birdie.

Свое чужое.

На проигрывателе крутится пластинка The Killers — у Чонгука хороший музыкальный вкус, но отвратительный характер. Он смотрит куда-то перед собой, и муж надеется, что он думает, но альфа решение уже принял и ему не важно мнение членов семьи, как и всегда. Сигарета тлеет и еле слышно потрескивает, когда фильтр касается губ, которые омега не грел долгое время. Поцелуи Сокджину не нужны — он перестал вкладывать в них смысл, как и в те самые слова, которые Чонгук произнес за всю их совместную жизнь лишь трижды: когда ползал на коленях, в день свадьбы и когда ползал на коленях. Возможно, были еще моменты, но Сокджин этого не помнит. Альфа привык признаваться в любви поцелуями и глазами: легкий поцелуй в щеку сутра или пропитанный обожанием взгляд, когда омега крутится у зеркала в костюме винного цвета. Находясь на расстоянии в несколько шагов, они находятся на расстоянии с пропасть — один упал, другой столкнул. Очередное утро началось со скандала из-за желания альфы отправить детей доучиваться в интернат. Сокджин отказывался даже дышать в сторону этого разговора, потому что остаться на несколько месяцев без детей — пытка. Такая же невыносимая, как и для детей остаться без папы. Оставить папу один на один с отцом. Интернат находится за городом и является частным, альфы и омеги учатся отдельно, на территории действует комендантский час, посещение разрешено только по воскресеньям. Двойняшки отправятся из одной тюрьмы в другую, но больше всего папино сердце изнывало за младшего сына, которого точно сделают изгоем. — Чонгук, переводить детей в другую школу, когда осталось 4 месяца до окончания, глупо, — не сдавался Сокджин, стоя у панорамного окна с бокалом вина в руке. — Для них это будет огромным стрессом, придется учиться и жить раздельно. Хочешь пожертвовать их комфортом, чтобы потешить самолюбие? Что им даст этот аттестат? — Будущее, милый, этот аттестат даст им будущее. Двери любого университета откроются для них с красной ковровой дорожкой, — альфа провел языком по зубам. — А побыть недолго порознь им полезно. Может, отвыкнут за руку везде ходить и задницы друг другу наглаживать. Люди уже косо смотрят. — Тебе мало того, что Хосок подрался с какими-то уродами? Отправить его в интернат равно, что отправить на скотобойню. Так еще и брата лишить… Чонгук сидел на диване с сигаретой между указательным и средним и ласкал взглядом спину мужа. Случившееся накануне его заботило едва ли, потому что «подрался» и «избили» — понятия разные. Будь у сына хотя бы костяшки содраны, он бы ощутил каплю гордости, но, очевидно, Хосок даже отпор не дал. Затянувшись еще раз, Чонгук потушил сигарету в массивной пепельнице и подошел к омеге. — Смысл так упрямиться, если я уже принял решение? — тихо произнес он, обнимая Сокджина за талию и зарываясь носом в волосы. — Будем забирать их домой на выходные. Я договорюсь, чтобы их отпускали в субботу после занятий. Омега ушел от объятий и направился в кухню-столовую за еще одной порцией полусухого. — Объясни, Чонгук, зачем тебе нужна семья, если меня ты не ставишь ни во что, а детей хочешь сослать в какой-то псевдо-престижный интернат? — спросил Сокджин, наливая вино. — Почему бы не жить одному в таком случае? Альфа присел за барную стойку и выхватил у него бутылку, пролив немного на каменную столешницу. — Тебе не кажется, что попахивает алкоголизмом? — А тебе не кажется, что ты уходишь от ответа? Несколько секунд они смотрят друг другу в глаза: Чонгук в пустые, Сокджин в любящие. Оба знают, что все началось уже давно, но продолжают эгоистично играть в семью ради детей, отвечают вопросом на вопрос, потому что обмусоливать больше нечего. Альфа не принимает того факта, что людям случается расставаться даже полюбовно, ведь бывает так, что любовь есть, а смысла нет. Держит мужа рядом с собой уговорами, обещаниями, часть которых не выполнил до сих пор, и дежурным «кому ты нужен в 44 года». Сокджин каждый раз думает, что больнее уже не будет, а Чонгук каждый раз доказывает обратное. Омега первым отвел взгляд и принялся рыться в ящиках. Достал тонкую папку и кинул перед мужем. — Я подал на развод через суд. Чонгук сглотнул горьковатую слюну и почувствовал, как в груди защемило с треском. Он открыл папку, изучил документы и облокотился на столешницу, роняя лицо в ладони. Сложно поверить, что омега отважился на такой отчаянный шаг, но сложнее унять боль в районе пищевода от того, что Сокджин сделал это вот так, без предупреждения. Нанял юристов, обошел все необходимые инстанции, а Чонгука просто поставил перед фактом, что заседание суда через неделю. — Можешь не приходить, нас все равно разведут, даже если ты будешь не согласен, — с ноткой прохлады сообщил омега, собирая бумаги в папку. — Детей оставят со мной, поэтому ни в какой интернат ты их не отправишь. Я пытался найти с тобой общий язык, но ты упорно отказываешься. — Заткнись! — альфа ударил кулаком по стойке, и муж вздрогнул. — Ни один суд не разведет нас без моего согласия! Должна быть веская причина, чтобы мое мнение не учитывалось! — Есть такая причина, — оскалился Сокджин. — По закону согласие мужа не требуется, если на развод подает беременный омега. От услышанного Чонгук соскочил со стула и пошатнулся. В 44 года его муж носит под сердцем их третьего ребенка, но воспитывать его с ним не желает. Уходит, оставляет, бросает, забирает детей, забирает себя, отнимает всю жизнь и перечеркивает 22 года их отношений, 20 лет брака. Раньше казалось, что 20 лет — вечность вместе, а теперь ничтожная малость. Чонгук не насытился. — Милый, прошу, давай обсудим это. Забери заявление, дети останутся дома, клянусь, — с видом побитой дворняги застонал альфа. — Если ты хочешь жить отдельно, я перееду в квартиру, купленную твиксятам, а вы останетесь здесь. Буду приезжать, когда позволишь. Господи, Сокджин, не поступай так, умоляю. И он говорит это честно, а не с целью одурачить. Потому что воздух без любимого омеги отравлен, потому что обжегся до волдырей на коже, потому что любит страстно и готов сейчас, в эту самую минуту, упасть на колени и ползать-ползать-ползать. Как 20 лет назад, как 14 лет назад, как 6 лет назад. Но глаза напротив больше не горят. И Чонгук это видит, понимает, что муж от него слишком далеко. И снова боль накатывает, альфа чешет нос, трет покрасневшие глаза и тяжело дышит. — Я люблю тебя, — он вынул козырь из рукава, но должной реакции не добился. — Скажи хоть что-нибудь, котенок. Не молчи так громко. — Ничего из того, что ты хочешь услышать, я не скажу, Чонгук, — уверенно и резко начал омега. — Ты думал, что я никуда от тебя не денусь в зрелом возрасте, кичился тем, что я рядом даже без метки, но ты не думал, что от нехватки элементарной нежности я увядаю в этих стенах. Не думал, что наказывая детей, наказываешь и меня. Не думал, что твое рвение к повышению по службе, безупречной репутации и авторитету причиняет нам с детьми неудобства, — он сморгнул подступившие слезы и посмотрел мужу в глаза. — Я устал, Чонгук. Так бывает. — Разлюбил? — спросил альфа, сжимая пальцы в кулак. Сокджин усмехнулся. — Я бы смог ответить «нет», но даже не помню, когда последний раз признавался тебе в любви. За 20 лет можно успеть многое, не только жениться, завести детей, переехать и дослужиться до полковника. Можно исколесить весь мир, получить 4 высших, отстроить город. Но Чонгук даже вовремя сказать, что любит, не смог, не говоря о том, что порой любовь нужно показывать. Не каждый человек способен понять, какой смысл ты вкладываешь в привычный стакан свежевыжатого сока по утрам, в порезанный стейк или просьбу не класть в блюдо шпинат. Люди говорят на разных языках любви, и для того, чтобы понимать друг друга, нужно уметь переводить. — Доброе утро, — вошел в кухню Тэхен и похромал к холодильнику. — Папуль, давай фруктовый салат сделаем? Хоби захотел банан и грушу с йогуртом. Он повернулся к родителям и напрягся. — Что-то случилось? Вы чего такие мрачные? Сокджин убрал папку в ящик и вымученно улыбнулся, чтобы следом соврать. — Все хорошо, Твикс. Может, еще оладьи испечем? Я сварил абрикосовое варенье вчера. Чонгук вышел на террасу покурить, бегло окинул еще не проснувшийся после зимы сад и усмехнулся — он живет в многолетней мерзлоте. Там, где не слышно аромата цветов; там, где под слоем почвы лед; там, где не растут фрукты. Там, где нет гранатов. Альфа недолго постоял, втягивая свежий воздух, и вернулся в кухню, куда на завтрак спустился и Хосок, синяки на шее которого вызывали больше вопросов, чем распухшая губа. Взял разделочную доску и нож и принялся нарезать грушу, пока муж готовил кофе на четверых. Двойняшки топтались рядом, то помогая нарезать остальное, то проверяя, не пригорели ли оладьи. И вроде все, как обычно, но только теперь Чонгук знает, что эта идиллия лишь притворство. Своя чужая семья, где каждый играет определенную роль, спектакль без зрителей, представление для самих себя. За столом стояла неловкая тишина: никто не говорил о планах на выходные, дети не рассказывали об успеваемости, а родители и не спрашивали. Отец вовсе глаз на сыновей не поднимал, лишь украдкой поглядывал на их папу и черпал варенье столовой ложкой. Перед смертью не надышишься, перед разводом не наешься. Сокджин вышел из-за стола первым, потому что почувствовал недомогание, и поднялся в спальню. Волнение за любимого омегу просилось наружу вместе с оладьями, поэтому Чонгук швырнул на стол салфетку, скрипнул стулом и пошел к нему. — В чем дело? — строго спросил он, прикрывая дверь в комнату. — У тебя что-то болит? Мне позвонить Чимину? — Открой, пожалуйста, окно. Душно. Задыхаюсь, когда ты рядом. Альфа внимательно оглядел свернувшегося в комочек мужа и открыл окно. После двойняшек Сокджин дважды пережил выкидыш, и, учитывая возраст, есть риск, что и сейчас может случиться подобное, чего Чонгук не переживет, ведь его омега будет страдать. Он накинул на него теплый плед и начал рыться в шкафу. Достал свой любимый свитер, который муж подарил без повода примерно полгода назад, и положил рядом. Сокджин сквозь дрему принюхался и подтянул свитер к себе, подкладывая под щеку. — Спасибо, — прошептал он и облегченно выдохнул. Чонгук взял с тумбы тот самый приключенческий роман, который читает перед сном, и сел в кресло у кровати, закинув на нее ноги. Провалиться в вымышленный мир удавалось с трудом, он то и дело подглядывал за Сокджином исподлобья, чтобы понимать его состояние. Лицо омеги выглядело спокойным, пухлые губы слегка побледнели, но альфа помнит, что каждая беременность сопровождалась у мужа анемией. Внезапно появившуюся тягу к красному вину он скидывал на регулярные ссоры, а не на смену вкусовых предпочтений. Размышляя об этом, он осознал, насколько слеп и невнимателен: по ночам Сокджин тихонько уходил из спальни, чтобы поесть, а не потому что Чонгук храпит и мешает спать, но альфа придерживался последнего, хотя ощущал запах яблочного сока и овсяного печенья. Иногда брусничного чая и двойняшек. Чонгук так зациклен на своих чувствах к мужу, что перестал замечать его самого, думая лишь о силе любви и привязанности. Смел поднимать руку, потому что считал резкие слова омеги неуважением к этой силе. Сейчас Сокджин мирно спит на его свитере, обнимая живот, но альфа даже не тянется погладить, коснуться своего ребенка через нежную кожу. Он думает, как убедить мужа не разводиться, ведь это также пошатнет репутацию идеальной семьи Чон, которая по праздникам принимает в особняке высокопоставленных гостей, не фигурирует в скандалах и для многих является примером для подражания. — Отец, можно? — в дверях нарисовались сыновья, и Чонгук кивнул. — Что с папой? — взволнованно спросил Тэхен, подходя к кровати. — Он заболел? Альфа закрыл книгу и спустил ноги на пол. — Ваш папа в положении. Постарайтесь не трепать ему нервы. Особенно это касается тебя, Твикс младший. Дети округлили глаза от удивления, и Тэхен спешно забрался к родителю на кровать. Кряхтя, устроился рядом и мечтательно улыбнулся, представляя, как скоро дом погрузится в приятную суету. Младший мялся в дверях, пока не получил от отца одобрение, и присоседился к брату, впиваясь подбородком тому в плечо. Кровать прогнулась под их весом, и Сокджин заерзал, натягивая плед до носа. — Чего вам, твиксята? — спросил он сонно и приоткрыл глаза, сталкиваясь с пытливостью чужих. — Отец не умеет хранить секреты. Дай живот погладить? Сокджин охотно лег на спину, и сыновья прилипли по бокам, тут же принимаясь воевать за первенство потрогать папин живот, который был уже уплотнившимся — плоду 3 месяца. Омега потрепал детей за волосы и каждому подарил жадный поцелуй в висок. — Вы уже решили, как назовете? — Хосок выиграл бой и слушал сердцебиение малыша подушечками пальцев. — Еще нет. Я подумал, что сначала рожу, потом выберу имя. Чонгука от этих слов передернуло — больше нет никаких «мы». Теперь супруги существуют по отдельности, а сын готовится к безотцовщине будучи в утробе. Среди четверых присутствующих он был лишним. Даже Тэхен, который питал обиду к отцу не меньше брата, но все равно тянулся, лежал к нему спиной и не предлагал присоединиться, хотя нередко именно с его подачи Чонгук может проявить скупую, но ласку. В горле запершило, а в носу защипало, но Сокджин даже не взглянул в сторону альфы, продолжал нежиться с двойняшками и делать вид, что все хорошо. Только Чон Сокджин больше не делал вид. Ему, правда, было хорошо от предвкушения скорой свободы, он планировал вернуть себе фамилию Ким и жить с детьми в доме, который принадлежал его родителям, а теперь пустует. Омега поздно расставил приоритеты, дети травмированы его многолетним бездействием, и он, наученный горьким опытом, решился не повторять ошибок с третьим сыном. Любит ли он мужа? Безусловно. Побитой, потасканной, растоптанной любовью, которую даже в изувеченном состоянии продолжали кромсать и комкать. Брак с Чонгуком не только про достаток и стабильность, но и про проблемы с доверием. Однако, есть еще причина, по которой Сокджин больше не может жить с полковником. Ребенок, зачатый в браке, не всегда является плодом этого брака.

