birdie.

Отбросы.

Тэхен поцеловал брата в щеку и вышел из машины, кинув капитану стандартную фразу о безопасности на дорогах. Двигатель продолжал работать, но гелендваген не трогался с места, потому что водитель ждал своего пассажира, который непременно должен сидеть рядом и успокаивать ровным дыханием, пока они наедине. Иногда в салоне негромко звучит любимая уже на двоих депрессивная музыка. Тонировка на стеклах скрывает от чужих глаз многое, скрывает грязь, требовательные прикосновения и отвратительные просьбы, больше похожие на мольбы. Хосок проводил брата пустым взглядом, пока тот не исчез из поля зрения, и пересел на переднее. Так происходит несколько дней в неделю, когда капитан развозит двойняшек на тренировки. Больше возможности быть близко нет. Юнги дернул ремень безопасности так, что у мальчишки остался на шее след, восторженно посмотрел на эту полосу с точечными кровоподтеками и поцеловал, чтобы не жгло. Но Хосок давно пылает, пестрит синяками от пальцев, которые сдавливают его бедра, засосами на животе и груди, и считает, что принимает высококлассную дурь. В этом мире он и его капитан — отбросы среди Каонаси, единственные имеют цвет и вкус. И если Юнги смакует мальчишку почти в полную меру, то Хосоку запрещено прикасаться к альфе, поэтому вкус грубоватой кожи ему неизвестен, но от естественного запаха, разбавленного сигаретами, он теряет самообладание и постоянно хочет пить. — Так и будешь молчать? — спросил Юнги, мельком глянув на омегу. — Даже музыку не включишь? — Мне не о чем с Вами говорить и нечего с Вами слушать. От выказанного пренебрежения альфа закусил изнутри нижнюю губу и сжал руль до скрипа. Он на взводе уже 10 минут, потому что почувствовал на омеге запах кардамона, когда целовал шею. Ему не нравится, что чужаки смеют касаться мальчишки, даже если это не несет в себе угрозу лишения девственности. Нужно уметь ухаживать за редкими видами фиалок, иначе они не порадуют роскошными цветками. Кардамон щекочет нос и натянутые нервы, и машина все же тормозит на мосту. Глаза беспорядочно и с долей страха мажут по лицу, пока руки расстегивают пуховик, затем рубашку, и оглаживают покрывшуюся мурашками грудь. Юнги не удержался и припал к ней губами, всасывая кожу, соски до сих пор припухшие от прошлых срывов, но омега покорно терпит, стаскивает с волос резинку и зарывается в них. Облизывает губы, представляя на них чужие, и тихо стонет, потому что громко запрещено. Альфа помнит каждую отметину, поставленную лично и с удовольствием. Новых он не увидел, но посторонний запах сбивает его, и он поднимается кончиком языка выше по шее к подбородку и все-таки хватает этот блядский привкус. — Какого черта? — рычит он в плечо. — Где твой телефон? — В рюкзаке, сэр. Юнги тянется на заднее, чтобы найти телефон и проверить каждую переписку, рассмотреть детально каждую фотографию, вспахать всевозможные соцсети и уличить омегу в неверности, но замечает шарф темно-коричневого цвета. Хватает его и выходит из машины, демонстративно хлопнув дверью. Хосок наблюдает за ним с недоумением и гадким волнением, щекочущим позвоночник, и пытается непослушными пальцами застегнуть рубашку. Шарф полетел с моста, и Юнги быстрым шагом вернулся к машине и выволок омегу за волосы. Его глаза в наступающих сумерках выглядели дьявольски привлекательно, он кромсал ими дичь на куски, а дичь хоть и испытывала страх, но ни звука не издавала, принимая свою участь. По щеке прилетела пощечина, и Хосок упал бы, но альфа держал его за ворот пуховика и сдавленно мычал. Еще один удар, но в этот раз омегу отпустили, и он отлетел на метр, разодрав себе ладони. Капитан и раньше лупил его по лицу в порыве извращенных действий, но сейчас Хосок чувствует обиду, потому что эти пощечины другие. Они личные. — Вставай. У тебя тренировка через полчаса. Юнги выпустил пар и уже равнодушно наблюдал, как омега теряется в пространстве. Из-за шума проезжающих мимо машин, он не слышит, плачет ли Хосок, а Хосок давится сгустком обиды. Он поднимается и какое-то время стоит к капитану спиной, заставляя себя проглотить поганую горечь и спокойно вернуться в машину, но ничего не вышло. Он начал кашлять и хрипеть, заливаясь слезами, потому что больно. И больно не физически, а в глубине души, ведь он не понимает, за что капитан так с ним обошелся. Альфа ни разу за три недели не поднимал на него руку без позволения. Все, чем они занимались в служебной машине, было заранее оговорено и устраивало обоих. Но сейчас это не имеет значения, ведь Хосоку по-настоящему больно. — За что?! — вскрикнул он, оборачиваясь. И Юнги лишился кислорода. Тело обескровили в одно мгновение, потому что его птенчик плачет, жалобно воет и ждет от него ответа. За то, что ты смеешь носить на шее шарф темно-коричневого цвета, который воняет другим. За то, что ты приходишь ко мне с этим запахом. За то, что делаешь из меня монстра. За то, что я хочу быть этим монстром для тебя. За то, что я не смею целовать твои губы и вдалбливать тебя в постель из-за идиотских правил, на которые я сам же подписался. За то, что я жалею. Я бесконечно жалею, что хочу обломать твои крылья и спрятать от мира, потому что таких, как ты, не существует в дополнительном экземпляре. Ты предсказал мою внутреннюю непогоду, я то самое море, над которым ты летаешь, и я хочу тобой завладеть. И утопить. Хосок продолжает пытливо разглядывать его лицо, периодически вытирая рукавом прекрасные глаза-блюдца: в одном бескрайние леса, в другом чистейшие озера. Выглядит он мученически, так, словно его предали. Мужчина сделал шаг к нему и тут же пожалел, потому что омега шугнулся. Рано или поздно это должно было произойти, Юнги должен был сорваться, а Хосок испытать страх перед его демонами и сбежать. Только Хосок не испугался — ему противно. Он не желает, чтобы эти руки к нему прикасались, пока не услышит объяснений, пока не решит, что им делать дальше, потому что все зашло слишком далеко, они созависимы в своих скрытых от мира похабных желаниях. У них из общего только любовь к грязи и нелюбовь к друг другу. — Хосок, сядь в машину, — потребовал Юнги и снова шагнул навстречу. — Даже не вздумай убежать, я тебя догоню. — За что Вы ударили меня? — За то, что ты вместо шарфа, который я тебе связал, взял чужой! — Юнги стянул с шеи