birdie.

Любовники и предатели.

Юнги заметно нервничает, сдирая зубами кожицу с губ, на которых чувствуется привкус чужой слюны. Он покосился на пассажирское, где сидит промокший мальчишка, изредка всхлипывая от проходящей истерики, и передал бутылку воды, предварительно раскрутив крышку указательным и большим. Хосок по привычке потянулся попить с его рук, даже не думая о самостоятельности, и Юнги расслабился, сбавляя скорость, чтобы альфенок не подавился. Это существо смотрит на него так преданно и умоляюще своими огромными разноцветными глазами, что снова просыпается желание посадить его в клетку, спрятать от мира, лишить возможности свободно передвигаться. Но для Хосока такое заточение и будет истинной свободой, он добровольно себя привязал к садисту. — Нельзя, — ударил по рукам Юнги, когда мальчишка начал раздеваться. — Без моего разрешения можешь только дышать. И херачиться головой о дверцу машины, спинку кровати, стены этого дома и моей квартиры. Свитер полетел куда-то на пол крохотной прихожей, и лопатки прилипли к вагонке, которая слегка царапает кожу. Капитан сдвинул в сторону металлическую обувницу и вжался пахом Хосоку в ладонь, впиваясь в губы с таким нетерпением, что прикусил нижнюю. Им не сносит крышу, как это принято у влюбленных, они не говорят лишних слов, которые будут ложью, не тонут поэтично друг в друге — они идут ко дну вдвоем. Это их нездоровый выбор. Ремень и футболка мужчины отправились к мокрому свитеру, и тела наощупь начали перемещаться по гостиной, опрокидывая напольный светильник, запинаясь о кресло-мешок и сворачивая какую-то коробку с обеденного стола, куда Юнги уложил мальчишку, чтобы стащить брюки. Луна намекает им, освещая путь к ванной комнате, но альфа решает задержаться на непозволительно чистой груди, оставляя темно-фиолетовые пятна, облизывая и вбирая губами соски, пока пытается снять с себя джинсы. Спустил их до колена и подтянул Хосока вплотную к члену, напористо трется, выжимая скромные стоны, дичает подобно изголодавшемуся хищнику при виде жертвы. Между ними слюняво и безобразно. Вместо «люблю» — «имею», вместо «останься» — «смирись», вместо «позволь» — «присвою». Вместо «я скучал» — «ты долго отсутствовал». В комнате темно, но Хосок замечает, что глаза напротив заволакивает угольная чернота. Потрясающий цвет, глубокий до вывернутых рук и раздвигающихся ног. У самого цветные радужки затягивает смолой, внутри просыпаются животные инстинкты, повинуясь зову чужого тела. Собственное воет в исступлении, напрашивается на удары и ожоги от сигарет. Мальчишка блаженно улыбнулся и запрокинул голову, подставляясь под нещадные ласки, — Юнги его терзает и утробно рычит от взаимных прикосновений, в которых отказывал раньше. Природа альфы требует альфу. Особенного, обособленного, с характером породистой суки, строптивостью, которая этой ночью будет задушена рядом оргазмов. Пальцы давят все сильнее, укусы становятся сочнее, а короткие ногти раздирают кожу на спине, когда капитан обманно подается вперед. Потому что Хосок хочет его внутри, хочет сжимать собой и слышать, как альфа скулит, а не жалких прелюдий. — Я Вам глотку зубами вырву, если не прекратите, — озлобленно выплюнул он и вскрикнул, когда капитан укусил его за бок и закинул на плечо. — Твое непослушание раздражает, — ответил Юнги и втянул губами травмированную кожу. — Зря ты мне угрожаешь. В ванной комнате холодно и сыро, Хосок прижался к широкой спине, воруя тепло, и перестал дрожать. Ему спокойно в этом Богом забытом месте с мужчиной, который никогда не переступит тонкую грань между садизмом и особо тяжким. Юнги опробовал воду и зашипел от раскаленных полос на спине, дождался теплой и дернул замерзшего альфенка на себя. Согревает, смазано целует и опускается на колени, тут же заглатывая его член до основания. Вкусно. До скопившейся слюны, которая течет по подбородку вперемешку со смазкой и водой. Он позволяет взять над собой маленькую власть, чтобы потешить проснувшееся нутро альфенка, — вцепиться в волосы и толкаться бедрами до блядского удушья, даже погладить скулы, как когда-то делал сам, проявляя нежность. Солоноватый гранат наполнил рот через считанные минуты, и Юнги довольно облизнулся; прошелся языком по стволу и причмокнул, посасывая головку. Хосок пошатывается на дрожащих ногах, ухватившись за его плечи, и жалобно хнычет, что хочет чувствовать пальцы, что хочет чувствовать дыхание, что его хочет. И получает незамедлительно, впечатанный грудью в стену. Хочешь подчинять — подчиняйся сам. Альфа обильно выдавил на пальцы гель для душа и начал аккуратно проталкивать в мальчишку средний. Целует в загривок, горячо дышит ему в ухо, замечает, что Хосок нервно водит ладонью по ребрам, и перехватывает руку, чтобы успокоить, сунув в нее свой член. Альфенок выгнулся, когда палец вошел в него по костяшку и мягко застонал, насаживаясь самостоятельно. Но ему катастрофически мало, его сущность ненасытная и опасная для самого себя, ведь мазохизм не только про удовольствие, сексуальное возбуждение, но и про намеренное причинение вреда своему телу и разрушение психики. Последняя окончательно треснула по швам воротом черного свитера, не оставляя владельцу шанса обрести иную жизнь. Его не скинули с обрыва, но почему-то он барахтается в морской пене и бьется затылком о скалы. — Я могу еще, — захрипел Хосок. — Пихайте еще! Если требуешь — будь готов исполнять. И послушно принял три, упираясь лбом в стену и стискивая зубы от непривычной наполненности. Но как только Юнги вынул пальцы, Хосок разочарованно зарычал, ощущая пустоту, и получил шлепок по ягодицам. Привстал на носочки, оттопыривая зад под еще один обжигающий удар, и стал умолять отхлестать его, как последнюю суку. Слезы брызнули из глаз, едва изувеченную задницу смочили горячей водой — альфа отлупил до воспаленной кожи и продолжает издеваться, меняя температуру воды, а Хосок кончил второй раз в ебучее никуда, даже не касаясь себя. — Рановато рыдаешь, птенчик, — ласково произнес Юнги, наблюдая за подергиваниями. — Я только начал. Не лишай меня возможности увидеть, как ты красиво плачешь, когда будет по-настоящему больно. Он швырнул мальчишку на кровать и принялся рыться в кухонных ящиках. Нашарив закрытое кунжутное масло, альфа оскалился и потребовал встать в