🌊🌊🌊

Юнги не любит весну: она отняла у него папу, рядового О, мужа и радость жизни, подарив стойкий запах одиночества, которое живет в углу комнаты и обижается всякий раз, стоит ему покинуть квартиру. Его весна пахнет одинокой свечкой в куске торта, одинокой фиалкой на подоконнике и одиноким им перед телевизором с бутылкой пива и «Лондоном» на экране. И вот Сид произносит: «Столько наркоты в мире, а еще не придумали ничего, что снимает эту жуткую боль в душе», — и попадает в цель. Потому что боль внутри все никак не уймется, хоть стучи по ней кулаком, хоть заливай алкоголем, хоть вытравливай никотином. Все равно ноет, а при виде своего объекта еще и душит. У Хосока на шее синяки от его пальцев, эти пятна выглядят роскошно, но мальчишка скрывает их воротом водолазки. Лишь раз дал взглянуть, когда они сцепились из-за звонка от сына подполковника Асано. Оттянул ворот, брызнул яд в лицо и сообщил, что больше на переднее не сядет. Они ругались так искренне, что эти искры остались несколькими царапинами у альфы на лице и бледными следами у альфенка на запястьях. Ругались так пылко, что пришлось на время оставить гордость и бежать за Хосоком несколько кварталов, чтобы, подавляя желание свернуть ему шею, закинуть на плечо и вернуть в машину. Юнги не просил мальчишку занять пассажирское, и вряд ли будет, но это не исключает того, что ревность жива и умоляет не отделять ее от крови. Мужчине противно от осознания, что его соблазнил альфа, но воспоминания о том, что этот маленький дьявол с ним делал, заставляют узел в низу живота снова скручиваться. И злиться от мыслей, что Хосок будет делать то же самое с другими.