свой и швырнул омеге в лицо. — Пятое правило нашего уговора: тебе запрещено сближаться с другими! Хосок поджал губы и намотал шарф капитана на шею. Тепло вязаной ткани разлилось по продрогшему телу, и он облегченно выдохнул облако пара. — Простите меня, сэр, — сухо произнес он и направился к машине. — Постой, — Юнги собрал с ограждения подтаявший снег, слепил комок и приложил его к щеке мальчишки. — Больно? Если попросишь, я поцелую. Подую, поглажу, только не плачь. Я того не стою. — Вы причинили гораздо большую боль своим недоверием, — ответил омега, натягивая рукава куртки, чтобы спрятать замерзшие руки. — Я принял тот шарф, потому что на улице +5. Разве Вам неизвестно, что я восприимчив к холоду? Юнги известно, что Хосок восприимчив к холоду, не любит морепродукты и шпинат, разводит фиалки и дает им имена в честь созвездий, а самая любимая фиалка — черная. Он расстегнул свободной рукой длинное пальто, и мальчишка прижался к нему, как к родному. Улыбка тронула лицо. Его нахохлившийся птенчик ерзает нетравмированной щекой по груди, мурлычет подобно котенку, что-то говорит про дурацкий шарф и урок физкультуры. Водоворот их отношений такой мощный и неуправляемый, что хватает доли секунды, чтобы от желания разорвать перейти к желанию зацеловать до раскрасневшихся губ. Юнги поймал себя на мысли, что его не устраивает свод правил, он хочет его аннулировать, но только с одной целью — убедиться, что влечение к омеге навеяно его доступностью и одновременно запретом на обычный секс. — Давай переспим. Хосок поднял на него голову и вопросительно посмотрел. — Мне мало того, что мы делаем. Отдайся мне. Займемся сексом, как нормальные люди. — А мы, выходит, ненормальные? Разве то, чем мы занимаемся, не является близостью, сэр? — Да что тебе известно о настоящей близости, птенчик? — усмехнулся Юнги и пригладил его волосы-перышки. — Ты не боишься, что однажды я возьму тебя силой? — Вы не сделали этого в душевой, так почему я должен бояться, что Вы сделаете это в служебной машине моего отца? Пусть я в возрасте согласия, но я не давал его Вам. Он хитро улыбнулся и сел в машину. Мужчина быстро перекурил произошедшее и последовал за ним. Включил подогрев сидений, чтобы омега перестал дрожать, и позволил ему расчесать свои волосы и собрать в хвост. Убедившись, что в запасе есть 10 минут, он вырулил под мост, выключил фары и с уже привычным вожделением довел омегу до оргазма ртом, позволяя излиться внутрь. За три недели безумия никто из них не поднял вопрос того, кто они друг другу, есть ли определение их отношениям, есть ли какие-то чувства. Оба не испытывают неловкость от того, что полковник по утрам садится на сиденье, где накануне его сын ласкал себя, чтобы удовлетворить похоть капитана. Для них все это является нормальным, потому что они — отбросы. Люди с расшатанной психикой, с накопившейся в цистерне грязевой жижей, две лужи с разводами от бензина. Мужчина, прошедший не одну войну, и мальчишка, увидевший в нем временное убежище. Буревестники бесстрашные и свободолюбивые, как море. Они не принадлежат никому, кроме самих себя. У Хосока нет тысячи причин против, у него есть огромное жирное «но». Я бы признался, но… Я бы отдался, но… …примете ли Вы меня таким?

🌊🌊🌊

flashback

Ребенок семи лет стоял на валуне возле обрыва и разглядывал распростертый под ногами лес. Ему казалось забавным, что такие величественные деревья выглядят мягким мхом с высоты, а птицы летают на уровне глаз. Он приходит к валуну каждый день и ни о чем не думает кроме бесконечной красоты вокруг. Воздух в горах чистый, на языке перекатывается горьковатая слюна, как после жевания смолы лиственницы, откуда-то слева можно уловить звук течения реки. Он поворачивается к монастырю и машет рукой брату, который бежит к нему со всех ног. Обоих привез сюда папа, потому что двойняшки друг без друга не могут. Старший омега вот уже вторую неделю без настроения, потому что состояние сына не улучшается. Он смотрит на ребенка снисходительно, кладет спать рядом и читает книгу с легендами, которую подарил местный монах. Брат перед сном запрыгивает к ним на кровать и гладит младшего по голове, нашептывая, как сильно его любит, а по утрам за руку отводит на лечение. Сидит на невысокой скамье и деловито расспрашивает лекаря о полезных свойствах того или иного растения, болтая ногами. — К сожалению, восстановить работу организма полностью мы не сможем, — огорченно начал лекарь, поглаживая ссутулившегося Сокджина по спине. — Его органы в полном порядке и никакой угрозы здоровью больше нет, даже иммунитет у него хороший, но естество повреждено болезнью критично. С этим ни один врач мира не справится. Вам нужно принять его таким и делать все возможное, чтобы он не чувствовал себя ущемленным. Сейчас он еще мал для того, чтобы понимать свою сущность, но после 14 лет начнет задавать вопросы. Будьте готовы к тому, что он станет сравнивать себя с братом. Сокджин вытер слезы и благодарно кивнул. Больше нет никакой надежды, что ребенок заживет полноценно, создаст семью и заведет детей. Последнего он лишен пожизненно, а связываться с бесплодным никто не станет. Омега принял из рук мужчины травяной чай и следующие 20 минут молчал. Муж от новостей будет в ярости, скорее всего начнет давить на корейских врачей и затаскает сына до мозолей на розовых пяточках. Самое страшное даже не это, а то, что Хосока будут жалеть, считать немощным или вовсе издеваться и оскорблять. Родительское сердце обречено на вечные слезы. — Когда я вырасту, у меня появятся крылья и я буду летать с тобой также высоко, — мечтательно произнес Хосок, не отрываясь от наблюдения за птицами. — Или построю ракету, и мы полетим в космос — трогать звезды. — Отец говорил, что они горячие. — А мы перчатки наденем. Тэхен посмотрел на младшего и улыбнулся квадратиком. Кучерявые волосы брата переливались на солнце, и он не удержался и потрепал их. — Когда папа достает из духовки курицу, он надевает большие варежки. Думаю, такие нам подойдут, — старший спрыгнул с валуна и оттряхнул штаны. — Только обещай, что без меня никуда не полетишь. — Обещаю. И ты обещай. Тэхен протянул мизинец, и Хосок зацепился за него. Большие пальцы поцеловались подушечками. В семь лет двойняшки заключили договор длиною в их жизнь.       