коленно-локтевую. Завороженно оценил степень раскрытости и, смазав член, схватил Хосока за волосы, загоняя себя до упора. Внутри молодого тела так горячо и тесно, что в звездном скоплении «Альфа Персея» воцарился хаос, низ живота скрутило восстанием Южных Плеяд, а с губ слетают ругательства. Вопиющие, унизительные, мерзко-сладкие. Мальчишка жует подушку от острой боли, но не просит остановиться, дразнит, сжимаясь вокруг плоти, и подается навстречу сквозь слезы. Выворачивает черную душу наизнанку, выворачивает себя, когда слышит томное «грязная шлюха». Позволяет воплям смешаться с мокрыми звуками нетерпеливых движений и липкими шлепками. Юнги оттянуто трахает его зад, задевая простату, несколько раз проходится по онемевшим ягодицам ладонью и кончает на поясницу с хрипловатым стоном. Вязкая жидкость задерживается в поясничных ямочках, и альфа помогает ей впитаться в кожу, размазывая по крылу буревестника. Снова входит и следит, как член исчезает в чужом теле, подслушивает всхлипы и наслаждается своим господством, рывками берет Хосока, сжимая тощие бока. Берешь — отдавай. Они смотрят друг другу в глаза, но не видят там ничего кроме искрящейся черноты, кроме чистейшего разврата и жажды обладать. Ремень сдавил и защемил шею до кровоподтеков, грудь и живот пылают засосами и синяками, но Хосок сладко стонет, задыхаясь от приятной боли под своим мучителем. Он капризно выпросил ремень, пообещав взамен оседлать Юнги, чтобы тот полюбовался шикарным видом — покровителя до́лжно ублажать, перед покровителем до́лжно сдирать коленочки и проигрывать в борьбе за свое тело всякий раз, когда руки мужчины его касаются, когда взгляд раздевает, когда голос пронизывает до покалываний в кончиках пальцев. Хосок торжествует в пассивной роли, она подходит ему лучше всех возможных, но от сущности альфы не избавиться. Кровать противно скрипит и долбится спинкой о вагонку: мальчишку размашисто дерут, игнорируя собственную усталость. Юнги дали столько свободы, что хочется разложить вызывающе стонущего гада на всех поверхностях этого дома, выбить из него все живое и светлое. Святого там нет с их первой встречи. Оставить внутри лишь свое семя, наполняя до пределов неразумного, и слепую зависимость. Подмять, унизить, высушить, обескровить, замучить. — Черт, — альфа раздраженно откинул в сторону пустую бутылку из-под масла и впился в уже болезненно распухшие губы. В комнату тускло проникает раннее утро, шепот морских волн оскверняется ревом мальчишки, внутри которого набухает узел. Тягучая настоящая боль сковала тело, он плачет навзрыд и беспощадно кромсает уже изуродованную до мяса спину Юнги, пока тот трепетно вытирает слезы и зацеловывает щеки, водит по ним кончиком носа, вбирая запах граната, пота и своей слюны. Альфенок насыщенно пахнет им, и это не может не нравиться, потому что сочетание граната и мускуса с хвойными нотками идеально. Сочетание их тел идеально. — Терпи, мой птенчик. Со временем привыкнешь, но сейчас ты должен терпеть, — со свистом в легких задышал альфа, вдавливая ладонь Хосоку в живот, чтобы почувствовать себя внутри. — Кричи. Еще громче! Твой голос подобен колыбельной, я не успокоюсь, пока ты его не сорвешь. Юнги расслабленно улыбнулся, удовлетворенный наконец-таки чужой покладистостью, и потянулся приласкать мочку уха. Но судьба подготовила ему особенный подарок, поэтому слышится хруст разорванной плоти, и он вжимается лицом в подушку, пораженный болью. Хосок его пометил и упивается кровью, «мое, все мое» шепчет, прибитый наваждением, трясется в сухом оргазме и силой поворачивает к себе для поцелуя со вкусом железа. И Юнги его охотно целует, пусть и дышит с трудом. Ни слова против не говорит, обхаживает языком рот и сглатывает общую слюну, смешанную с собственной кровью, завершая единение душ. В 37 лет его пометил альфенок, который принимал его всю ночь и позволял измываться над телом: бить, душить, связывать, кусать. Который трепал ему нервы, лишал рассудка, а после подчинялся приказам. Которого он не раз видел голым, но только этой ночью — обнаженным. Который не влюбил в себя, а стал одержимостью, ревностью и острой нехваткой, шрамами на запястьях — не поперек, а вдоль. Юнги отнял его душу, оборвал его крылья, изводил до истерик и наслаждался его болью, но Хосок все равно выбрал его. Мин Юнги — альфа, помеченный альфой. Метка будет гореть и страшно зудить каждый раз, когда он будет вдалеке от хозяина, напоминать о принадлежности и заставлять возвращаться к ногам того, кто приручил монстра. С первым листопадом, с первым снегом, с цветением сакуры и по первому зову. До последнего дождя, до последнего взгляда на черную фиалку и последней падающей звезды. Хосок сопит у него под боком, уставший и замученный. В уголках рта засохла кровь от зализывания метки, которую он тщательно «лечил» слюной. Челка прилипла ко лбу, и мужчина осторожно убрал ее и провел большим пальцем по чувствительным губам. Альфенок сквозь сон нахмурился и уткнулся носом в шею, закинув ногу на бедро. Гон еще держится отголосками, они лежат под одним одеялом, и Юнги впервые за долгое время комфортно просыпаться в постели с другим человеком. Он мажет кончиками пальцев по выпирающим позвонкам и спускается между ягодиц, аккуратно надавливая на влажное растраханное отверстие. Это все он, это все с ним, на нем, под ним и для него. Альфа заурчал, перемещая руки на задницу, и даже грубыми ладонями почувствовал болезненно распухшую кожу. Поцеловал мальчишку в веко и встал, стараясь не разбудить. В доме беспорядок, которого Мин Юнги не терпит, но сейчас он наплевательски перешагнул через какую-то коробку, влетел в тапки и пошел к холодильнику за бутылкой воды, игнорируя скрежет и хруст под ногами. В шкафчике с медикаментами нашлись обезболивающее и заживляющая мазь, альфа усмехнулся проявлению заботы со своей стороны и зашаркал в комнату, чтобы помазать местами треснувшую на чужой заднице кожу, восторженно рассматривая покраснения. Он перестарался и с досадой это признает, но ничуть не жалеет, ведь Хосок в его объятиях млел и пел колыбельные до сорванного голоса. В комнате стоит терпкий запах секса, и, пожалуй, он приятнее аромата хорошего виски. К подошве прилип наполнитель из кресла-мешка, и Юнги улыбнулся, вспоминая, как Хосок старательно натягивался, упираясь ладонями