выглядишь помятым. — Я водителем полковника работаю. От меня будто мертвечиной несет, и в этом твоя заслуга тоже есть. Старый друг скептически отнесся к обвинению, но напоминать Юнги о пристрастии к алкоголю не стал. Его лицо вновь стало нечитаемым. Оно такое же изувеченное горячими точками, с безжизненными глазами, а на висках проблески седины. Военный конфликт на севере Китая изменил альфу до неузнаваемости в плохом смысле слова. Он больше не капитан Ким, бегущий впереди подразделения, бросающийся под пули во имя своих солдат и мирных, теперь он — майор Ким, дрессировщик с хлыстом, жестокий и принципиальный офицер, равнодушный к чужому горю. Морщины у него еще глубже, чем у Юнги, и исключительно на лбу, потому что такие люди, как они, улыбаются и смеются редко. — С семьей Чон уже познакомился? — Намджун посмотрел на Юнги через зеркало. — Вижу, что да. Муж у него еще ничего, а вот двойняшки нервы знатно треплют. Хотя Тэхен мне нравится, омега из него вырастет хитрый и знающий себе цену, да и фигурой хорош. — Так женись, майор. Не медли, а то через год половина министерских сыновей за ним в очередь выстроится. — Может, и женюсь. Я еще молод, каких-то 35, — Намджун похлопал его по плечу и подмигнул. — Через год и увидим. Юнги подпер ягодицами умывальник, деловито сложив руки на груди. — А что насчет Хосока? Майор как-то неоднозначно вздохнул и уставился на бежевый кафель с налетом от моющих средств. — Вряд ли у него жизнь хорошо сложится, — покачал он головой. — В детстве Хосок серьезно переболел, поэтому такой щупленький и обиженный на весь мир. Господин Чон даже в Тибет его возил, но без толку. Жаль мальчика, мало того, что болезнь силы отобрала, так и в башке дурь. За последний год из дома два раза сбегал и брата за собой тащил. Проблемный, в общем, — альфа наконец посмотрел на собеседника. — А тебе что за беда? — Вот именно, что беда, — двусмысленно ответил Юнги. — Воюет с тобой? — Воюет. Только не та это война, в которой альфа алой водой умывался и вздрагивал по ночам от треска веток и шуршания листвы. Не та война, которая оставляет неровные шрамы по всему телу, напоминающие рисунки психопата — неприятные, жуткие. Эта война тоже шрамы обоим оставит, более уродливые, с припухлостями на грудной клетке, со швами на лопатках. У Юнги один будет слева, а у Хосока два одинаковых, потому что крылья ему тупым ножом срежут. Крылья эти капитан в костре сумасшествия сожжет, а полосы, покрытые коркой, зацелует с трепетом, пригвождая буревестника к земле. Пригвождая к себе.

🌊🌊🌊

Хосок сидит на скамье на огромном крытом корте и любуется закатом, сжимая в руках ракетку. С «приятелями» по секции он не общается, не здоровается и каждый раз смотрит враждебно и дико, если у него что-то спрашивают. Слушает только тренера, если тот говорит по существу. Теннисом Хосок начал заниматься, когда ему было 15 лет. Тогда он посетил с отцом чемпионат в Токио, и ему понравился звук, исходящий от мяча, попадающего на ракетку. Позже он влюбился в свист рассекаемого ракеткой воздуха. Отцу соврал, что хочет поддерживать тело в тонусе, но тому было все равно, чем сын займется, лишь бы не деградировал над «битниками». — Хосок, возьми ракетку чуть ниже! Парень сделал вид, что не услышал, потому что держать свою ракетку он будет так, как ему удобно, а не так, как принято. Этого правила он придерживается не только в теннисе. Если ему станет удобно спать на потолке, он будет спать на потолке, игнорируя просьбы родителей спуститься. Не потому, что он хочет обратить на себя внимание, показать, какой он революционер и идейник, а потому что еще в подростковом возрасте осознал, что жить надо ради себя и ставить личный комфорт в приоритет. Так все живут, даже