end of flashback

Когда братьям исполнилось по 9 лет, они выпросили у отца батут, чтобы научиться летать. Оба верили, что так крылья вырастут быстрее, но только здорово протаранили коленями плитку, выложенную у дедушек во дворе. Тэхен тогда сильно плакал, пока папа и дедушка дули ему на содранные коленки, а Хосок смотрел на это как-то виновато и размышлял, из чего можно построить ракету. Уже тогда дети на подсознательном уровне хотели сбежать, чтобы не получать ремнем от отца и не слышать криков папы. Прошло 10 лет. Ремень сменился ладонью, а ягодицы лицом. Папа при детях истерично не вопит, но Хосок видит его истерики в бокале красного вина по утрам. Тэхен старается вести себя хорошо, но поддерживает все взбалмошные идеи брата, а Хосок по-прежнему познает природу боли и человеческих отношений. Крепкая семья, где каждый сам себе на уме, где насущные вопросы обсуждаются за едой и всегда выключен телевизор. Пыль не скапливается на мебели, потому что старший омега постоянно ищет себе занятия, если в Фонде затишье, иначе свихнется. По праздникам особняк принимает гостей, часть из которых дети даже не знают, но улыбаются, ведь отцу важно, чтобы о них говорили лишь хорошее. Тэхен с равнодушным видом ходил по огромному залу среди толпы людей, пока папа обменивался последними сплетнями с мужьями офицеров. Своеобразный ритуал, чтобы тебя держали за «своего». Отец выпивал недалеко от основного фуршета с майором Кимом, семейным терапевтом и капитаном. А Хосок свистнул бокал шампанского и молился, чтобы ни один человек к нему не пристал. — Алкоголь — это яд, входящий в уста, но травящий ум. Хосок перевел взгляд с капитана на говорящего и дернул бровью. — Уильям Шекспир. Похвально. Однако, я пью, чтобы окружающие были более интересными. — Эрнест Хемингуэй, не так ли? — уточнил альфа и отпил из бокала вино, не сводя с омеги глаз. — Тацуя Асано. Сын подполковника Асано. — Чон Хосок. Сын полковника Чона. Он проигнорировал протянутую руку и вернулся к просмотру более занимательной картины. Мин Юнги до него дела не было, он что-то искал на паркете, пока остальные мужчины бурно обсуждали, наверное, службу и смеялись. Возможно, капитан искал ответ на вопрос, какого черта он тут забыл. Папа устроил благотворительный вечер для сбора средств на поддержку какой-то военной лечебницы в Кенсан-Намдо, провинции, что недалеко от Пусана. Хосок не уловил сути, но вроде там собираются построить дополнительный корпус. Его мало интересует происходящее, он пришел только ради папы и из-за отца. — Не составите мне компанию, господин Чон? — не сдавался японец, повернувшись боком и приглашая пройтись. — В соседнем зале продают кукол ручной работы. Говорят, их сделали в одной из военных частей Пусана. — Это можно. Все равно в этом зале мне не на что посмотреть. На длинной декоративной стене действительно висели куклы разных размеров, в каких угодно одеждах и из различных материалов — шелк, хлопок с цветочным принтом, лен, шерсть, натуральная кожа, даже вязаные были. Хосок с неподдельным интересом гулял вдоль стены и не мог выбрать, какая ему нравится больше. Зато для Тэхена выбрал сразу — небольшая кукла с кудрями из шерстяной нити в костюме пастуха. В детстве брат любил бегать в поля, где паслись овцы, когда родители привозили их в деревню к дядюшке по отцовской линии. — Разрешите мне приобрести ее для Вас? — спросил Тацуя, выуживая бумажник из внутреннего кармана до тошноты отпаренного пиджака. — Если Вам что-то еще приглянулось, прошу, возьмите. Буду рад этому. Хосок смерил его оценивающим взглядом: ростом примерно 182, крепкого телосложения, на вид около 25 лет, аккуратная простая стрижка, вдумчивый взгляд и острый подбородок. В дополнение к внешности — он знает Шекспира и Хемингуэя. Вечер скучным не будет, потому что найден неплохой собеседник. О проблеме неравных браков и строгом классовом разграничении поболтать с сыном подполковника Асано вряд ли получится, но зато можно обсудить Керуака или послушать краткий пересказ любимой книги. — Вы читали «О всех созданиях — больших и малых» Джеймса Хэрриота? — Конечно, когда был подростком, — улыбнулся альфа. — Мечтал стать ветеринаром, но не сложилось. — Почему же? — Хосок замер с куклой в руках и приподнял уголки губ. — Решили пойти по стопам отца, как и подобает альфам из семей военных? — Нет. Осознал, что не смогу вытерпеть жестокости по отношению к животным после прочтения рассказа о родах коровы мистера Динсдейла. Нужно быть очень сильным человеком, чтобы терпеть людей, похожих на того дядюшку, и быть более, чем храбрым, чтобы делать искусственное дыхание новорожденному теленку. — Достаточно иметь веру, сэр. — А во что верите Вы? — В то, что каждый человек рожден для подвига. Будь то спасение теленка или человеческой души. И то и другое может казаться кому-то неприятным. — Если Ваша душа нуждается в спасении, я готов пойти на подвиг, господин Чон. Хосок промолчал, потому что такие смелые заявления вызывают у него рвотные позывы не меньше безупречно отпаренных пиджаков. Он еще раз прошелся вдоль стены и заметил на самом верху куклу в плаще со звездами и с пришитым к рукам Месяцем — словно кукла его держит в чаше из ладоней. Он так увлеченно восхищался ею, что не заметил капитана, который подошел к ним и буквально выдыхал пламя. — Выбрали? — спросил капитан, но омега решил, что вопрос задал Тацуя. — Да, сэр. Не могли бы Вы достать мне ту, что с Месяцем в руках? Японец кашлянул в кулак и кивнул в сторону Юнги. Хосок растерялся от неловкости положения, и, вспомнив, что Тацуя несколько раз «случайно» коснулся его спины, понял, что сейчас не лучшее время для покупки кукол. — Сэр Асано, верно? — уточнил Юнги недоброжелательным тоном. — Сын подполковника? — Да. — Настойчиво прошу Вас следить за своими руками. Не следует трогать сына полковника Чона, о мальчишке могут поползти нехорошие слухи, ведь ему еще нет 20. Иначе я вырву тебе эти руки и оставлю истекать кровью. Этот мальчишка — мой. — Прошу прощения, господин Чон, — японец склонил голову. — Не хотел нарушить Ваши личные границы. Не подумайте обо мне скверно, я всего лишь попытался скрасить Ваш вечер своим присутствием. Желаю хорошо провести время. Он убрался прочь, а Юнги достал омеге тряпичную куклу, выдернул из рук вторую и пошел