ему в грудь. Настолько возбужденно, что кресло разошлось по шву. Сейчас мальчишка крепко спит, а несколько часов назад швырял посуду, потому что капитану позвонил Джинен. Хосок поклялся утопиться в море, если альфа снова изменит, колошматил его, угрожал предать в ответ, разнес телефон об дверь, а потом хрипел от истерики и отбитых боков возле кровати, пока его не напоили теплым молоком и не завернули в одеяло. Ревность маленького манипулятора — очаровательное зрелище. Его мольбы не уходить, не бросать и обещания терпеть, что угодно, — душещипательное. Вода в бойлере еще не нагрелась, но прохладный душ бодрит куда лучше. Юнги посмотрел на свое отражение в зеркале, торгуясь с привычной утренней тошнотой, и осознал степень своей зависимости — у него множество шрамов, оставшихся после горячих точек, но они ничто в сравнении с тем, что он наблюдает сейчас. И он соврал бы, сказав, что ему это не нравится, потому что нравится до каждого пореза осколком, до каждого укуса и каждой царапины. Многие люди пользуются заживляющими мазями, чтобы избавиться от ран, а они с Хосоком — отбросы, которые пользуются мазями, чтобы как можно скорее повторить, потому что не могут жить без грязи. Пока остальные горстями пьют обезболивающее, они обезболивают друг друга, скармливая себя по ложке. Сколько бы они не хлестались — им мало. Они хотят изводить друг друга, чтобы возрождаться из лунного пепла ради тех самых чувств, рвущихся изнутри и поглощающих подобно тайфуну. Саморазрушение является для них не следствием, а причиной. Над морем густой туман, ветер приятно ласкает прохладой спутанные черные пряди. Альфа вышел покурить в спортивных штанах и куртке на голое тело, которое липнет к изнанке. В зоне видимости только несколько метров спокойных волн и сигаретный дым. Он зажал зубами фильтр и коснулся метки с выступающей сукровицей. Недовольно поморщился и обернулся на звук подъезжающей машины. Дорогу сюда знает только один человек из его окружения. Точнее, знал один. Теперь знающих двое. Намджун хлопнул дверью и направился к нему быстрым шагом, явно чем-то взволнованный. Черное пальто разлетается в стороны, а в левой руке чиркает зажигалка. — Хреново выглядишь, — заметил он и закурил. В моей постели спит молоденький альфа, которого я всю ночь драл. Я устал, блять, как собака. — Ты не лучше, — свел брови Юнги, осматривая ссадины на лице. — Кто тебя так? — Все понемногу. У полковника в особняке какая-то бесовщина творится. Тэхен ночью заявился домой, как оказалось, от их семейного терапевта, и Чонгук его так отметелил, что живого места не оставил. А Хосок вообще пропал. Пришлось связи в полиции подключить, чтоб шум не поднимать, — он выдохнул дым и почесал бровь. — Мне нужно было куда-то себя деть. Лучшего места, чем это, я не знаю. Юнги тяжело вздохнул и отправил окурок в банку из-под паршивого растворимого кофе. — Не надо мальчишку искать. Здесь он. Спит. — А что он у тебя забыл? — спросил Намджун, еще раз смерил взглядом внешний вид старого друга и протяжно ахнул. — Вот же дерьмо. Ты пацана трахнул? Ты в своем уме? — Не особо. Майор помрачнел и приоткрыл рот, чтобы ответить, но кроме облака пара ничего не вышло. Он ненадолго зажмурился, пытаясь унять негодование, и пнул камень. — Ладно. Хрен с ним, что он младше почти на 20 лет, но он альфа, Юнги. Он альфа и сын полковника, у которого ты водителем служишь! Ты рехнулся, ты точно рехнулся. Вместе с Паком и бестолковыми двойняшками. Черт вас всех дери. Он сплюнул в сторону и забрал у Юнги банку, отходя ближе к воде. — Мне все равно, правда, кто греет твою постель. Но вот остальным — не уверен. Благодаря тебе, — альфа обернулся и указал на него сигаретой. — Хосока ждет та же участь, что и брата. Чонгук не оставит вас в покое, даже не ждите его благословения. Одного уже чуть не прибил. — Тебе самому какое дело? — с прищуром поинтересовался капитан и подошел ближе. — Много участия принимаешь для простого друга семьи. Они не твои дети. Намджун дважды затянулся и уронил сигарету в банку, выдыхая через нос. Посмотрел на тоскливое море и засмеялся над самим собой, опуская голову. — Когда Тэхен вернулся домой, господин Ким позвонил мне и попросил приехать, — начал он, потирая лоб. — Ну, я и приехал как раз вовремя. Пол в гостиной в крови перепачкан, омеги к друг другу в углу жмутся и кричат, пока сэр Пак с полковником разбираются. Еле разнял их и так взбесился, что они на глазах у беременного омеги хлещутся, что чуть грех на душу не взял. Думал, хребты этим псам переломаю, — усмехнулся альфа, глядя на задумчивого друга. — А ведь Сокджин моего ребенка носит. В 44 года залетел, уму непостижимо. Я никак понять не мог, почему он меня избегает, как идиот названивал и просил о встрече, а он специально время тянул. Знал, что на аборт отправлю. Но сегодня, когда я увидел его таким беззащитным, что-то перемкнуло внутри, понимаешь? Жаль мне его стало: сыновья непутевые, беременность, бывший муж урод, каких поискать. — Сволочь ты, майор, — осуждающе покачал головой Юнги. — Разве трезвость мышления — качество сволочей? — изумился Намджун. — Какие роды могут быть в таком возрасте? А если он больного ребенка родит, кто лет через 20 будет нянчиться? Сокджин сделал меня отцом против воли. — Зачать ребенка — не значит быть ему отцом, — послышался позади сорванный голос, и мужчины обернулись. — Вы были вхожи в наш дом, сэр Ким, не раз ужинали с нами за одним столом, привозили Тэтрису брелки из командировок и помогали папе в саду. Как Вы могли так поступить с моим отцом? Он играл с Вами в гольф, он доверял Вам и считал другом, пока Вы лживо улыбались. Хосок стоял в одежде капитана размера на четыре больше, которую отыскал в шкафу: широкие трикотажные штаны серого цвета, белая футболка и утепленная рубашка в клетку, тоже серая. Юнги посмотрел на него с легким замешательством, потому что никогда не видел его в чем-то кроме черного. Заметная помятость, усталость и недосып украшали лицо мальчишки вместе с ссадинами, дополняя образ чем-то родным и домашним, но недобрый взгляд на майора вернул альфу на каменистое побережье, придавливая злостью. Нельзя так смотреть на чужаков. — Собирайся, я отвезу тебя домой, — ответил Намджун, глянув на наручные часы. — Пока ты здесь всю ночь развлекался, твои родители всю