папа, который, Хосок уверен, подоткнул бы ему одеяло на потолке, пока отец не видит. С тренировки он уходит всегда последним. Ждет, пока все примут душ, сидит еще несколько минут на тот случай, если кто-то вернется за забытыми вещами, и только потом раздевается. Хосок не хочет слышать перешептывания, чувствовать затылком жалостливые взгляды, а порой пренебрежительные. Он встает под струи теплой воды и на мгновение забывается, погружаясь в пучину размышлений о капитане, который сейчас стоит в дверях душевой и рассматривает его тело с присущим хищнику голодом по свежеубитой дичи. Хосок не знает, в курсе ли мужчина, но он замечает все косые взгляды, каждый дрогнувший на лице нерв, даже если альфа кажется спокойным, когда парень старательно его выводит из себя. Тягучесть смоляных глаз и вены, обвивающие руки по самый локоть, где аккуратно закатан рукав формы, пробуждают желание ощутить шероховатость широких ладоней на щеке и быть поставленным на колени. Судьба все потайные желания слышит. — Что за птица? — раздалось позади, и Хосок резко обернулся, не прикрываясь. — Почему Вы здесь, капитан? — Потому что мне надоело ждать, когда ты соизволишь выйти. Я даже убеждать себя в том, что ты делаешь это ненарочно, не буду. Сам продолжает смолу по чужому телу раскатывать. У омеги на левом боку огромная птица набита: одно крыло касается кончиком пупка, второе тянется к лопаткам, словно обнимает мальчишку и греет. Хосок стоит перед ним мокрый и невозмутимый, но уничтожает взглядом. Сквозь шум воды Юнги слышит ровное дыхание и хочет его раздробить на глубокий вздох и несколько коротких выдохов, но запрещает себе это делать. Лишь подходит ближе и смотрит свысока и жадно. Хосок обычный, в нем нет омежьего шарма, нет сексуальности и игривых искорок в разноцветных радужках. В нем собрано все то, что мужчин отталкивает, но его надменность Юнги влечет. В альфе разыгрался азарт, ему стало интересно, сможет ли он эту дичь затоптать и заставить под собой дрожать от страха. Он зарывается пятерней во влажные волосы на затылке и небольно оттягивает вниз, чтобы омега вздернул подбородок. Так он выглядит еще более строптивым, и узел в низу живота снова завязывается. — Не знаю, какую игру ты затеял, птенчик, но я с детьми не играю. — Тогда уберите от меня руки, — твердо произнес Хосок, но альфа заметил, что он поджал пальцы на ногах. Юнги сгорбился, чтобы коснуться губами мочки уха, и по телу омеги врассыпную побежали муравьи. Дыхание оставалось таким же ровным, мальчишка не брыкался, не просил его не трогать. Он приказал. Альфа ласково поддел мочку языком и оттянул ее губами. Вкусно. Хосок продолжал стоять расслабленным, но про себя умолял альфу сделать с ним страшные по меркам общества вещи. Он даже не подозревал, насколько их желания совпадают, подумать не мог, что капитан способен на нечто подобное. А капитан кончиком носа от уха вдоль скулы ведет, их губы почти соприкасаются, и Хосок приоткрыл свои, но это был издевательский обман. Альфа не желал его целовать. Звук расстегнутой ширинки заставил сердце биться чаще в предвкушении. Губы капитана припали к уже высохшему лбу, и Хосок почувствовал от них вовсе не тепло, а угрозу. Об руку ритмично бился чужой кулак, несколько раз по коже прошлась головка, пачкая смазкой, слюна скопилась во рту, но даже сглотнуть было невозможно, потому что тело хозяина не слушалось. — На колени, дрянь. И Хосок сам не понял, почему покорно опустился, умостив задницу на пятки и положив ладони на бедра. — Смотри в глаза. И смотрит тем самым взглядом, от чего Юнги рычит и наращивает темп. Дичь должна пахнуть кровью, а этот омега распыляет аромат сочного граната, который душит. — Язык. Мальчишка прикрыл глаза и высунул кончик языка. Лицо