flashback

Хосок сидел у него на бедрах с широко расставленными ногами, ухватившись за спинку сиденья, и был абсолютно голым. Он выглядел таким беззащитным и беспомощным, что Юнги мурлыкал от наслаждения, поглаживая крыло буревестника на спине. Второй рукой альфа обхватил оба члена и медленно двигал рукой, растягивая удовольствие быть плотью к плоти. Глаза напротив смотрят вожделенно, а язык лижет сочные губы, которые до жути хочется смять и покусать, но по правилам целоваться нельзя. Большой палец скользит по головкам, смешивая смазки, и Хосок запрокидывает голову, судорожно дыша, чем заставляет Юнги бесшумно сглатывать вязкую слюну. — Капитан, я больше не могу, — хнычет омега, царапая кожаную обивку. — Разрешите мне кончить, прошу. — Терпи. — Пожалуйста… Ноги сводит судорога, и альфа это замечает и самодовольно хмыкает — это все он, это все с ним, для него, на нем. Мальчишка требовательно толкается и разочарованно рычит, когда Юнги убирает от него руки, чтобы вытереть с лица стекающий пот. — Мой подарок внутри? — спросил альфа, перебирая пальцами по ребрам-струнам. — Да, сэр. Хосок потянулся на заднее и достал из рюкзака маленький пульт. — Что бы я не сделал, трогать себя запрещено. Омега не успел кивнуть, как тут же вскрикнул, падая на руль. По лицу прилетела слабая пощечина. — Понял, за что? — процедил Юнги сквозь зубы, хватая мальчишку за челюсть. — Еще раз крикнешь без позволения, отлуплю так, что сидеть не сможешь. Хосок нервно выдохнул и свел колени, укладываясь обратно. По телу пошли приятные импульсы, от которых хотелось не просто вскрикнуть, а разодрать горло, потому что капитан не разрешает кончить, а болезненность в паху усиливается. Юнги переключал режимы, внимательно наблюдая за реакцией, и остановился на том, где омегу потряхивало в буквальном смысле. — Мой птенчик, — зашептал он, начиная ублажать себя. — Можешь немножко покричать, я разрешаю. По салону разлетелись хрипловатые стоны, омегу колотит так, словно он в припадке. Несмотря на разрешение Хосок старается быть потише, ведь знает, что капитан не терпит громкоголосых. До кровавых полумесяцев впивается в свои бедра, пытается контролировать себя, чтобы альфа удовлетворился, и Юнги это ценит, даже жалеет его, успокаивающе поглаживая по щеке; что-то нашептывает неразборчиво, сам начинает еле слышно стонать, потому что с этим омегой беззвучно — грех. Хосок тисками выуживает из мужчины нутро: он так красив с блядской вибрирующей игрушкой в заднице, что хочется с ног до головы облизать и обсосать. Смоляными глазами альфа следит за каждой эмоцией с восхищением, ведь каждая с ним, для него и на нем. Омегу только хлестать, душить и трахать, чтобы выл, слезами умывался и отключался с единственным именем на губах. Чтобы сам прибегал за дозой и каждый раз ползал в ногах, умоляя отодрать и причинить боль. Юнги обильно изливается в кулак, слегка пачкая форму, и пытается отдышаться, пока омега расплывается у него на бедрах, изнемогает и просит прикосновений опасных рук, чтобы ощутить после липковатость. Сладко-развратно стонет, привязывает к себе, привязывается сам. Альфа с довольным урчанием целует его колени, разводя в стороны, закидывает одну ногу к себе на плечо и помогает кончить, наблюдая, как из дрожащего тела со слезами выходит мучительное воздержание. — А говорил, что больше не можешь, — усмехнулся Юнги, отключая игрушку, и дернул омегу на себя, чтобы поцеловать в шею. — Хочешь пить, птенчик? Хосок заторможенно кивнул, и мужчина приложил к пересохшим губам горлышко бутылки. — Ты разговаривал с каким-то альфой у школы. Опять нарушаешь пятое правило? — Это мой одноклассник, — мальчишка прочистил горло и попросил еще раз его напоить. — Ему нужны были ответы по химии. — Он трогал тебя. — Если Вы видели это, то должны были увидеть, что я поскользнулся. Юнги достал из бардачка салфетки и начал обтирать живот и ноги омеги. Тот, изнеможенный грязью, без интереса следил за его действиями и сопел. Лицо было слегка отекшим, глаза красными от слез, но Юнги счел это безупречным результатом, хотя его больше завлекал процесс. — Если я узнаю, что ты кому-то позволяешь больше, чем общение, — его губы почти коснулись губ Хосока. — Пощечинами не ограничусь. — Наш уговор не имеет определенных сроков, поэтому я могу отказаться от подобных встреч с Вами, когда посчитаю нужным. — Это угроза? — Нет, сэр. Угрожаете Вы, а я напоминаю. Омега перелез на заднее сиденье, чтобы одеться, а Юнги завел машину. Потыкал по экрану на панели и включил Cigarettes After Sex. Оставшееся время они должны были провести без разговоров под спокойную музыку. Хосок сидел рядом и задумчиво смотрел в окно, зная наверняка, что капитан не упускает возможности изучить его затылок. В кармане куртки глухо слышится звук сообщения, и мальчишка вздрагивает, когда альфа резко его достает. Мгновение, и вот ребро телефона ударяет чуть выше колена, машина тормозит, и чужие пальцы начинают больно сжимать волосы у корней. Хосок слышит гневный рык, и трепещет от предвкушения быть отлупленным за нарушение пятого правила. В салоне играет Cigarettes After Sex, а Хосок послушно принимает наказание и шепчет сквозь слезы «еще».       