ночь не спали. Тебе не стыдно? — Если Вы донор спермы для папиного ребенка, это не дает Вам права заниматься моим воспитанием. Такие люди, как Вы, вообще не должны оставлять наследников. Я всегда считал запах морепродуктов омерзительным, но Вы воняете еще хуже — от Вас несет гнилью. Хосок никогда не смотрел майору в глаза, но сейчас смотрит и выжигает роговицу. — Спектакль дома покажешь. Мне устраивать сцены не нужно. Быстро в машину, Чон Хосок. Недолго думая, мальчишка залепил мужчине пощечину и плюнул в лицо, и смог бы залепить еще одну, но капитан закрыл его собой. Хватило бы слабого удара от майора, чтобы раздробить череп о камни. — Не смей, Намджун, — оттолкнул его Юнги. — За дело получил. Не смей. — Только из-за тебя, — альфа достал платок и вытер слюну, уничтожая мальчишку грузным взглядом. — Скажу твоим родителям, что ты нашелся и приедешь сам. Затем похлопал друга по плечу и неспеша направился к машине, сунув руки в карманы пальто. Хосок провожал его спину до тех пор, пока она не скрылась в черном внедорожнике. Не зря этот альфа вызывал в нем негативные эмоции, даже изредка мелькая на горизонте, но предательство папы бьет сильнее. Мальчишка считал его самым прекрасным человеком, чистым и честным, но, видимо, мир настолько погряз в изменах, что даже родитель поддался. Омега целовал своих детей перед сном, и Хосоку до мурашек тошно от мыслей, что эти родные губы целовали майора. Впервые отец заслужил сочувствия сына, но сыну не хочется обнять отца и пообещать, что прочтет все книги с военной тематикой, которые пылятся в гараже. И дело не в том, что поздно давать обещания, а в том, что брат мучается от боли из-за желания любить. — Вы были правы, когда говорили, что люди самые страшные существа. Хосок подошел к капитану и достал из кармана его куртки сигареты. Задумался, устремив отрешенный взгляд на море, так и не закурив. Юнги чиркнул зажигалкой у него перед лицом, и сигарета начала еле слышно потрескивать. — Животные лучше людей, — не своим голосом произнес мальчишка, продолжая смотреть вдаль и медленно затягиваясь. — Они не предают. — Человеческие отношения противоречивы, птенчик. Никто из нас не может гарантировать верность. Сегодня ты наслаждаешься близостью с одним, а завтра встречаешь любовь всей жизни на захудалом рынке в мясном отделе. — Вам 37 лет, и Вы верите в любовь с первого взгляда у прилавка? Альфа беззвучно посмеялся и пригладил волосы-перышки, обращая на себя внимание. — Я не верю в любовь, но и не отрицаю ее существование. Если я никого не люблю, это не значит, что и другие не любят. — Не любите, но тем не менее ревнуете. Прекратите скрипеть зубами, сэр Ким не заслужил такой чести, как мой интерес. Хосок серьезно посмотрел на капитана и позволил затянуться из своих рук, прикладывая пальцы с сигаретой к его губам, чтобы почувствовать невесомый поцелуй. — Потушите ее об меня, — тихо попросил он и задрал футболку. — Нам обоим это необходимо. Ни один нерв на лице не дрогнул, когда кожи коснулась раскаленная сигарета. Мальчишка лишь шумно дышал через нос, глядя Юнги в глаза. В них есть что-то гораздо весомее любви, что-то сверкающее на самом дне смоляных ям, куда затягивает без шанса выбраться. Одно слово этого мужчины, и Хосок будет землю рыть руками, даже если ему прикажут собственную могилу вырыть. — Никогда, слышишь? Никогда не смей смотреть другим альфам в глаза, тем более касаться их, — зарычал Юнги, прокручивая сигарету, чтобы оставить более насыщенный ожог. — Я у тебя единственный, даже если ты этого не желаешь. Прикажу уйти — уйдешь. Прикажу пулю в лоб пустить — пустишь. Увижу, что ты ослушался, сам пристрелю. И следом застрелюсь. Без тебя мир — тусклая помойка. — Не будьте таким, прошу, — зашептал Хосок и слабо улыбнулся, протягивая холодные руки к лицу альфы. — Вы наполнили мою жизнь теплом, я не настолько глуп, чтобы размениваться. Прика́жите уйти — останусь. Прика́жите пулю в лоб пустить — пущу Вам в сердце и следом застрелюсь. Без Вас мир — сборник бездарных стихотворений. Юнги поцеловал каждое запястье, смял сигарету в кулак и стер в труху. — Моя ревность не любовью обусловлена. Я даже думать не хочу, что ты можешь отдаться кому-то еще, что будешь доверять кому-то кроме меня, будешь собой рядом с другим, — строго произнес он и приобнял прильнувшего мальчишку. — Людям свойственно врать, птенчик, поэтому твои клятвы — пустые слова. Истина лишь в том, что мы с тобой созависимы. — Хотите сказать, что нам необязательно любить, чтобы быть вместе? — Ты уже себя загнал в угол, поставив метку. Однако, доминировать я тебе не позволю. Можешь сколько угодно манипулировать и прибегать к шантажу, я тебя присмирю любым желанным тобой способом. — Я не только доверяю Вам, сэр, но и уважаю, — признался Хосок и встал на носочки. Альфа обрамил его лицо ладонями и оставил на кончике носа поцелуй. Редкий порыв нежности, в котором Хосок сейчас так нуждается. Между ними не любовь, а болезненное пристрастие. Нелюбовная аддикция, сопровождаемая беспочвенной ревностью и навязчивой идеей управлять жизнями друг друга. Пусть Юнги ставит под сомнение существование иных чувств, но все же чувствует, как по позвоночнику скользит чужая боль, поэтому продолжает покрывать лицо поцелуями, чтобы беззвучно сказать: «Я рядом. Ты можешь должен доверять мне. Поделись со мной этой болью, и я помогу. Не избавлю, но притуплю». — Пошли в дом, птенчик. Налью тебе чай и сварю кашу. Словно нытье в хрупкой душе можно унять молочной кашей. Однако, Хосок согласился и прижался крепче, позволяя капитану застегнуть их обоих в куртке. Повис на шее, размахивая ногами, пока мужчина тащит его в тепло, снова забывая, что тепло здесь — он. Мальчишке не хочется есть, но он съест все до последней мягкой крупинки и попросит бутерброд с сыром, потому что еда из рук альфы — самая вкусная. Даже вода с его рук имеет вкус. Рядом с этим человеком тяжело не будет, тяжело будет без. Густой туман скрывает стаю буревестников, но их крик доносится до ушей, и Хосоку становится тоскливо. Он думает, что они кричат о непогоде, предупреждая рыбаков, но птицы предупреждают их, идущих единым целым по серым камням, потому что вокруг больше никого нет. Хосок будет ждать первого листопада ради молочной каши. А Юнги встретит цветение сакуры в чужой стране.