рассчитаться. Нужно было отвлечься хоть на какие-то действия, чтобы не взорваться. Лапы этого мерзкого альфы касались лопаток, ровно там где у буревестника второе крыло. Там, куда Юнги целовал, пока омега сидел на его бедрах, выгибаясь и ухватившись за руль, от одних лишь поглаживаний кончиками пальцев скулил. Капитан повернулся к Хосоку, сжимая пакет, но на силуэте омеги из-за ярости сфокусироваться не смог. Мой… Мой. — Сэр Мин, я просто нашел собеседника на вечер, не более, — зашептал омега, держась изо всех сил, чтобы не вцепиться в смокинг. — Тацуя из вежливости предложил купить мне кукол. Поверьте, я не позволил бы ему большего даже мысленно. — Иди в уборную. Я приду туда через несколько минут. Лицо трогать не буду, только ягодицы. — Ремнем, сэр? — Ладонью, — прошипел альфа, сунув Хосоку пакет, и пошел за выпивкой. Их отсутствие заметил только Тэхен, которому стало скучно в компании отца, и он пошел на поиски брата и капитана, который нередко рассказывал интересные истории, но не встретил ни того, ни другого. Сначала омега заметил альфу, быстро идущего со стороны уборных к столу с выпивкой, затем появился брат, поправляющий на ходу волосы и следующий в том же направлении. Хосок не любитель крепкого алкоголя, но сейчас влил в себя грамм 50 виски, чем заставил старшего волноваться. Им нужно держать лицо перед гостями. — Хоби, что-то случилось? — он поставил бокал на стол и дернул виноград. — Ты снова нагрубил капитану? Почему он не в духе? Хосок затравленно взглянул на него и стиснул челюсти. — С чего ты взял, что я должен быть в курсе? Мне плевать на его настроение, на дух тем более. Он только что выбил из меня собственный. — Значит, показалось, — Тэхен закинул в рот виноград и причмокнул. — Скука тут смертная. Может, слиняем ненадолго? У меня травка есть. — Господи, Тэтрис, опять ты со своей травой? — младший взял тарелочку с тортом и принялся жадно уминать. — Если отец унюхает, почки отобьет. А если кто-то левый нас спалит — вообще пристрелит. Позор же. Тэхен отобрал у него тарелку и доел торт. — Сэр Пак нас прикроет. Жди здесь. Он скрылся в толпе и вернулся через минуту с широкой улыбкой на лице. — Я попросил его отвлечь родителей ненадолго, якобы мы хотим посмотреть на звезды с крыши, а они нам не позволят. — То есть мы пойдем курить на крышу? — скептически уточнил Хосок. — Ничего лучше и представить нельзя. Я в деле. На часах около 11 вечера, на улице так холодно, что двойняшкам пришлось жаться к друг другу, укутавшись в плед, нагло стыренный из гардеробной. Тэхен мастерски забил косяк и сделал первую затяжку, прокашлялся и затянулся еще раз. Хосок ни разу не спрашивал, где брат берет траву, но раз отец об этом не прознал за полтора года, значит, поставщик надежный. Здание, где проходил благотворительный вечер, невысокое, поэтому темное небесное полотно искажалось неонами близстоящих высоток. Однако, в этом Хосок тоже разглядел красоту. Он устремил взгляд на один из прожекторов и задался вопросом, на каком расстоянии свет от него рассеивается и достает ли до стратосферы. Пакет с куклами лежал рядом, и Хосок, опомнившись, достал куклу-пастуха и передал брату. Тот потрогал костюм, случайно прижег одну из шерстяных кудрей и улыбнулся. — Спасибо, Хоби. Ты вернул меня в то время, когда я бегал за дядюшкиными овцами, чтобы потрогать их шерсть. Сейчас мои пальцы вспомнили, какая она была мягкая и воздушная. Как вата. — Бедные животные носились от тебя с ревом, — засмеялся младший. — Глупые создания, не понимали, что объятия с тобой — это здорово. — Обычно ты ворчишь, когда я пристаю к тебе, — напомнил Тэхен, передавая самокрутку. Хосок крепко затянулся. — А я тоже глупое создание. Мне не нравятся объятия, но нравится, когда унизительно шлепают по заднице. Я осуждаю отца за то, что он изводит папу, но требую того же от капитана. Я не позволяю людям касаться своих рук, а капитану даю доступ к телу. Я скрываю себя за черным цветом, но ради капитана раздеваюсь. Я прошу его не облизывать мои лодыжки, но бьюсь головой об дверцу пассажирского, когда он это делает. Я не просто глупое создание, я — лицемер. Тэхен провел языком по пересохшим губам и положил голову младшему на плечо. Они сидели на самом краю крыши и болтали ногами, прямо как в детстве на валуне. Тогда они передавали друг другу ветку зацветшей вишни, обрывая лепестки, а сейчас делят косяк. Тогда они мечтали летать и быть свободными, сейчас чистят свои перышки и хотят покорить самую опасную высоту. Судьба знает, что их разлучать нельзя, поэтому лететь против ветра они будут вместе. Вытирать друг другу слезы, переплетать пальцы в замок и целовать сбитые костяшки.

***

Правда или действие? Правда, затем действие.

Во двор особняка заезжает гелендваген. Юнги обходит машину, заметно нервничая, и безрезультатно просит омег успокоиться. Тэхен хнычет на руках капитана, а Хосок идет за ними и шмыгает носом. Старший неудачно приземлился в пуантах на паркет и серьезно повредил пальцы, которые и без этого деформированы и периодически дают о себе знать. Теперь про балет придется ненадолго забыть, что для Тэхена сродни трауру. — Вы оба меня поражаете. Из дома сбегать не боитесь, а как царапину друг у друга замечаете, начинаете вопить. — Сэр, Вас никто не просил давать комментарии, — осек его Хосок и открыл входную дверь, подарив раздраженный взгляд. — Завтра под руль сядешь, птенчик, — еле слышно ответил Юнги через плечо. Они вошли в гостиную, где уже ожидали папа и сэр Пак, который впервые на памяти Хосока выглядел озабоченным, даже чересчур взволнованным. Альфа пренебрежительным взглядом прошелся по капитану и потребовал отдать омегу в его руки. — Господин Чон, принесите, пожалуйста, тазик теплой воды в комнату и полотенце. Остальных прошу не мешать. Тэхен вмиг успокоился в его руках, но начал икать. Если он продолжит лить слезы, то не получит сахарный леденец за храброе сердце, что еще хуже поврежденных конечностей. Чимин заботливо усадил омегу в кресло и снял обувь. Белые носки слегка пропитались кровью, и альфа поджал губы, снимая их подрагивающими руками. Он боялся причинить мальчишке дискомфорт. Приняв у родителя тазик с теплой водой, Чимин осторожно, наблюдая за реакцией Тэхена, опустил сначала одну ногу, потом вторую. Омега зашипел, но