end of flashback

У них из общего только любовь к грязи и нелюбовь к друг другу. Между ними не секс, а его извращенные формы. Между ними нет высоких чувств, но есть другие — скользкие, потные. Были. Того самого взгляда Хосок ему больше не дарит, только безразличный, словно они чужие люди, когда такие свои. Теперь они кивают в знак приветствия, Юнги не сканирует чужое лицо через зеркало заднего вида, а Хосок все время смотрит в окно или в телефон. В бардачке не лежат салфетки, в подстаканнике не стоит бутылка воды, а в карманах военной формы пустота вместо пачки кислых мармеладных червячков. Теперь завтраки в кругу семьи Чон не выглядят безобидно, потому что это издевательство над самим собой: Хосок сидит напротив, но делает вид, что капитана не существует. Сокджин однажды спросил у детей, не хотят ли они съездить в гости к семье Асано за город, так как глава семьи пригласил отца на конную прогулку и ужин на свежем воздухе, и мальчишка утвердительно кивнул. Юнги тогда хотел схватить его за волосы-перышки и ударить лицом об стол, но прятался в чашке кофе и не выражал заинтересованности. — Ревнуете? — ядовито спросил Тэхен, подойдя к машине. Альфа приехал за двойняшками в школу и вышел покурить, но завис с сигаретой в зубах, наблюдая, как Хосок принимает какой-то пакет от гребаного японца. — Нет, я охраняю. — Вы жуете сигаретный фильтр, сэр, — заметил омега, и Юнги сплюнул в сторону. — Часто Тацуя сюда наведывается? — Второй раз. Они с Хоби обмениваются книгами и пластинками. Капитан прищурился, крепко затягиваясь, и чуть не дернулся вперед, когда сын подполковника нежно коснулся руки Хосока. Тэхен улыбнулся квадратиком и похлопал альфу по плечу. — Что же с Вами будет, сэр, когда они слюной обмениваться начнут? — деланно покачал он головой и сел в машину. Но не о капитане нужно беспокоиться, а о том, чье тело не раз обугливалось в его объятиях. Мужчина, потерявший все, и девятнадцатилетний мальчишка. Их не связывали романтические отношения, они не обозначали роль друг друга в их жизнях, не планировали совместный побег от реальности, но все же бежали. Скрывались на жалкие 20 минут от мира в салоне гелендвагена, выпуская наружу внутренних тварей, а вне машины не заморачивались над происходящим. Ни один не придавал этой связи большого значения, даже когда курили одну на двоих сигарету в квартире на окраине Пусана. Даже когда скандалили на ровном месте, тайно желая заткнуться чужим языком, даже когда перелазили на заднее ради позы «69», чтобы получать и отдавать одновременно. Каждый врал самому себе, что это ничего не значит. — Вы похожи друг на друга, — заключил собеседник и внимательно посмотрел на Юнги. — Единомышленники, сторонники, соучастники. Называй, как душе угодно. Абьюзер и манипулятор. Фарэй Буле — афрофранцуз, альфа 32 лет, переехавший из Реймса в Пусан около 7 лет назад ради омеги, с которым познакомился во время командировки в Корею. Его приставили к Юнги в качестве наставника-компаньона из-за обострения расстройства. Они уже неделю зависают по вечерам в баре недалеко от здания, где проходят собрания «клуба по интересам». Фарэй участливый человек, работает в центре психологической помощи и любит фехтование и жареный сыр. — Поэтому мне так хреново? — с досадой спросил Юнги и хлебнул пива. — Ты знаешь еще хоть одного человека, который пошел бы на такие отношения? Альфа отрицательно помотал головой. — Вот поэтому тебе и хреново. Потому что никто тебя не понимает, а он понимал, — Фарэй снова смерил подопечного взглядом и почесал лоб. — Знаешь, лучший способ избавиться от человека — поговорить о Боге. — Мы оба агностики, — засмеялся капитан. — Представляешь, мы даже успевали о чем-то разговаривать. Однажды о наличии воды на Луне спорили. Я утверждал, что ее там нет, а оказалось есть. Ближе к лунному экватору, в бассейне Океана Бурь. Он с грустью посмотрел на бутылку и принялся сдирать этикетку. — В бассейне Океана Бурь. Чертов символизм. Хосок считал, что цвет альфы — черный, но ошибся. Цвет альфы — индиго. Людям такого цвета важен неизменный порядок, у них скудное окружение, потому что они дотошны и придирчивы. Их не волнует статус, репутация или достаток, их тянет к тем, кто богат изнутри, потому что самое интересное обычно сосредоточено на уровне сердца и в голове. В жизни Мин Юнги богатых людей повстречалось немного — четверо: папа, бывший муж, рядовой О и Чон Хосок. И потеря последнего едва ли была бы для него критичной с учетом некоторых обстоятельств, но чертов символизм. Фарэй оглянулся, чтобы убедиться, что их никто не слышит, и облокотился на стол, приближаясь к лицу Юнги. — Послушай, ну и что с того, что он альфа? Ты ведь говорил, что он даже не похож на него. — Я не понимаю намеков, — вздернул бровь капитан и присосался к бутылке. — Альфа и омега лишь определения гендера. А ты посмотри на него, как на человека. Я так на него и смотрел, но видел дичь, которую хочется растерзать. Видел тело, которое хочется чувствовать под собой. Видел в нем своих демонов. Смотрел на человека, а видел Эроса и Фтона в одном лице. — Я на его глазах другого трахал в своей тачке, потом избил и чуть не придушил. Серьезно думаешь, что после этого он позволит к себе прикоснуться? — Паршивый из меня психолог, — усмехнулся Фарэй. — Ненормально считать нормальным то, что не считается нормой в обществе. Но если вам так нравится извращаться друг над другом, почему нет? Он пожал плечами и залпом осушил бокал «Сазерака». Юнги поморщился, представляя крепость коктейля, и вернулся к потрошению этикетки, задумываясь над тем, что Хосок сказал в его кухне. «Эта история не о любви, а о том, как бывает сложно принять себя, свое тело и свою сущность от рождения. Как важно быть вовремя честным, чтобы не пришлось жалеть об упущенном». Эти слова — последняя соломинка для утопающего. Боль Юнги обусловлена даже не тем, что он возжелал представителя своего пола, что его обманули, а тем, что он чувствует себя животным, раз готов все повторить. Что ревнует со страшной силой, чего никогда в себе не замечал, и что взращивает сейчас, поливая вместе с одинокой фиалкой на подоконнике, которую назвал Львом. Потому что Секстант расположен в ногах созвездия Льва. Легенда гласит: «Ян Гевелий выделил созвездие в ногах Льва, потому что более 20 лет производил наблюдения с помощью секстанта — прибора, используемого в мореходной астрономии, — уточняя координаты звезд. Но людская злоба уничтожила секстант. Данные наблюдений, которые астроном собрал с помощью инструмента, сгорели со зданием обсерватории. Поэтому он поместил созвездие Секстанта между Львом и Гидрой — животными со свирепым нравом». И Мин Юнги такое же свирепое животное, которое больше не отрицает свою сущность, а пытается принять. Он — альфа, природа которого требует альфу. Особенного, обособленного. Чей взгляд преисполнен надменности породистой суки, чьи манеры отдают морозным морем, чья деланная доступность заставляет выть от злости и рычать от удовольствия. Пусть хоть дважды, хоть трижды предаст, Юнги не простит и не забудет, но оставит при себе, потому что мальчик этот — его. Птенец-буревестник летал слишком низко, потому что его завораживала темнота морских волн. Ему хотелось потрогать гладь хоть кончиком крыла, чтобы ощутить единство со стихией. Пока остальные хранили преданность воздуху, птенца влекло к морю цвета индиго.

***

Горькая соль.