🌊🌊🌊

Чонгук сидит в кресле, облокотившись на колени, и наблюдает с раскуроченной грудной клеткой, как бывший муж собирает вещи. На первом этаже суетятся грузчики, и мужчине кажется все это нереальным, потому что слишком жестоко. Но жестока именно реальность, которая колотит внутренние органы. Он молчит, Сокджин молчит тоже, но дышит яростно, словно много чего еще не было сказано. Кинув небрежно в чемодан костюм винного цвета, омега присел в ногах Чонгука и взял его ладони в свои, потому что 20 лет брака не вычеркнуть так просто. И в этот момент дамба прорвалась: из глаз потекли слезы, альфа поджал дрожащие губы и заглянул ему в лицо, не стыдясь своих эмоций. 20 лет брака — половина их жизни. — Не отбирай у меня детей, — попросил он шепотом, слизывая с губ соль. — Ты же душу мне вырываешь. — А что мне еще остается, Чонгук? Ты избил нашего ребенка за то, что он познал любовь, — ответил омега, смахивая слезы с отекших щек. — Разве он виноват перед тобой хоть в чем-то? Разве можно считать его предателем только лишь потому, что он сделал самостоятельный выбор? Ты страшный человек, полковник. И я тоже. Альфа свел брови и прочистил горло. — Я воспитываю, потому что ты занимался этим спустя рукава. Тэхен поймет со временем, что жизнь в двухкомнатной квартире с престарелым инвалидом не для него. Чимин не способен дать ему то, что давал я и готов давать дальше, если он изменит свое решение. — Хочешь, чтобы он приполз к тебе и умолял принять обратно? — И я обязательно приму. Старшего сына забрал терапевт и запретил Чонгуку приближаться к нему даже на несколько метров, сначала на кулаках объяснил, во что это выльется, затем пригрозил получить решение суда. Сокджин отчетливо видел в заплаканных глазах «мой отец — изверг», но на ненависть там и намека не было, только мокрая горечь. Маленький омега всхлипывал в его объятиях, поднимая изуродованное сердце с окровавленного ковра, и проклинал родителя, но даже сейчас, в больничной палате, это сердце сковывает спазмами от сожаления о сказанном, потому что оно не может не любить отца, который привез на шестилетие красивую куклу из Японии. Который танцевал с ним вальс без музыки и кружил на руках, который дал им с братом забавные прозвища. Хосок вовсе несколько дней молчит, в школу и на тренировки ходить отказался и из комнаты только в сад спускается: сидит часами на скамейке и разглядывает забор. Он старательно прячется за огромными вещами, скрывает шею воротом под горло, но родителей не обмануть. Чонгук пытался с ним поговорить, но реакция ребенка напугала еще больше: Хосок накричал на него, отстаивая личное пространство, выгнал из комнаты, запустив ночник, а на следующий день принес в кабинет завтрак и сел в кресло напротив, погружаясь в чтение «Фальшивки» Николаса Борна. Провел так несколько часов, кинул взгляд, полный сочувствия, и больше не приходил. Книгу мальчишка не дочитал, забросил на середине, устав от непостоянности и нытья Георга Лашена. Особняк превратился в руины задолго «до», еще в тот день, когда альфа увидел документы на развод. Сокджин слонялся по дому приведением с бледными губами и заметно выпирающими ключицами, похудевший на нервах, но и такого присутствия Чонгуку было достаточно. Главное, что омега находится в поле зрения, а то, что спит в отдельной комнате — не повод принимать факт расставания. Даже свидетельство о расторжении брака не было поводом. Самонадеянность губительна. Теперь придется самому шататься призраком по особняку, где все пропитано родными запахами и воспоминаниями не всегда счастливой семейной жизни. Для Чонгука это равносильно ежедневному добавлению яда в чай. Постепенная мучительная смерть, но его тело и разум не умрут от этого, только та часть сердца, которая принадлежит горячо любимому омеге. — Мы не справились с ролью супругов, Чонгук, — на грани произнес Сокджин, аккуратно касаясь мимических морщинок в уголках карих глаз. — Давай остановимся на этом. Зачарованно разглядывает мужественные черты лица, от которых когда-то сходил с ума. Грызет себя за то, что гадко, но громко и страстно предал их брак, похожий на затяжной дождь в наводнение, когда просыпаешься и не знаешь чего ожидать — протекающий потолок или оползень. — Можешь идти дальше без меня, но запомни, что я вижу твою спину, — ответил Чонгук, убирая чужие руки от лица. — Если почувствуешь, что кто-то дышит в затылок, знай, что это мое дыхание. Не рядом, так позади буду. Ты слабый звереныш, который не выживет один в большом и жестоком мире людей. Убегая от меня, ты добровольно несешься в самое пекло. Сокджин обнял альфу за талию и позволил себе поплакать на когда-то родной груди. Его сердце щемит с той же силой, что у бывшего мужа. Омеге запредельно страшно от смены направления, но он понимает, что рано или поздно неизбежное случилось бы. Но только бы не при таких обстоятельствах, только бы не так вульгарно. И на подсознательном уровне Чонгук понимает его трагедию, делит пополам, хоть и отрицает происходящее. Нежно гладит по волосам и осторожно им дышит, боясь спугнуть. Контроль над детьми теряется, брак разрушен, доверие стерто. Руки выпускают родные-чужие плечи из объятий, глаза следят за родной-чужой спиной, которая склоняется над чемоданом, губы искажаются в попытке произнести «я люблю тебя, котенок», чтобы задержать хоть ненадолго, но разум запрещает, потому что бережет от самого сильного