стойко вынес неприятную пульсацию и покалывание. — Сейчас я помою Вам ноги, затем осмотрю их. — Тогда мне стоит снять брюки, — оживился Тэхен и привстал, чтобы раздеться. — Господин, я не это имел в виду, — остановил его альфа, усаживая обратно. — Ваши стопы. Я осмотрю Ваши стопы. — Чимин, я подожду внизу, — предупредил Сокджин и тепло глянул на сына. — А ты, молодой человек, веди себя прилично. Руки альфы оказались нежными, и Тэхен еле держался, чтобы не начать хихикать от щекотки. Чимин сосредоточенно поглаживал пальцы его ног и ступни, смывая кровь, и несколько раз коснулся лодыжки. Омега подумал, что он спит, ведь сам сэр Пак сейчас моет ему ноги, хотя Тэхен вполне мог сделать это сам. — Больно? — спросил альфа, двигая пальцы по очереди. — А так? — Указательный и средний. Чимин повторил действия со второй ногой. — Тут большой. — На ощупь мне сложно определить перелом, нужно отвезти Вас на рентген, господин Чон. На некоторых пальцах лопнули ногти от удара, я наложу повязки. — Почему Вы постоянно обращаетесь ко мне формально? — обиженно спросил Тэхен. — Мне 20 только в следующем году. — Вы должны привыкать к уважительному обращению, — улыбнулся альфа. — К такому омеге, как Вы, нельзя обращаться иначе. Позвольте, я вытру Вам ноги? Дождавшись одобрительного кивка, Чимин отодвинул в сторону таз и присел на корточки, положив изящные ноги на свои колени. Он бы каждый вечер их омывал и целовал, позволь омега это делать. О большем и не думает, потому что существо перед ним хрупкое и недосягаемое, как небеса. Когда стопы стали достаточно сухими, альфа разочарованно вздохнул. — Я помогу Вам добраться до кровати и дам обезболивающее. Утром родители отвезут Вас на рентген, а там видно будет. И попросите папу сменить повязки перед сном, мазь оставлю. Тэхен молча потянулся к нему, заглядывая в глаза с какой-то грустью, и Чимин готов поклясться, что почти поплыл от этой детской невинности. Каждая встреча с омегой долгожданная и равно невыносимая, потому что тяжело находиться рядом с тем, кого 3 года страстно желаешь и искренне любишь, но не имеешь права признаться. Просить о поцелуе Чимин вовсе не смеет — омега его засмеет. Пак Чимин тот самый герой слезливого романа о невзаимной любви, больше походящей на слепую зависимость, когда в человеке не видишь абсолютно ни одного недостатка и готов петь оды о красоте. Три года назад он впервые посетил особняк, чтобы познакомиться с семьей Чон. Полковник нанял его в качестве семейного врача, потому что был озабочен здоровьем семьи, а Пак — человек проверенный. Тэхену было 16 лет, когда он, словно облако, спустился в гостиную в белом плюшевом костюмчике и забрал сердце мужчины с венами и артериями. Улыбался квадратиком и излучал нечто невиданное ранее. Белый комочек, вдохнувший в Чимина жизнь, подаривший второе дыхание, устроивший профилактику тромбоза. Омеге уже 19, он достиг возраста согласия и пьедестала в мыслях. Чимин несколько лет наблюдал, как Тэхен взрослеет, сочнеет и умнеет, убеждаясь каждую встречу, что влюблен безвозвратно. Неловкие прикосновения, румяные щеки от комплиментов — комплект для выживания в суровых условиях вне особняка семьи Чон. Пусть Чимин старомоден, но он уверен, что стал бы омеге достойным мужем, быть любовником он не согласен. — Задержитесь еще на пару минут, сэр, — попросил Тэхен, хватая альфу за запястье. Он сам не понял, почему позволил себе такую просьбу и почему так сжимает чужую руку, что может прочувствовать пульс. А пульс этот учащается. — Конечно. Что еще Вас беспокоит? Чимин присел на край кровати и потянулся поправить высветленную челку, но почему-то спустился к лицу и провел большим пальцем по скуле, устремив взгляд на покусанные губы. Доля секунды на осознание, и он одергивает себя, испуганно глядя на Тэхена. — Простите мне эту бестактность, господин Чон. Прошу, не подумайте ничего плохого, — виновато затараторил он. — Ваши волосы, они немного потрепались, и я хотел лишь поправить. — Сэр Пак. — Я понимаю, как это выглядит со стороны, но уверяю Вас, у меня нет никаких извращенных мыслей, — он поднялся и нервно стал складывать медицинские принадлежности в кейс. — Думаю, мне стоит уйти. Завтра я позвоню господину Чону и справлюсь о Вашем здоровье. Прошу меня извинить, я тороплюсь — дома ждут. Его привел в чувства звук разбитого стекла. Он обернулся и увидел рядом с кроватью осколки стакана, который Тэхен специально снес с тумбы. Да только звук этот принадлежал разбитому сердцу. Омега прикусил до крови нижнюю губу, мысленно уговаривая себя не разрыдаться прямо сейчас, но непрошенные слезы уже стекали по щекам, встречаясь на подбородке. — Вас ждут дома, сэр? — предательски дрожащим голосом. — Да. Ждут. — Что ж, — Тэхен встал с кровати, постанывая от боли и игнорируя просьбы вернуться в исходное положение, и подошел к альфе почти вплотную. — Вы забыли дать мне обезболивающее. Чимин судорожно порылся в кейсе и достал таблетки. Омега взглянул на них и подавленно улыбнулся. Момент, и он уже смеется сквозь рыдания. — Вы действительно считаете, что сердце можно успокоить таблетками? — Простите? — Вы невозможно глупы, сэр! — надрывисто вскрикнул Тэхен и вытер подбородок тыльной стороной ладони. — Неужели Вы на протяжении стольких лет не замечали мое к Вам отношение?! Чимин поставил кейс на пол. К горлу подошел ком, и он старательно попытался его проглотить, глядя на чужие слезы, которые микроинфарктами отражаются в нем самом. — Объяснитесь, господин. Омега стянул с себя белоснежный свитер, и мужчина прикрыл глаза не в силах вынести ослепительности молодого и неопытного тела. — Посмотрите на меня, — взмолился Тэхен, прижимаясь к мощной груди, которая вздымается от его голоса и прикосновений. — Сэр, я люблю Вас уже три года. Все это время я никому не позволял трогать и ласкать себя, храня тело только для Вас. И если мне суждено жить дальше с разрывом сердца, то прошу, умерьте эту боль хоть немного, — он перевел руки альфы к себе на талию. — Пусть для Вас я буду очередным, но сделайте мне одолжение — будьте у меня первым. — Господин Чон, Ваши просьбы для меня — закон, но эту я не посмею исполнить. Внутри альфы борются две яростные силы: одна тянется к телу любимого омеги, а вторая не позволяет надругаться над ним в таких обстоятельствах. Признание