Ночник похрустывает, медленно сменяя цвета, и Хосок думает, что переход от темно-синего к фиолетовому самый красивый. Он распластался на полу звездочкой, подложив под голову подушку, и лениво жует кислых мармеладных червячков. В наушниках аудиокнига «Исповедь маски» Юкио Мисимы, а в душе по-прежнему ноет. Его жизнь также циклична, как времена года или оборот ночника: то холодно, то жарко; то страстный красный, то глубокий индиго. Потом что-то между в виде весны и оранжевого, и все по новой. Моя боль сказала мне: «Ты не человек. Тебя нельзя и близко подпускать к другим людям. Ты — грустное и ни на что не похожее животное». Хосок с важным видом кивает какому-то мужчине, читающему тест, и закидывает в рот еще одного червячка. Иногда он воспринимает информацию буквально, примеряя на себя, отчего часто погружается в размышления или, как говорит папа, витает в облаках. Разрушенное доверие, потеря человека, перед которым не нужно было играть в хорошего мальчика, оставили очередной уродливый рубец. Хосок убеждает себя, что еще встретит свое отражение в ком-то, ведь в мире миллиарды людей, но каждый раз возвращается к тому, что подогрев пассажирского в гелендвагене справлялся с замерзшим телом хуже, чем капитан. Он тоскует по встречам со вкусом солоноватого пота и адреналина. Утренний душ не приносит желаемого удовлетворения, даже сейчас он гладит себя и морщится от того, насколько это убого. Раздраженно вынимает наушники и садится, устремляя взгляд в стену. На телефон подряд приходят несколько сообщений, и мальчишка с воодушевлением хватает его, чтобы увидеть, что они снова не от него. Тацуя Асано оказался из тех, кому плевать, альфа ты или омега. Если человек его заинтересовал, он будет штурмовать крепость, пока не расшибется, потому что в случае с сыном полковника Чона — не добьется. Безусловно, он хорош собой, элегантен, интеллектуально и физически развит, имеет широкую грудную клетку, выразительную талию и редкий цвет глаз — серый. Под описание маркиза де Сада он не подходит — чересчур романтизирует человеческие отношения. На предложение поговорить Хосок ответил отказом, но Тацуя оказался настойчив до безобразия. — Звонить в первом часу ночи — дурной тон, — закатил глаза Хосок. — Днем ты меня игнорируешь. — Днем у меня школа и тренировки, вечером я предпочитаю отдыхать, а ночью обычно сплю, но сегодня решил проверить возможности своего организма. В трубке послышался приятный сипловатый смех. — Прости, солнце, я не отниму много твоего времени. Хотел предложить встретиться завтра и пообедать. — Так предлагай. — Ты неисправим, — снова засмеялся Тацуя. — Как насчет рыбного ресторана в центре? Там подают отличных мидий в остром бульоне. Мальчишка ненадолго замолчал и поджал губы. Капитан никогда не предложил бы ему морепродукты и острое. Он предложил бы домашнюю еду на вынос, негазированную воду и фрукты на десерт. Мужчина знает о нем не все, но точно многое, и это скапливается гадким привкусом во рту. — Я не люблю морепродукты и острое. Общественные места не люблю еще больше, тебе ли не знать. — Тогда, может, погуляем вдоль берега на диком пляже или сходим к маяку? — Я подумаю и напишу утром, — ответил Хосок и сбросил, тут же кидая телефон на кровать. Под ребрами засело мерзкое чувство, что он поступает неправильно. Если капитан узнает, то придет в ярость и отхлещет так, что понадобятся заживляющие мази и обезболивающее. Хосок усмехается своим мыслям — капитану уже наплевать. Иначе бы он давно попросил его пересесть на пассажирское и залез под рубашку, чтобы проверить наличие чужих следов, или потребовал телефон, чтобы перерыть все соцсети, или спросил бы напрямую, не грязная ли Хосок шлюха. И Хосок ответил бы ему утвердительно с приставкой «только с Вами», но не для того, чтобы уберечь лицо, а для того, чтобы почувствовать тепло широких ладоней и потереться щекой о щетину. В окно проникает тусклый свет фар, и Хосок сразу же подрывается к окну. Это четвертый раз, когда брат убегает ночью к терапевту, а он его ждет, сгрызая губы до крови. Пока сэр Пак помогал своему омеге преодолеть забор, Хосок открыл окно и сел на подоконник, прижав колени к груди. — Вы на 20 минут опоздали, — гневно прошептал он. — Прости, Хосок, — ответил альфа, придерживая стремянку и наблюдая, как ловко его кнопка взбирается на подоконник. — В следующий раз привезу вовремя. Он широко улыбнулся и поймал в кулак воздушный поцелуй от омеги. Отнес лестницу обратно к гаражу и воровато перелез через забор. Наверное, они по-своему счастливы, раз Хосок слышит, как громко бьется сердце брата, который так смотрел только на огромную куклу, привезенную ему отцом из Японии на 6-летие. Если бы мальчишка знал, какими тошно-болезненными эти тайные встречи являются, то не считал бы их счастливыми, потому что в клетке из отцовских принципов и взглядов тяжело найти даже намеки на счастье. Сэр Пак хоть и военный, но он врач, живет в двухкомнатной квартире с дядей, вкалывает в больнице и частной практикой занимается не от высокого достатка. Такая партия не для Тэхена по меркам главы семьи, а на возраст отец закрыл бы глаза, будь Пак Чимин, например, майором, не ниже. Один такой майор — Ким Намджун, — довольно частый гость в особняке. На одном из ужинов отец даже обмолвился, что единственный альфа, которому он готов доверить сына — сэр Ким. Готов доверить сына альфе со взглядом-лезвием, жестким характером и стальным голосом. Альфе, чье нутро способно подавлять даже в состоянии покоя. О таких говорят: «Не влезай — убьет». Хосок никогда не смотрит ему в глаза. Тэхен стоит у шкафа к брату спиной, на которой видны несколько следов от укусов, и младший приподнимает уголки губ — знает, как приятно и волнительно чувствовать себя настолько особенным. Он думает, что люди оставляют друг на друге следы не от переизбытка эмоций, а потому что хотят обладать. Когда он был маленьким, папа сказал ему, что альфы всегда оставляют на телах омег различные отметины, чтобы никто не мог посягнуть на их пару. Рука непроизвольно тянется к груди, которая когда-то пестрила кровоподтеками, и ровное дыхание срывается из-за всхлипа. Щеки горят фантомной болью, а запястья скручивает. Капитан метил его всеми возможными способами от синяков до засосов, он делал это порой бесстрастно, просто потому что хотел. И Хосок млел каждый раз, требовал добавки, умолял усеять все тело, так сильно хотел пылать, что шел на унизительные поступки. — Хоби, почему ты плачешь? — взволновался Тэхен, присаживаясь рядом. — Опять из-за него? Хосок уткнулся в родное плечо, и брат понял, что разговор завяжется минут через пять, когда тихая истерика пройдет. Старший гладил его по голове, убаюкивая, целовал в лоб и макушку, пытаясь поддержать. Он знает, что произошло той ночью в однушке на окраине Пусана. Он помнит этот ком боли, который ощутил через витрину супермаркета, когда Хосок подошел в окровавленной одежде и стеклянно посмотрел на него. Помнит это нечитаемое выражение лица, которое видел в отражении той самой витрины, когда ставил рамен. Помнит вой на заднем сиденье машины терапевта, который приехал за ними по первому звонку и обработал побои. Помнит, как слушал дыхание младшего, не смея заснуть, потому что от душевной боли можно задохнуться. Помнит, как врал родителям, что они всего лишь хотели погулять по ночной набережной, но наткнулись на компанию пьяных уродов, потому что Хосок умолял его скрывать правду. Даже избитый, размазанный по линолеуму чужой кухни, брат не питал и капли ненависти к человеку, который с ним это сделал. Тэхен знает, какие отношения связывали Хосока с капитаном, знает о дикой ревности альфы и знает о нездоровой тяге младшего к нему. Не понимает, но и не осуждает, потому что не за что. Ночные разговоры на подоконнике, поездки к морю и крики на побережье, обрамленном скалами, сон плечом к плечу и поцелуи в шею и уголки губ, банан и груша с йогуртом и какао на кипятке — все, чем может помочь Тэхен. Карты, которые предсказали брату судьбоносную встречу и эмоциональную встряску, покоятся уже где-то на свалке, потому что омега больше не желает им верить. Также, как Хосок звездам, поэтому телескоп, подаренный родителями на 17-летие, сломан. Только фиалки имеют ценность, потому что цветы — отражение души. — Ты его любишь? — тихо спросил Тэхен, отстраняясь от брата, чтобы заглянуть в глаза. Он надеется на отрицательный ответ, иначе придется нанимать бригаду, чтобы залатать трещины в стенах. Хосок вытер слезы и растянул губы в полуулыбке. — Нет, — помотал он головой. — Никакой любви нет. У меня к нему желание обладать, и поверь мне, это гораздо сильнее и разрушительнее, — он шмыгнул носом и ненадолго задумался. — Любовь между тобой и нашим терапевтом, вы сбегаете к друг другу, потому что ваши сердца тянутся, а мы сбегали ото всех, потому что наши сердца некрасивые. Мы с ним отличаемся от большинства, нас манит другое. Самое болезненное, — мальчишка всхлипнул, и лицо исказилось в искренности того, что он произнесет дальше. — То, что мое тело зовет его, не замолкая. Хоть что с ним делай, оно не затыкается, зовет и зовет, буквально кричит. Находиться рядом с капитаном невыносимо, потому что он не прикасается ко мне, даже глазами не раздевает, как раньше. У меня живот скручивает спазмами, когда я его вижу. Я хочу вернуться на пассажирское, хочу носить его вязаный шарф, который не раз меня душил, хочу биться головой о дверцу, пока он мои ступни целует. Я его хочу, понимаешь? Мне не нужна никакая любовь, потому что это неважно. Важно то, что он принимал меня и не пытался даже навязать совместное будущее, ничего не требовал кроме подчинения. Он запирал машину, в которой я чувствовал бесконечную свободу от этих долбанных моральных устоев, нравственности, лживых стремлений казаться лучше, чем ты есть. Слезы текут по щекам к подбородку и щекочут шею. Хосок говорит об этом открыто не просто кому-то, кто единоразово окажет поддержку, возможно, попытается понять, а родному брату. Тому, кто делил с ним 9 месяцев папин живот, кто уже 19 лет спит рядом, кто зачастую не разделяет его взгляды, но никогда не смеет упрекать, кто принимает его искренне и не пытается изменить в угоду себе. С близкими людьми тяжело быть честным до конца. Проще признаться случайному прохожему в том, что ты мазохист, чем тому, кто делил с тобой папино молоко. Хосок уперся лбом брату в ключичную косточку и сжал подол футболки в кулак. — Он бил, а я просил еще, кричал на меня, как ненормальный, из-за малейшей оплошности. Бывало, тряс за плечи так, что потом голова раскалывалась. Руки от ревности заламывал, оскорблял, а мне хотелось прижаться к нему, потому что он такой теплый. Порой я боялся его агрессии, но она проходила также быстро, как и вспыхивала. Помнишь ссадину на затылке? — спросил он, вытирая шею, и Тэхен погладил его по голове. — Капитан увидел меня с ребятами возле корта, один из них похвалил меня за игру и приобнял, хотя я даже имени его не знаю. После этого мой затылок встретился с кирпичной стеной. Капитан этого парня хотел изувечить, но я на колени встал и бедра ему целовал, только бы он не навлек на себя беду. Думал только о нем, пока он хлестал меня до вздувшейся кожи на заднице, — Хосок глубоко вздохнул и окольцевал талию старшего. — А потом он купил лед и жалел меня, все щеки зацеловал, он редко просил прощения, но мне это и не нужно было. К черту держания за руки, я хочу, чтобы он держал меня за волосы. К черту громкие слова, его «мой птенчик» звучит куда громче. Пока люди совершают подвиги во имя любви, я готов опуститься на самое дно, если там будет он. Тэхен смахнул слезы и прикусил нижнюю губу. Ему больно было все это слышать, потому что он любит своего брата и готов сам упасть на колени перед капитаном, умоляя исчезнуть из их жизни. Он обещал Хосоку, что будет его опорой, но сейчас опора трещит и грозится сломаться от осознания, насколько младший увяз в нездоровых отношениях, насколько поглощен этим насилием, этой мерзостью. Тэхен сам однажды увидел опасный блеск на дне чужих глаз, и это то самое дно, на которое брат готов опуститься, не чтобы достать, а чтобы остаться. — Почему ты позволяешь так относиться к себе? — прохрипел Тэхен. — Неужели ты ни капли себя не уважаешь? Хосок встал с кровати и прошел к высокому комоду за свежим полотенцем. — Люди позволяют плохо к себе относиться, не потому что не уважают себя, Тэтрис, — он развернулся и подпер комод поясницей. — А потому что боятся потерять. — Вы даже не целовались. — Меня и без этого наизнанку выворачивает, — Хосок кинул в брата полотенце и направился в ванную. — Помойся, от тебя доком воняет. Пока старший принимал душ, Хосок сидел рядом с кабинкой, обняв колени, и смотрел в пустоту перед собой. Объемная грустная пустота, не имеющая четких очертаний и приставшая со своими объятиями. Хосок не хочет ее, но она такая родная, что бросать жалко. Смотрит своими невинными глазами, похожими на лунные кратеры, и что-то бормочет о непогоде, но даже рта не видно. Хосок наклонил голову к плечу и смерил ее осуждающим взглядом. Самокопание никогда не приводило его к порядку в голове, и чем глубже он копал, тем глубже зарывался. Он не в ладах с физикой, но отлично понимает силу трения, когда тебя вжимают в сиденье и пошло трутся о член. Он не понимает теорию тяготения Ньютона, но понимает тягу к боли, когда твои бока сжимают до посинения, чтобы доставить удовольствие. Ему нравится находиться в папином саду, а не в отцовском кабинете, нравится сидеть на берегу и наблюдать за птицами, перечитывать «битников» до песка в глазах, слушать лекции о научных открытиях в области космоса. Среди альф ему неуютно, среди омег он — чужой. Хосок мечтает о доме у моря, где вокруг никого не будет, где можно скрыться и быть собой, не боясь осуждения, потому что стихия не осудит. Судьба сидит напротив с невинными глазами, похожими на лунные кратеры. Уговаривает лечь спать, но мальчишка смотрит на нее с укором. Она цепляет его подбородок и нежно поглаживает ямочку, любуясь родинкой над губой. Необязательно что-то произносить вслух — судьба умеет читать мысли. И если Хосоку так хочется свободы в домике у моря, то он обязательно ее обретет. Но путь к этой свободе будет лежать через чужой гнев, через сожаление и ливневый дождь. Через обрыв над пенистыми волнами и собственный оглушающий крик.