удара. Щелчок. Дверь в спальню закрывается вместе с подреберной шторкой. Шарканье в коридоре, треск пластиковых колесиков по паркету, всхлипы младшего сына. Несколько минут, и из приоткрытого окна доносится хлопок багажника и голоса грузчиков. Сокджин ушел, забрав двойняшек и отравив воздух едким «мы не справились с этой ролью», напоминая, что все жильцы проклятого дома играли многолетний спектакль. Чонгук по старой привычке встает на колени и бесцельно смотрит в опустевший шкаф, как будто семья вернется к нему оттуда. Как будто за шкафом есть жалкий просвет, но там кирпичная стена, там занавес. Человек, который дорожит репутацией настолько, что тихо развелся, тихо лишился детей, теперь громко и надрывисто кричит от собственной дурости, распинывая и швыряя оставшиеся коробки по гостиной, не подозревая, что самый сильный удар заключается не в «я больше не люблю тебя», а в «я изменял тебе два года с твоим другом». Самое время достать бутылку хорошего алкоголя, и альфа достает из бара подаренный кем-то армянский коньяк, который пил сам Черчилль. Проигрыватель тихо крутит Stereophonics, иногда перебиваемый звуками глотков. Чонгук сидит на полу, прилипнув лопатками к стене, и смотрит на лист бумаги перед собой, затягиваясь уже третьей подряд сигаретой. — Какая дрянь, — процедил сквозь зубы. — Какая же дрянь. Он засмеялся и потер руками побагровевшее лицо, поражаясь, как еще не взорвался от переизбытка гнева, который просочился уже в каждую клеточку. Об него вытерли ноги, словно он придверный коврик. Почерневший от грязи замусоленный коврик. Альфа ощущает след от чужого ботинка на спине, но он глубоко заблуждается, потому что из лопатки торчит рукоять ножа. Возможно, муж пытался его вынуть, упираясь ногой, но лишь вогнал глубже. Сигарета тлеет между пальцев, Чонгук устало прикрывает глаза и принимает единственно верное решение. Одиночество вынудило его починить телескоп, прочитать «Финансиста», а измена мужа — спать на кровати двойняшек. В спальне все осталось так, как было в тот отвратительный день, когда Чонгук позволил омеге прижаться к себе, не подозревая, что в оставшихся коробках найдет ДНК-тест на отцовство с оглушающей вероятностью в ноль в процентов. В тот вечер он бешено метался от «простить» к «убить», дважды порывался поехать к бывшему мужу, но в результате залпом выпил треть бутылки виски и вырубился на ковре в гостиной, где за несколько дней до этого лежал избитый сын. Альфа знает четкую грань между изменой и неверностью: первая касается тела, вторая — души. И неверным он Сокджина назвать не может, потому что муж ни на кого не смотрел так, как смотрел когда-то на него. Однако, игра в невидимку, которая длилась неизвестное ему количество времени, отдает общественным туалетом на заправке по пути к рыбацким поселкам. Супруги спали вдвоем, но посередине всегда был третий; они сидели рядом за столом, но между стоял еще один стул. Некто постоянно наблюдал за ними и тянул Сокджина на илистое дно водоема со скользковатой водой. Выходит, призрак в особняке жил по-настоящему. — Прекращал бы ты запойную жизнь вести, сэр Чон, — выбросил окурок Юнги и открыл полковнику пассажирскую дверь. — Даешь министерским лишний повод наброситься. Эти двуличные суки даже не подавятся. — Ты сам-то не так после развода выглядел? — Меня поддерживали простреленное брюхо и легкая контузия. Чонгук усмехнулся и сел в машину. — Причина развода? — спросил он приказным тоном, пристегиваясь. — Гражданский. — Все друг другу изменяют, — задумчиво протянул полковник. — Нет ничего хуже осознания, что твой омега восхищается другим. По самолюбию-то как бьет. — По голове, — равнодушно уточнил Юнги, не отвлекаясь от дороги. — Измена целится в пах, но всегда попадает в голову. Если человек ушел, то его изнутри ни гвоздодером, ни клещами не вынуть. Двери закрываются, а этот паразит живет в тебе, грызет органы, обгладывает кости, пока ты пытаешься утопить его в литрах алкоголя. Но в бутылке можно утопить лишь тоску, а люди топятся иначе — некрасиво, синюшно. Капитан напивался до отключки на полу кухни, измученный будними встречами с младшим ребенком семьи Чон, тоже рассчитывал уничтожить паразита, но выходило из ряда вон плохо. Только замерзал под утро и плелся в постель, разминая по пути затекшую шею. Он понимает стремление Чонгука успокоить нервы выпивкой, но не понимает штиля, потому что у самого тайфун бы бушевал, узнай он, что Хосок кому-то подставился. Либо полковник отличный актер, либо не хочет ворошить грязное белье обществу на радость. Верно и то, и другое. — Черта с два мне мозги вышибут. Я живучий — два покушения за 5 лет пережил. Чонгук стоит у окна на 6 этаже министерства и бесцельно смотрит в какую-то точку на парковке, водя по лицу электробритвой. После разговора с генералом остался першащий в горле осадок, потому что некоторые имена из списка наемников прошли через гортань дымом от пожара. Альфе поручили спецподразделение «Тайфун «Электра» для подавления вооруженного конфликта в Кумамото, куда нужно улететь через три дня. Две сотни отличных военных Пусана, в число которых вошли личный водитель, друг и семейный терапевт, который оказался не просто бывшим военным врачом, а настоящим психопатом, владеющим ножами не хуже скальпеля. В памяти еще свежа операция в Калькутте, во время которой некий «Доктор» вскрыл глотки верхушкам боевиков, а одному даже брюхо вспорол. Опасения