покрыла горячая жидкость, и Хосок ликовал внутри, но внешне такая же неприступная крепость, и Юнги об этом помнит, потому даже не думает коснуться его плоти. Присаживается на корточки и пальцами грубо размазывает свое семя по щекам и губам, толкает большой палец в послушный рот и приказывает сосать. И омега это делает незамедлительно. — Только глянь на себя, — усмехнулся Юнги, заботливо вытирая мальчишке глаза. — Строишь из себя недосягаемую высоту, а сейчас сидишь передо мной на коленях со спермой на лице. Грязная сука. И как я тебе на вкус? — Отвратительно, — соврал Хосок и поднялся. — Разрешите помыться, капитан? — Разрешаю. Жду в машине. Разворачивается и уходит уверенным шагом, попутно брезгливо вытирая об себя руки. Оставляет омегу разглядывать свое отражение в запотевшем зеркале и ощущать стянутость кожи. Кровь бурлит и пузырится в венах, оставляя зудящиеся дыры после хлопка. Хосок проводит ладонью по зеркалу и понимает, что ему понравилось быть униженным, что он жаждет большего, жаждет, чтобы капитан отымел его глотку, брал со спины, как шлюху, и шептал, как хорошо и узко в его теле. Он вернулся под струи теплой воды, довел себя до разрядки и вышел из душевой разрумяненный и довольный. Сегодня полковник задерживается в военной прокуратуре, что сыграло с его сыном злую шутку. Юнги стоит возле машины, докуривая вторую сигарету. Ему не тошно и не стыдно, он насладился близостью с омегой сполна и окончательно принял факт — он извращенец. О поведении мальчишки размышлять не стал, плевать ему, что у того в голове и как себя чувствует. Безумная улыбка исказила мужественные черты лица, когда он вспомнил, какова кожа омеги на ощупь. Она не похожа на бархат, не похожа на шелк и прочую чушь, описанную в романах для мечтателей. В Китае альфа побывал в храме, стены которого сделаны из мрамора. Он помнит согретый солнцем гладкий камень, так вот кожа Хосока на ощупь, как этот камень. При касании она кажется теплой, но стоит погладить ее ладонью, как она становится холодной. — Господин, — кивнул он, открывая заднюю дверь, и удивился, когда Хосок кивнул в ответ и присел. — Буревестник, — послышалось тихо спустя 15 минут. — О чем Вы? — Вы спрашивали про птицу на моем теле, сэр Мин. Это буревестник. Юнги перестроился в соседний ряд и посмотрел в зеркало заднего вида. Омега клевал носом. — Почему именно он? Хосок выпрямился и размял плечи. — Эти птицы бесстрашные и свободолюбивые, как море. Они способны предугадывать непогоду и предупреждать моряков и рыбаков. Разрешите пересесть на переднее? Машина притормозила на обочине, и омега уселся рядом и потянулся к монитору на панели. В салоне заиграла депрессивная песня. — «Сигареты в окно», — ответил омега на неозвученный вопрос. — Интересно, маленький Лид все-таки бросил курить? Юнги ничего не ответил, потому что максимально абстрагировался. Он вслушивался в текст песни и представлял, как Хосок нюхает его прокуренную футболку, пьет чай из кружки со сколом и стонет, получая ремнем по ягодицам. Как тяжелая пряжка рассекает его мрамор, как из раны сочится кровь, которую альфа слизывает. Картинки в его воображении черно-белые, но омега в них подобен комку снега со впитывающимися алыми брызгами, которые Юнги видит насыщенно. Альфа не хочет целоваться, не хочет прелюдий, он хочет трахать, выжимать, вдалбливать. Хочет причинять физическую боль и знать, что Хосок этим упивается. Омега сидит рядом, прислонившись головой к окну, и гипнотизирует вечерний Пусан. Ударь меня, капитан. Потуши об меня свою сигарету. Изведи, замучай. Обещаю, я буду смотреть тебе в глаза, стоять на коленях и не пророню ни слезинки. Маленький Лид всегда курил на спектаклях, потому что это дополняло представление. Вряд ли он бросил.