бьет под дых, а готовность отдаться вот так, здесь, претерпевая боль, заставляют любить еще крепче, потому что эта жертва равна подвигу. — Неужели я настолько непривлекателен? — на грани нервного срыва. — Неужели все Ваши ухаживания лишь банальная вежливость? Похрамывая, Тэхен дошел до прикроватной тумбы и открыл нижний ящик. — Я не люблю шоколад, не люблю карамель и сахар. Но Ваши витаминные леденцы — единственное, что я готов есть сколько угодно, но берегу их, как последний идиот. Боюсь, что однажды Вы перестанете мне их носить. Он выгреб леденцы и швырнул терапевту под ноги. — Можете их забрать, сэр. И прошу Вас больше не появляться в нашем доме. Хоть это Вы сможете для меня сделать? Чимину показалось, что он оглох после услышанного. Он с трудом, но все же проглотил несчастный ком и снял пиджак, тут же швыряя его на кресло. Если после того, что он сделает, его в этом доме не будут ждать, то хотя бы воспоминания будут сладкими. В несколько шагов он приблизился к рыдающему омеге и впился в губы с животной охотой. Омега окольцевал его шею и был подхвачен под бедра, и усажен на талию. Три года они ждали этого дня. Три года изводили себя мыслями о том, что этому не сбыться, но не переставали любить и желать. Одна неосторожно вылетевшая фраза подтолкнула их на первый шаг, и вот они голодно друг друга целуют, врываются в рот языком и стонут от удовольствия быть так близко. Пошло трогают, облизывают и покусывают в нетерпении показать, каким взаимным между ними является этот шаг. — Зачем же ты прогоняешь меня, Тэхен? — зашептал Чимин и рыкнул, когда омега царапнул его плечо. — Как ты мог подумать, что не привлекаешь меня, когда я даже взгляд от тебя отвести не могу? Омега отпрянул и посмотрел в его лицо с немым вопросом. — Я с первой встречи тебя в своих объятиях представлял, — глубоко целует. — От мыслей, что ты другому достанешься, на стены лез и выл. От любви к тебе с ума сходил, все пекарни в округе обошел, но нигде похожего запаха нет. Я люблю тебя, слышишь? — он уложил омегу на кровать и навис сверху. — Люблю так сильно, что, кажется, это переросло в болезнь. Я никогда не вылечусь, ты во мне хронически. Спустился ниже и обвел языком сосок, лаская пальцами второй. Тэхен издал тихий стон и прикрыл глаза. Омега и представить не мог, что крылья вырастают от горячего мокрого языка и интимных ласк. Руки сами потянулись к широким плечам и требовательно начали стаскивать рубашку. Чимин не позволил ему этого сделать и расстегнул рубашку сам, обнажая подкаченное тело и позволяя себя потрогать. Теперь микроинфаркты он получает умышленно. Альфа понимает, что в любую минуту к ним могут зайти, но молит всех богов дать хотя бы жалкую горсть времени, чтобы довести Тэхена до исступления. Он снял с него брюки и запустил руку под белье, обхватывая член. Омега дышать перестал, выгнулся в спине и замер в попытках подавить желание громко вскрикнуть. Чужой палец поглаживает головку и слегка давит, и это подкожно, внутривенно расползается. Тэхен толкается в кулак и поскуливает, пока язык мужчины бесстыдно трахает его рот. — Сэр, прошу Вас, — разорвав поцелуй, зашептал. — Скажите мне еще раз, что любите. И тут же вжался в подушку под хлюпающие снизу звуки. Чимин уже устроился между ног, лишив белья, и толкает в него два пальца равномерно и без остановки, тяжело дышит, опаляя алые от возбуждения щеки и вновь признается: — Я тебя люблю. Расстегивает свои брюки и медленно входит. Мычит в поцелуй, аккуратно двигаясь, позволяет привыкнуть и врывается на всю длину с характерным шлепком. Утопает в мальчишке. Растворяется, как в кислоте. Тихо стонет вместе с ним. Разрешает оставить кровоподтеки на ключицах. Размашисто трахает и хрипит: — Произнеси мое имя. Слышит с придыханием «Чимин» и кончает омеге на живот, в своей ладони чувствует вязкость, а в душе долгожданный покой. Тэхен дрожит и всхлипывает, носом зарывается ему в шею. А Чимин себя мысленно по лицу лупит за то, что посмел всему этому случиться. Ведь он не ровня омеге, далеко не ровня. Они летают на разной высоте, и эта слабость им еще аукнется не единожды, но альфа все равно успокаивающе покрывает влажное от слез и пота лицо поцелуями и шепчет, как хорошо ему было. — Тэхен, — сипло позвал он, поднимаясь с постели и застегивая брюки. — Мне неприятно об этом говорить, но нам пока стоит держать все в секрете. Омега приподнялся в локтях и нахмурился. — Это выглядит отвратительно, знаю. Но обещаю, кнопка, мы с тобой обсудим это позже, потому что я должен подумать. — О чем? — Как объяснить твоему отцу, что я смогу стать достойным тебя человеком. Альфа скрылся в ванной, чтобы привести себя в порядок, и вернулся с влажным полотенцем, принимаясь убирать с Тэхена свои следы. Он не услышал, что омега ответил: «Вы уже достойны». Голова забита совершенно другим: нужно найти причину, по которой Тэхен должен быть с ним, а не с сыном какого-нибудь военачальника, и убедить родителей омеги в искренности намерений. Теперь нельзя прятаться в песке. — Кто ждет Вас дома? — тихо спросил мальчишка, обрамляя лицо врача ладонями. — Если Вы любите меня, оставьте этого омегу. Меня Вам будет достаточно. Папа научил меня готовить, я всегда помогаю ему по дому, я не белоручка. — Так вот в чем дело, — усмехнулся Чимин и щелкнул его по носу. — У меня никого нет, кнопка. Я ухаживаю за своим пожилым дядей. Он растил меня, как родного сына, поэтому я всегда тороплюсь домой. Позволишь одеть тебя в свежее? — Конечно, сэр. Не каждый мужчина будет стремиться одеть после того, как раздел. Когда Хосок зашел в комнату, ему показалось, что он внутри ледника, потому что из открытого настежь окна врывался ночной холод. Брат сидел в белом плюшевом костюмчике на кровати и читал «Финансиста», историю о Фрэнке Каупервуде, который стремился добиться всевозможных высот и влияния, но рухнул на землю с позором, оставшись ни с чем. Хосок подумал, что выбор довольно странный. Учитывая, что несколько часов назад старший отдался семейному терапевту, брать книгу с лихо закрученным сюжетом на 500 страниц — отвага. Чон Тэхен не думал, что обретет крылья раньше, чем брат. Не думал, что взлетит так высоко, к самим звездам. А падать всегда больно. Однако, Фрэнк Каупервуд сказал: «Не может же падение длиться без конца!».