за дальнейшую жизнь сына нашли подтверждение. На проигрывателе уже не крутится что-то излюбленное, слух ласкают лишь шуршание и помехи. На вошедшего в кабинет полковник отреагировал не сразу, только после того, как услышал скрип кожаного кресла, последовавший за тяжелыми шагами. — С чем пришел? — деловито спросил он, присаживаясь напротив. — Выпить не хочешь? — Нет, — ответил Намджун и передал папку с документами. Чонгук нахмурился, принимая папку, и закинул ногу на ногу, расплываясь в кресле. Морщинки на лбу углубились, когда он вчитался в текст, но взгляд по-прежнему был безразличным. — Переводишься в Сеул, значит, — заключил он, пересаживаясь за стол, чтобы подписать утверждение. — Почему так внезапно? Майор выдавил подобие улыбки и подошел к столу, поправляя пряжку ремня. — Мне давно предлагали, но была причина оставаться в Пусане. — Одна единственная причина, — после затяжной паузы оскалился Чонгук. — Сбегаешь ты, сэр Ким, а не переводишься. Он размашисто подписал документы и поднял на Намджуна хитрый прищур. Испытывает. Исследует. Подозревает. — Сначала ты приехал по первому звонку, потом начистил мне рожу, а теперь отказываешься выпить и неожиданно сообщаешь о переводе в столицу. Как долго ты спал с моим мужем? — Два года, — ни секунды не мешкая, признался Намджун. — И ни о чем не сожалею. — Вот уж не думал, что друг мне удар со спины нанесет. — Было бы лучше, если бы мы при тебе трахались? — Даже враги себя приличнее ведут, — альфа небрежно швырнул папку и поднялся. — А я на водителя грешил. Он задрал голову и прикрыл глаза, пытаясь унять ярость. Ему не нужны гадкие подробности и причины, даже блядское «прости» не нужно. Сейчас он злится на то, что его предал друг, на то, что ни один сил не нашел сознаться в глаза и покончить с этим раньше, чем омега залетит. На самого себя тоже злится — за слепоту. Ярость унять не вышло, и он бьет майора в челюсть, заносит кулак и снова бьет, но уже в нос. Кровь забрызгала стол и стеклянные дверцы шкафа, Намджун посмотрел на изящные кляксы и засмеялся. — Кулаки сотрешь, но каждого не накажешь, — выплюнул он вместе с алой слюной. — Сокджин замечательный человек, но любви у нас с ним так и не случилось, потому что твоя мерзкая рожа ему милее оказалась. Я не сбегаю, полковник, я принимаю поражение. Альфа демонстративно поднял руки, плюхнулся в кресло, зажимая нос, и достал платок. Чонгук присмотрелся к узору на пропитывающейся кровью белоснежной ткани и сунул руки в карманы форменных брюк. В столе его кабинета лежит точно такой же платок, и у сыновей в рюкзаках идентичные. — Я не отличаюсь высоконравственностью. Если кого и считать благородным, так только Сокджина. Дитя не убил, хотя рискует здоровьем, вынашивая моего сына. — Вы похотливые животные. Один позарился на чужое, второй решил опробовать другой член в поисках, видимо, лучшего. Вор и конченая блядь. — Не надо так, — серьезным тоном произнес майор. — Меня можешь хоть бойцовым псам скормить, но его не смей оскорблять. Ищешь виноватого — посмотри в зеркало. От хороших мужей направо не сворачивают. Это как налево, только без эмоциональной привязки, ведь сердцем он верный тебе остался. — Убирайся, — зашипел Чонгук. — Только попробуй явиться в дом моего омеги, я не буду так добр, как сейчас. — Он и мой омега тоже, — уточнил Намджун, глядя в глаза, взял документы и пошел на выход, притормозив у двери. — Был бы он меченый, я бы его не подмял. Во мне нашли утешение и тихую гавань, так что прими поражение и ты. Сокджин нас обоих бросил осознанно и хладнокровно, но это не отменяет того, что я имею право видеть своего ребенка. Смирись с этим. — Увидимся на авиабазе. Дверь захлопнулась и следом полетела хрустальная пепельница, оставив вмятину. Полковник уперся кулаками в стол и склонил голову, нервно отстукивая по полу массивным ботинком. Лучше бы любовником оказался водитель, чем друг, потому что Чонгуку все же больно иметь в спине два лезвия, одно из которых пару минут назад великодушно вынули и оставили рану кровоточить безобразным черным месивом. Люди изменяют друг другу, предают, врут, просто по сути своей, но для кого-то это привычка, а для кого-то ошибка. Чонгук подошел к стеклянному шкафу и посмотрел на размытое отражение, заляпанное кровавыми брызгами. Он никогда не признает своей вины и не смирится с тем, что рядом с его омегой будет кто-то кроме. Сокджин — глупый маленький звереныш, который временно предпочел языкам пламени тихую гавань. Но худшее зло всегда прикидывается добродетелью. За тихой гаванью скрывается тот самый дурно пахнущий водоем с особой любовью к бумажным корабликам в кровавых ручьях. Чонгук же никогда не маскировал свой хронический деспотизм и был честен с мужем. Возможно, альфа поддался бы сейчас эмоциям и совершил что-то непоправимое, но он был воспитан сдержанным и дисциплинированным, страдать и убиваться — постыдно, показывать слабость — наказуемо. И он ругает себя за то, что позволил Сокджину увидеть слабость в виде соленых дорожек на щеках, потому что тот не заслужил знать, как живо то самое чувство в груди. Ведь Чонгук все равно его любит. Ребенок, зачатый в браке, не всегда является плодом этого брака. Реальность лупит плетью, ждет подчинения, но альфа способен прогнуть ее под себя. Еще неродившееся дитя — плоть горячо любимого омеги, а плоть омеги — плоть Чонгука.

***

Падение с высоты птичьего полета.