🌊🌊🌊

Тацуя сидит рядом и держит его ладонь, но Хосок ничего не чувствует кроме назревающего отвращения. Море спокойное, волны ласкают стены маяка также настойчиво, как японец ласкал чужую шею на капоте своей машины полчаса назад, порываясь залезть в штаны, но Хосок не позволил этому случиться. Достаточно того, что он подарил свой первый поцелуй не тому человеку. — Небо грустит, — заметил надвигающиеся тучи Тацуя и приобнял мальчишку за плечо. — Тебе не холодно, солнце? Хосок резко поворачивает к нему голову, и взгляд меняется с задумчивости на разрывающую тоску от того, что он услышал: «Тебе не холодно, птенчик?», — голосом другого. — Нет. Ты его не согреешь так, как это делал капитан. — А кушать хочешь? Не хочет. Ты его не накормишь с рук, ты не передашь через него кимчи для папы и не испечешь маковый пирог, который он любит. Не сунешь ему в рюкзак жареный миндаль и коробку ананасового сока. Ты не сделаешь ничего, что могло бы заставить его посмотреть на тебя иначе, потому что ты не Мин Юнги. Ты младше, ты неопытнее и ты не способен драть чужую глотку до болезненного сглатывания, а потом писать сообщения о том, что нужно размять картофель в супе, а на завтрак поесть молочную кашу. И ты не будешь на следующий день покупать для него теплую воду, потому что не можешь запомнить даже того, что он не ест морепродукты. — Отвези меня, пожалуйста, домой, — тихо попросил Хосок и направился к машине.