🌊🌊🌊

Хосок раскатал на полу кусок пленки и достал землю. Листок, оторванный от Секстанта, дал корешки, и мальчишка решил его посадить. Эта фиалка с черными цветками-звездами для него особенная, он подарит ее капитану. Пришлось порыться у отца в кабинете, чтобы выяснить адрес проживания, и подговорить Тэхена смыться из дома поздно вечером. Хосок не испытывает к мужчине высоких чувств, но испытывает привязанность, потому что потребность быть униженным, прирученным и хорошенько обласканным капитан удовлетворял. О ревности альфы на грани всепоглощающей ярости мальчишка не задумывался, ему в самом деле плевать на чужие чувства, а на своих он внимания не акцентирует. Тэхен сидел рядом с «Финансистом» в руках и делал вид, что сосредоточенность брата не вызывает у него интереса. Дочитав до конца главы, он убрал книгу в сторону и подсел ближе, помогая пересыпать землю. Через минуту помощь перешла в намеренное пачканье землей и щекотку, и двойняшки завалились на пленку с отдышкой. — А почему горшок похож на кусок асфальта? — спросил Тэхен, уставившись в потолок. — У остальных фиалок другие. — Потому что детеныш Секстанта будет жить не здесь. — А где? — удивился старший и его грязные руки зависли в воздухе. Контраст чистого потолка и листовой земли. Красиво. — У сэра Мина. — Это к нему мы вечером собрались? Ничего объяснить не хочешь, Хоби? — Считай, что это компенсация за то, что я его изводил, — ответил брат, поднявшись, и полил цветок из черной металлической лейки. На самом деле этот подарок несет в себе гораздо большее значение. Если бы Хосок хотел извиниться, он бы извинился, если бы хотел поблагодарить за вязаный шарф, он бы поблагодарил. Цветы являются отражением души, и мальчишка верит, что его душа имеет различные оттенки — от кровавой Кассиопеи до Персея цвета индиго. Но выбрал черный Секстант, потому что черный — любимый цвет, он не траурный, а насыщенный и загадочный. В этот момент Хосок не подозревал, что можно возненавидеть то, что любишь. Что можно пожалеть о том, что делишься кусочком себя. Что открывая человеку многогранность внутреннего мира, рискуешь лишиться крыльев, которые так берег. Ночной Пусан размазывается в окне такси. Хосок прилип лбом к стеклу, держа в руках горшок с фиалкой и небольшую коробку. Волнение продирало до костей, он представил, как отреагирует капитан, как в знак благодарности оставит засос на верхних позвонках, как посадит напротив и будет жадно испепелять, трогая себя, и ладони начали потеть. Раньше подарки дарились лишь брату и папе, отцу постольку-поскольку. Придавать чему-то колоссальное значение было в стиле Хосока, поэтому брат, сидящий рядом, с подозрением рассматривал его профиль, подмечая полную отрешенность. — Подожди меня в супермаркете через дорогу, — не глядя, попросил Хосок. — Я быстро. Он зашел во двор новостройки и ненадолго замялся — ему некомфортно здесь. Почувствовав постороннего, Хосок обернулся, но кроме пустоты и тишины ничего не обнаружил. Лопатки горят, а тело покалывает неопределенной природы страх. Судьба стояла точно позади и уже не улыбалась. Она знала, что произойдет неизбежное. Подошла к ребенку и погладила по щеке, которую скоро обожгут, провела кончиками пальцев по губам, которые разобьют, и положила ладонь на сердце. Это лишь начало. Он тебя так просто не отпустит. Предай его хоть дважды, он не простит, но держать при себе будет. Хосок сглотнул и пошел вглубь двора. По козырькам начал постукивать дождь вперемешку со снегом, мальчишка поежился и остановился под фонарем, который освещал вход в подъезд. Проследил, как красиво снежинки и капли играют со светом, и замер, переводя взгляд на лобовое стекло машины, в которой двое предавались плотским утехам на пассажирском. Он бы мог списать все на совпадение, на схожесть со спины, но он знал эти волосы, собранные в хвост, знал о привычке душить ремнем безопасности, знал единственного в своем мире человека, который любит покусывать щеки. Его капитан бесстыдно драл другого. Неуверенный шаг, и прикосновения мужчины ненавистны. Еще один шаг, и смола в чужих глазах сменяется пламенем, которое опаляет ресницы до неприятного жжения слизистой. Шаг, и из лопаток сочится кровь, потому что его обманули — никто не срезал крылья, их вырвали безжалостно, оставляя сухожилия свисать безобразными лоскутами. Хосок стоял с фиалкой и коробкой в руках и безотрывно смотрел. Одежда промокла до такой степени, что заметно потяжелела, отчего его плечи выглядели тоскливо. На самом деле — уродливо. С высветленных волос на лицо, искаженное болью, спасительно капало, скрывая позорные слезы. Он принес капитану любимую фиалку с черными цветками-звездами, хотел поделиться кусочком себя, но давится собственным сердцем. Изо рта вырывается всхлип. Он наблюдает эту мерзость не в силах себя подобрать и увести подальше, пригвождает, хоронит здесь же, «прекратите» шепчет, умоляет. — Господи, Юнги, на нас смотрят, — запаниковал Джинен и похлопал альфу по плечу. — Я же говорил, что трахаться в тачке — плохая идея. Юнги повернул голову и тут же выскочил из машины. Застегивает нервно джинсы, хватает с заднего сиденья джемпер и куртку, замечает, что у мальчишки нет ни шарфа, ни шапки, и бежит к водительскому. Джинен непонимающе наблюдает за ним, одеваясь, но ничего не спрашивает, потому что улавливает в настроении альфы злость. — Ты же простудишься, — рявкнул Юнги, накидывая на омегу свои куртку и шарф. — Ночь на улице, какого хрена ты один шляешься?! — Вас только это сейчас волнует, сэр?! — с надрывом и заиканием. Альфа обернулся к машине и прикрыл глаза. Его птенчик все видел, видел, как он берет другого, видел украшенное экстазом лицо любовника, как раскачивается машина, и глухо слышал стоны. Он потер лицо ладонями и схватил Хосока за плечи, хочет что-нибудь сказать, но голосовые связки повреждены стыдом и виной, поэтому он рисует глубокое сожаление на дне смоляных глаз. Переводит взгляд ниже и видит в руках у мальчишки коробку и горшок с каким-то растением, прикрытый прозрачным пакетом. От этого тошнота подступила к горлу, потому что не могло все так случиться именно сегодня. Юнги многое пережил, видел людские страдания и горе, хоронил сослуживцев и друзей, но не знал, как выглядит ребенок, которого предали. Которого предал он сам. И до этого момента даже не задумывался, что встречи с Джиненом — измена, но Хосок плачет так горько-солено, что во рту скапливается слюна. Омега смотрит со вселенской обидой, и если он сейчас спросит, за что Юнги так с ним поступил, альфа разобьет коленные чашечки, падая перед ним и хватая за подол куртки, чтобы удержать. Потому что нельзя потерять, нельзя отдать другому. Нельзя. — Птенчик, прости, — шепчет альфа, поглаживая мокрые щеки. — Прости, что увидел все это. Прости, что увидел. Хосок делает шаг назад, чтобы обозначить дистанцию, и идет к подъезду. Хрупкий мир вновь серое месиво, где он и его капитан тоже стали людьми без лиц. Где подаркам придается колоссальное значение, а вот собственным чувствам — нет. Внезапно мальчишка вспомнил, чем завершилась история Энниса Дель Мара и Джека Твиста, и размышления подтолкнули его к смелому поступку. Пока лифт поднимался на 11 этаж, Хосок успокоился и заледенел, дыхание стало ровным, а во взгляд вернулась надменность. Юнги держал его за локоть, словно боялся, что он убежит, и это смешно, потому что от объяснений убегают слабаки. А Хосок не слабый, он особенный. Обособленный. — Знаете, я никогда не задумывался над тем, что мне нравятся сексуальные извращения, — омега прошел в кухню и поставил фиалку на подоконник. — До встречи с Вами я вообще о сексе не размышлял. Давно Вы спите с тем омегой? Он положил коробку на стол и присел на табурет, устремив взгляд на альфу. Тот стоял в дверном проеме потерянный и промокший: пряди волос выбились из хвоста, джемпер надет этикеткой наружу, руки охватил легкий тремор. А с куртки, которую он дал Хосоку, раздражающе капает на линолеум. — Давно. Тебя и близко на горизонте не было. Хосок повернулся к кухонному гарнитуру и заметил пачку сигарет на микроволновке. Щелкнул чайник, дернул себе одну и приоткрыл окно. Юнги передал ему зажигалку. — Получается, сначала Вы были с ним, а потом ласкали этими руками меня, — не вопрос, а утверждение. — Когда я взял чужой шарф, Вы дважды ударили. Отхлестали по заднице в уборной за то, что я говорил с посторонним, а потом дрочили, рассматривая следы от своих ладоней, и кончили мне в рот, — мальчишка выдохнул дым через нос и посмотрел на альфу тем самым взглядом. — Да Вы ничтожество, капитан. В первую встречу Мин Юнги хотел поставить омегу на колени и заставить слезно просить прощения за дерзость. Сейчас Мин Юнги хочет никогда не ощущать перекатывающиеся по позвоночнику остроугольные звезды, которыми Хосок его пытает. Альфа забрал сигарету и крепко затянулся. — Я не обязан ждать, пока ты решишься раздвинуть ноги. Я говорил тебе, что мне мало твоего рта. Ты что же, — он подцепил пальцами подбородок омеги и надавил на нижнюю губу большим. — Думал, я благородный? — Нет, — улыбнулся Хосок. — Вы извращенец, сэр. Только извращенцы будут возбуждаться при виде моего тела. — Да какая разница, как ты выглядишь? — капитан заткнул его сигаретой и приблизился к уху. — У меня член колом стоит, когда я тебя вижу. Когда не вижу, тоже стоит, я даже не помню, чтобы столько дрочил в подростковом возрасте. Внешность не важна, птенчик. Хосок потерся щекой о его щетину и впервые позволил губам коснуться грубоватой кожи. Вкусно. Юнги зажал сигарету зубами и стащил с него верхнюю одежду, забираясь холодной ладонью под свитер и ласково поглаживая поясницу. Омега вжался в него и еле слышно застонал, мягко, не опошляя момент. Из дома напротив наверняка видно, что происходит в небольшой кухне однушки. — Вы смотрели фильм «Горбатая гора»? — спросил Хосок, и капитан отрицательно помотал головой. — В нем показана история любви двух ковбоев. Но мне кажется, что эта история не о любви, а о том, как бывает сложно принять себя, свое тело и свою сущность от рождения. Как важно быть вовремя честным, чтобы не пришлось жалеть об упущенном. Я хочу Вас безумно, и для меня это нормально, а для Вас вряд ли. Ведь по природе альфа не может спать с альфой. Юнги отстранился и свел брови. Ноздри стали раздуваться. Окурок полетел в окно. — Повтори. — Я альфа, сэр. — Врешь, — зашипел капитан. — Врешь, дрянь. — Хоть раз Вы видели, чтобы пассажирское оставалось мокрым после наших встреч? Хоть раз Вы чувствовали в моем запахе нотки возбуждения, присущие лишь омегам? Вы чувствовали мои феромоны, которые я не умею контролировать. Феромоны, которые альфы выпускают, когда хотят обладать. От последних слов у Юнги раскромсало затылок, будто по нему ударили обухом топора. Он схватил мальчишку за волосы и приложил лицом об холодильник. Кровь хлынула из носа, но мужчина это проигнорировал и с кулака зарядил по челюсти. Хосок перевалился через табурет и почувствовал во рту привкус железа. На линолеуме стали появляться насыщенно красные пятна с пугающей скоростью, мальчишка интуитивно коснулся губы и понял, что крайний удар пришелся по ней. Он ползет в коридор и стонет от боли, слезы размывают видимость, и приходится их вытирать перепачканными руками. Позади слышится яростное дыхание, и Хосок осознает, что это еще не все, но не смеет даже заикнуться, чтобы его отпустили. Юнги схватил его за щиколотки и потащил в комнату, проклиная и поливая оскорблениями, швырнул на кровать и начал душить, обвиняя в использовании ради собственного удовлетворения. И все это заслуженно кроме одного — Хосок никого не использовал, а удовлетворялись оба. Мальчишка лежит хрипящей тушей под ним, подобно той самой дичи, глотает собственную кровь, лупит, куда придется, но Юнги все равно, его не останавливает даже запах страха. Он сдавливает тонкую шею до тех пор, пока тело под ним не перестает противиться. И только в этот момент до него доходит, что он море, которое топит птенца-буревестника. — Черт, — он сорвался в кухню и схватил графин с водой. Вылил альфенку на голову и привел в чувства. Хосок кашляет, жадно хватает воздух, мечется по постели в истерике, и успокаивается, только когда капитан крепко его обнимает и касается губами макушки. Юнги своих действий опасается, у него сердце бешено колотится от адреналиновой встряски, пока в руках колотится от ужаса маленькое существо, пробудившее в нем демонов. Двое неспящих в однушке на окраине, где одному не место, а для второго дом. Чайник давно вскипел, телефоны обоих хранят в памяти пропущенные, а они молчат, преданные друг другом, и стеклянно смотрят перед собой, потому что сказать больше нечего. Юнги пытается остановить кровотечение рукавом джемпера, а Хосок послушно не двигается и мысленно цитирует Шекспира: «Тогда лишь двое тайну соблюдают, когда один из них её не знает». Он понимает, что из этих нездоровых и грязных отношений выбираться будет, оставляя порезы. Расправить крылья и взлететь, чтоб не достали, уже не выйдет — совместными с капитаном усилиями он стал птенцом-инвалидом. Успокоившись окончательно, Хосок поднялся и прошел в кухню. Настенные часы громко тикали, напоминая об изначальной цели визита. Он попил воды из-под крана и, взяв зажигалку, открыл подсохшую коробку, в которой лежал кусок торта. Из кармана куртки он достал свечку, вставил ее в торт трясущимися руками и зажег с третьей попытки. — С днем рождения, сэр, — тихо поздравил он вошедшего Юнги и указал на цветок. — Фиалки неприхотливые, просто вовремя поливайте. Надел куртку, намотал чужой шарф и двинулся в прихожую. — Хосок… Мальчишка застыл у двери, положив ладонь на ручку. — Помнишь, ты спрашивал, бросил ли маленький Лид курить? — Юнги сглотнул и облизал губы. — Он бросил. Потому что курение — не зависимость, а вредная привычка. Дверь тихо закрылась, и альфа рухнул на табурет, гипнотизируя таящую свечу. Он жевал торт и думал, что именно вредные привычки вызывают зависимость. Привычка выпивать по вечерам переросла в алкоголизм, баловство с курением вылилось в пачку за день, а от встреч с Хосоком отказаться и отвыкнуть будет тяжелее, чем слезть с наркоты. Во рту остаток торта, но Юнги ощущает на зубах кисловатые зерна граната, сок от которых никогда не утолял его жажду. Мин Юнги соврал самому себе. Маленький Лид никогда не сможет бросить.