flashback

Очередное мероприятие, на которое отец потащил всю семью, проходило на арендованной загородной вилле у моря. Какой-то пожилой офицер решил уйти в отставку и хорошенько отметить событие, закатив фуршет на сотню приглашенных. Капитан почти весь вечер проводит в компании отца со стаканом виски для вида, потому что должен отвезти семью Чон домой. Брат и папа наслаждаются обществом майора Кима, а Хосок стоит на террасе с бокалом шампанского и любуется морем. На плечи падает пальто со знакомым запахом, и мальчишка расплывается в улыбке. Он вышел ненадолго, чтобы подышать свежим воздухом и подпитаться тишиной, и накинул лишь вязаный кардиган. Рядом чиркнула зажигалка, и в нос потянулся запах сигаретного дыма. — Тебе не холодно, птенчик? — спросил капитан, облокачиваясь на деревянное ограждение. — Уже нет. Спасибо. Альфа мельком глянул на него и усмехнулся: Хосок в этом пальто выглядит так, словно его поместили в шкаф. Одна только светловолосая макушка торчит. — О чем думаешь? — Ни о чем. С морем разговариваю. — Иди за мной. Капитан потушил сигарету и направился по вымощенной дорожке к берегу. Он остановился в нескольких метрах от воды и сунул руки в карманы. Хосок наблюдал, как прохладный ветер путается у него в волосах, и хотел запустить пальцы в черную копну, но лишь смачивал язык шампанским и ровно дышал. — Слышал когда-нибудь о «голосе моря»? — Юнги подошел к омеге и обнял за плечи со спины. — Легенда о кораблях без экипажа. — Нет. Расскажете? Альфа потерся щекой о его макушку и оставил легкий поцелуй возле уха, пробудив рой мурашек. — В 19 веке к одному из американских поселков стали приплывать корабли, на которых жители никого не находили. При этом сами судна не выглядели заброшенными, все говорило о том, что экипаж странным образом исчезал. Иногда все же удавалось найти матросов, но они были мертвы. — Морское чудовище? — омега поднял на него голову. — Конечно, нет. Во время сильного шторма появлялась инфразвуковая волна частотой 6 герц, которая разгонялась до трехсот метров в секунду и заставляла корпус корабля вибрировать. Этот звук вызывал у экипажа приступ паники, из-за чего они спешили покинуть корабль и прыгали в воду. Чем сильнее был шторм, тем губительнее «голос моря» действовал на человека — сосуды не выдерживали. — Получается, те, кого находили, умерли от разрыва сердца? — Получается, так, — ответил Юнги и повернул мальчишку к себе лицом, обхватывая талию. — Никаких морских чудовищ не существует, птенчик. Ни их, ни приведений. Самые страшные существа — люди. Например, я. — Нет, сэр. Вы — море, в которое я прыгну добровольно. Никакая частота в 6 герц не сравнится с тем, что делаете со мной Вы. Капитан переместил одну руку омеге на шею и слегка надавил. В смоляных глазах отражается водная гладь под лунным светом и безумное влечение, которое с каждым днем контролировать все труднее. Хосок смотрит на него тем самым взглядом и чуть задирает подбородок, позволяя разглядеть сквозь негустую темноту, как идеально широкая ладонь подходит тонкой шее. Хватка усиливается параллельно с учащением пульса, альфа агрессивно дышит и бегает глазами по лицу, на котором читается лишь удовольствие. — Ты никогда не умрешь от разрыва сердца, — шепчет он, приближаясь к губам. — У тебя его нет, птенчик. Я забрал его, чтобы ты не смог сбежать от меня. Хватка ослабла. Юнги ухмыльнулся растерянности мальчишки, демонстративно поправил брюки и пошел в дом. На месте его ладоней обычно горит, но сейчас Хосок чувствует неприятную пустоту. Смотрит своему монстру вслед, но даже крикнуть не может, что хочет большего здесь и сейчас, на теплом пальто под светом луны. Голосовые связки поразила обида. Хосок запомнит этот вечер надолго, но не потому что его сочли бессердечным, а потому что он был придавлен к полу капитаном на глазах у всех, когда кто-то неосторожно открыл бутылку шампанского. Мин Юнги словил триггер, а Чон Хосок готов был разложиться на блядском паркете.       

end of flashback

— Зачем сразу рвать со мной? — спросил Тацуя, протягивая руки к чужому лицу. — Если я на тебя надавил, скажи, и больше такого не повторится. Он погладил большими пальцами скулы и свел брови в ожидании ответа. Хосок внимательно посмотрел на него и позволил себе самую малость понежиться о холодные ладони. — Ты хочешь романтики и постоянного общения, но я до этого еще не дорос. Я не смогу дать тебе стабильность и не могу ручаться за то, что стану хранить верность. Я люблю боль и унижения. Я возбуждаюсь, когда меня оскорбляют, и могу кончить, пока меня душат, не прикасаясь к себе. Хосок дождался, пока молодой альфа уедет, и вызвал такси. По дороге он нервозно дергал ногой и грыз губы изнутри — его ломало от нехватки адреналина и сексуального неудовлетворения. У него все-таки есть сердце, и оно выскакивает также, как Хосок выскакивает из машины, и вдвоем они бегут в сторону знакомого дома, цепляя за собой душу и оставляя здравый смысл. На кухне противно тикают часы, закипает чайник, а между пальцев тлеет сигарета. Из комнаты глухо доносится диалог Энниса Дель Мара и Джека Твиста — Юнги смотрит этот фильм уже второй раз. Где-то вдалеке гремит небо, погружая город в сумрак, а вдоль соседнего дома бежит мальчишка, который не оставляет шанса выпить чашку горячего чая, потому что Юнги бросает недокуренную сигарету в окно и срывается к нему, взволнованный внезапным появлением. Он вылетает из подъезда и быстро идет навстречу объекту своей неутолимой жажды, накидывая на ходу куртку. Жалкие секунды разделяют их, а Юнги кажется, что он вечность ждал. — Капитан, — мальчишка влетел в его грудь и крепко обнял за талию, забравшись руками под футболку. — Я замерз. И замолчал, переводя дыхание. Альфа терпеливо подождал и нахмурился, когда Хосок обрамил его лицо ладонями и посмотрел дико и жадно. — Мне без Вас холодно, сэр, — он вздрогнул, когда грянул гром, и вжался в мужчину всем телом. — Прошу, если Вы хоть раз задумывались над тем, что между нами было, если хоть на мгновение хотели вернуться в ту машину, возьмите меня. Делайте с моим телом, что угодно, я Вам доверяю. Хотите избить — бейте, хотите брать грубо — берите. Только согрейте. — Глупый альфенок, — ответил Юнги с очаровательной хрипотцой, проводя тыльной стороной ладони по щеке, размазывая редкие дождевые капли. — В машину. Для начала мне нужен твой рот. Он грубо схватил мальчишку за предплечье, сдавливая так, что можно остановить кровоток, и услышал облегченный стон. Хосок ликует, когда его пихают на пассажирское, и расплывается по сиденью, когда машина заводится и слышится лязг ременной пряжки. Трепещет внутри от скорой близости, которую нередко представлял на школьных уроках, на тренировках, дома за завтраком, и даже читая книгу. Пока учитель по физике объяснял пространственно-временную теорию, Хосок представлял, как натягивается на пальцы капитана; пока тренер в очередной раз требовал держать ракетку правильно, Хосок представлял, как его лупят по заднице этой ракеткой. Если бы окружающие знали, что он хочет быть прижатым к постели мужчиной, который старше на 18 лет и любит жесть и горловой, то посчитали бы свою жизнь ущербной. Как только они выехали из города, Юнги расстегнул джинсы и за волосы притянул Хосока к ширинке. Он отыграется на нем за мучительно долгое отсутствие, за обострение расстройства, за нежелание спать с Джиненом, за японца, которому хотел ноги арматурой переломать. Снизу доносятся глыкающие звуки, и он опускает руку мальчишке на затылок, еле сдерживаясь, чтобы не прикрыть глаза и не запрокинуть голову от удовольствия снова иметь его податливый рот. — Посмотри на меня. Хосок поднялся, и альфа самодовольно хмыкнул: по щекам текут слезы от нехватки воздуха, рот перепачкан слюной и смазкой, губы припухли и покраснели. — Ты красивый, — заключил он и надавил на шею, требуя продолжения. Морское побережье размывается в окне — машина набирает скорость, соревнуясь со скоростью приближающегося оргазма. Юнги нашарил рукой бутылку воды и заботливо сунул на пассажирское, затем залез пальцами под ворот черного свитера, чтобы оставить парочку точечных синяков, и сердце пропустило удар. Второй. Третий. К лицу прибила ярость, обдавая жаром и заставляя капли пота собраться на лбу. Машина резко затормозила у обрыва, и Хосок ударился головой об руль. — Гребаная потаскуха, — зарычал альфа, застегивая джинсы, и выскочил из салона. — Иди сюда. Он выволок мальчишку за волосы-перышки и швырнул в грязь. Хотел отвезти в дом у моря, показать красивый вид из окна, пока будет насаживать на член, а теперь готов бросить на трассе в дождь, потому что увидел бледный засос. — Этого ты добивался?! — он огрел Хосока пощечиной и отошел подальше, пытаясь совладать с агрессией. — «Хотите избить — бейте»?! Нравится тебе, сука?! Мальчишка приподнялся и тут же завалился на другой бок от второго и явно не последнего на сегодня удара. Он знает за что, поэтому молчит и даже плакать не смеет. Альфа схватил его за ворот, который затрещал по шву, и потащил к обрыву. Внизу пенятся волны, нахлестом заходящие на скалы, а Хосок вцепился в чужие запястья и кричит с надрывом, перекинутый через ограждение. Поясницу пронизывает боль от угловатого металла, а чужой гнев переходит все дозволенные границы. Хосок оглушает побережье, пока его доверие дербанят об острые камни и кидают в пасть морю безобразными кусками. — Молоденькая дрянь, — зашипел Юнги, наклоняя мальчишку ниже. — Такие как ты уводят из семей мужей и отцов, подсаживают на паршивую наркоту в виде мнимой власти над доступным телом. До встречи с тобой я мог контролировать своего монстра, но тебе с каждым разом нужно было больше и больше. Хотел узнать, какой у меня предел? Ну так наслаждайся этим, птенчик. Что же ты кричишь, как будто я тебя режу живьем? Нос щекочет запах страха. Капитан растягивает рот в безумной улыбке и шумно вдыхает соленое море с горьким гранатом. Дергает мальчишку на себя и снова кидает в грязь, оставаясь восторженно наблюдать, как альфенок давится слезами и жалобно умоляет не трогать его, отползая подальше. Дождь продолжает долбить по лобовому стеклу, становясь свидетелем насилия над хрупким телом и расшатанной психикой. Удар по лицу, падение, грязь, подъем. Удар по лицу, падение, камни, подъем. Хосок разодрал до мяса кисти рук, левую щеку щиплет от разрыва кожи. Он уже не просит альфу остановиться, терпит, сам поднимается, чтобы снова упасть и расшибить колени. В груди нещадно ноет и скребется душа, которую он добровольно отдал капитану на растерзание. Массивный ботинок давит на ребра, пригвождая к мокрой земле, во рту чувствуется привкус железа, а перед глазами пелена, сквозь которую не разобрать чужой образ, который даже сейчас к себе притягивает. Тело просится в руки к своему губителю-спасителю, мерзнет и дрожит. Хосок сплевывает красноватую слюну, и побои прекращаются. Он вытирает лицо воротом свитера и поднимает виноватый взгляд на капитана, видит, что ярость в нем еще бурлит, но соскребает себя со дна лужи и садится — задницу на пятки, руки на бедра. В точности так, как альфе нравится. У Юнги тошнота подкатывает к горлу, когда он наблюдает, как его обескрыленный птенчик покорно садится и поднимает голову. Преданно смотрит, поджав губы, и рвано дышит. Фары подсвечивают его лицо, отражающее полное принятие всего, что произошло до этого и будет происходить дальше, но альфа зол настолько, что сглатывает скопившуюся слюну и нависает над мальчишкой, чтобы добить. — Ты мне больше не нужен. И увидеть теперь настоящую истерику. Хосок отрицательно мотает головой, не принимая сказанного, хватает его руки и хнычет. — Нет, — заикается и стонет. — Пожалуйста, нет. Простите меня. — Все, на что ты годен, это подставлять зад. Тебя не устроил чей-то член и ты ко мне пришел? Думал, я закрою на это глаза и приму обратно? Ты подстилка, птенчик. Грязная. Ничтожная. Подстилка. Давалки из Камбоджи почище тебя. — Я ни с кем не спал! — крикнул Хосок вдогонку удаляющемуся силуэту. — Не спал, слышите?! Юнги уехал, а мальчишка продолжал кричать ему вслед, что хочет только его, что готов отказаться от всего и всех, лишь бы альфа оставил его при себе, потому что ни с кем так хорошо не будет, потому что теплее человека не встречал. Лупит разодранными ладонями по луже, обнимает живот и складывается пополам не в силах успокоить внутреннюю боль. В мире нет никакой справедливости, иначе бы капитан не оставил его совершенно беспомощным в темноте на обрыве. Но Хосок не боится темноты и высоты, он боится никогда больше не увидеть человека, без которого тело раздробится от тоски на части. Превозмогая слабость, мальчишка поднялся на ноги и пошел в сторону города, уверенный, что за ним не вернутся. Чем дальше Юнги уезжал от обрыва, где бросил мальчишку, тем сильнее разочаровывался в самом себе. Он достал из бардачка таблетки и проглотил две, не запивая. Злость начала отпускать, уступая место сожалению и осмыслению, а Юнги продолжал гнать по трассе, забивая на знаки об ограничении скорости. — Сука! — он ударил ладонью по рулю и полез за сигаретами. Остановился посреди дороги и закурил. Понадобилось меньше минуты, чтобы принять решение развернуться и поехать обратно. Салон провонял сигаретным дымом, и альфа приоткрыл окно, запуская влажность и свежий морской воздух. Дворники противно скрипят по лобовому, а Юнги стеклянно смотрит вперед и пытается понять, что ему делать дальше. На обрыве мальчишки нет. Альфа зачем-то вышел и посмотрел вниз через ограждение, но сам себе чуть не врезал за плохие мысли. В голове нещадно гудит, отдавая в виски, тошнота не проходит и провоцирует организм. Юнги игнорирует все это, крепче сжимая руль и стискивая челюсти. Теперь он злится на самого себя, остальное не имеет никакой значимости, и даже если Хосок соврал, что ни с кем не спал — плевать. Юнги не простит, будет помнить, но оставит мальчишку при себе, потому что без него с ума сходит и звереет. Впереди видит пошатывающееся тело и выдыхает напряжение, вдавливая педаль газа. Обгоняет, резко тормозит по мокрому асфальту и выбегает из машины. — Иди ко мне, птенчик, — он притягивает альфенка к себе и покрывает лицо поцелуями. — Прости меня. Пожалуйста, прости. Ты мне нужен, так сильно нужен, что я сам себя боюсь. Хосок смотрит на него разноцветными глазами-блюдцами и слабо улыбается. — Еще никогда море не тянулось к буревестникам, сэр. Он встает на носочки и легко целует мужчину в губы, так неумело, так боязно. Юнги судорожно выдыхает в поцелуй и напористо отвечает, ссутулившись. Жадно мальчишку обсасывает, проталкивая язык, мычит, когда тот его кусает, но продолжает целовать. Хосок покорно принимает его в свой рот и сопит, забирается руками под мокрую футболку и оставляет на спине кровавые царапины за то, что оставил его, за то, что не поверил ему, за то, что поцелуй этот такой сладко-соленый, такой вкусный. Согревается в объятиях своего монстра, срывает коросты на лопатках, чтобы пришить новые крылья, потому что хочет летать над морем цвета индиго. И плачет. Потому что душа, оставленная любоваться пенистыми волнами, врывается в тело с болью. Принюхивается к человеку напротив и обнимает. — Мое, — рычит Юнги в губы. — Мое, блять. Мое. Я верну тебе крылья и сердце, если поклянешься желать только меня, думать только обо мне и смотреть тем самым взглядом только в мои глаза. Помани — я упаду к твоим ногам и буду целовать их. Попроси — я сделаю с тобой все, что захочешь. Мальчишка перехватил его руки и поцеловал ладони, нежнее которых ничего не ощущал. Замурлыкал, словно котенок, и потерся щекой о щетину. Юнги усадил его на талию, зарываясь в шею, и оставил свои следы, которые приятно горят и пульсируют. Вкусно. Им обоим так вкусно, что даже голодно. Не разрывая поцелуй, альфа дошел до машины и вжал Хосока в пассажирскую дверь, чтобы толкнуться бедрами, услышать стон и признаться, глядя в глаза. — Я хочу тебя, птенчик. — И я хочу Вас, капитан. Судьба наблюдает за ними, поглаживая по мокрым волосам, и улыбается. Она предупреждала, что руки, причиняющие боль, будут зацелованы. Она предупреждала, что мальчишка простит все, что с ним сотворят, что будет гореть вместе с капитаном в костре похоти и просить добавки. А теперь исполняет желание обрести свободу в домике у моря. Когда Хосок был маленьким, папа сказал ему, что альфы всегда оставляют на телах омег различные отметины, чтобы никто не мог посягнуть на их пару. Но папа не говорил, что альфа способен пометить альфу.