До комнаты доносится аромат свежей выпечки, и Тэхен сквозь дрему улыбается, предвкушая сахарные булочки с брусничной или малиновой начинкой, лениво потягивается и зарывается лицом двойнику в плечо. Брат целует его в щеку и обнимает, ворча полусонно что-то о паршивой травке, которую они курили ночью, сидя на подоконнике. Разглядывали луну в бинокль, представляя, как приятно хрустит лунный песок под ногами, гадали, на что похожи созвездия, и смотрели документалку о глубинах Млечного Пути, поедая килограммовый чизкейк. Тэхен настаивал на фантастике об инопланетянах, но Хосок убедил его, что единственные инопланетяне здесь — они. Ни на кого не похожие несчастные дети. — Ты мне руку отдавил, — пробубнил младший. — Потому что моя любовь не имеет пределов, — ответил омега и улегся сверху. — Вообще никаких. Я не могу себя контролировать. — Так вот почему я не сразу задышал, когда родился. — Ты просто хотел шлепок по заднице, — засмеялся Тэхен и взвизгнул от укуса в плечо. Отсутствие главы семьи ощущается не остро, потому что папа прикладывает усилия для комфортной обстановки в доме дедушек, но иногда случаются неловкие молчания за завтраком или ужином и привычные поглядывания на дверь в столовую. Дышится легче, потому что никто не душит вопросами об успеваемости, разговорами о важности экзаменов для поступления, настоятельными рекомендациями пить витамины, которые дает терапевт. У папы наконец-то горят глаза и время от времени проскальзывает скрипящий смех, но иногда двойняшки видят его на летней веранде, укутанным в плед, связанный капитаном, с бокалом красного вина и поджатыми губами. В такие моменты дети убеждают друг друга, что нужно сохранять нейтралитет, и делают вид, что ничего не случилось. Многолетний опыт порой становится чем-то обыденным. Двойняшки еще мирятся с мыслью, что младший брат не от отца, но на подкорках все-таки его любят, ведь он папин. Хосок может позволить себе грубость в адрес родителя, но сразу извиняется скромными поцелуями в округлившиеся щеки. В нем пылают два костра, один из которых порицает измены и тянется утешить отца, а второй не может простить тому страдания омеги и тянется утешить папу. Был еще третий костер, который обжигал чувством вины, но Тэхен его быстро потушил, утыкаясь кончиком носа в уголки губ, обнимая сквозь сон и привычно болтая о чем-нибудь интересном, сидя на крышке унитаза, пока Хосок принимал душ. — Привстань, Тэтрис, — потребовал Хосок и подложил брату подушку под задницу. — Скамейка холодная. Сел рядом и позволил старшему переплести их пальцы. От нечего делать они разрисовали забор красками, оставшимися после ремонта дома, и поставили напротив скамейку, чтобы восхищаться собственными художествами: солнечной системой, прудом с кувшинками и странноватыми серыми человечками на шахматной доске — плод воображения омеги. — Альфы с Марса, омеги с Венеры, а мы спустились на Землю в инопланетном корабле, — пробурчал под нос Тэхен. — Скука смертная. Может, расклад сделаем? — Ты же выбросил колоду. — Сэр Пак купил Таро Уэйта, — пожал плечами брат. — В больнице совсем тоскливо было. Я просился в общую палату, но он мне не разрешил. А там такие приятные дедулечки были, мы играли в шахматы и танцевали под Аббу. — 12 аркан — Повешенный, 15 аркан — Дьявол. Искаженная реальность и зависимость, — задумчиво произнес младший. — И как сыграл? — Ты же знаешь, я непризнанный гроссмейстер. Хосок прикусил нижнюю губу и достал телефон. — Аббы у меня нет, могу предложить Фрэнка Синатру, — улыбнулся он и пригласил брата на танец. — Незнакомцы в ночи обмениваются взглядами… — Хоби, я люблю тебя до усрачки. Тэхен прижался щекой к щеке брата и прикрыл глаза, подслушивая хрипловатое исцеляющее пение. Ему кажется волшебным любить кого-то так сильно. Даже Пак Чимин не способен вызывать в мальчишке такие особенные чувства, похожие на вечный рассвет. Если бы все люди мира любили друг друга также, не было бы места насилию, к которому так рвется младший. Какая же мечтательная глупость. Самые уродливые шрамы остаются не от падения на острые камни в детстве, а от любви — к себе, к родным, к близким. Снаружи твое тело может пестрить бледными полосами, отдавая лишь воспоминаниями о неудачной попытке взлететь с батута, а внутри — массовый забой, и славно, что его можно скрыть человеческой оболочкой. Со стороны раздался неловкий кашель. Двойняшки устремили взгляды на дверь в сад, не выпуская друг друга из объятий, и Тэхен расплылся в квадратной улыбке. Сэр Пак подошел ближе и кротко кивнул Хосоку. — Оставь нас, пожалуйста, — попросил он и проводил силуэт мальчишки, пока тот не исчез за раздвижной дверью. — Прости, что не приезжал, кнопка. Появились неотложные дела. — Пока Вас не было, папа помог мне раздобреть еще на пару лишних килограммов своей чудесной выпечкой. Альфа широко улыбнулся и пригладил высветленные волосы, любуясь красотой своего омеги с чувством гордости. Несколько килограммов вовсе не были лишними, на ощупь безупречно, особенно задница. Чимин ненавязчиво смял ягодицы и вобрал губы со вкусом корицы и сахарного сиропа. — Не жадничайте, — разорвал поцелуй Тэхен. — Папа может посмотреть в окно, я не хочу, чтобы он увидел, как я в Ваших руках становлюсь пластилином. Мужчина перевел руки на хрупкие плечи и тяжело вздохнул, глядя на разрисованный забор. — Мне нужно улететь в Японию на неопределенный срок. — И зачем же Вам туда? — спросил Тэхен, предчувствуя, что ответ ему придется не по душе. — Отец как-то обмолвился, что там неспокойно. Этот очевидный вопрос Чимин ожидал услышать среди прочих, но по дороге сюда он так и не определился с ответом. Соврать — дать мальчишке ложную надежду, сказать правду — заставить волноваться и вздрагивать от каждого телефонного звонка. Прохладный ветерок забирается под одежду и без разрешения лапает поясницу, Тэхен морщится от неприятных ощущений и отводит глаза в сторону, молча дожидаясь ответа. Между ними ненадолго втиснулось напряжение. — Я военный врач, хоть и в отставке. В полевом госпитале не хватает людей. — В полевом? — возмутился омега, уходя от крепкой хватки. — Вы не посмеете туда полететь, сэр. Неужели во всем Пусане не нашлось служащих военных врачей? Почему именно Вы — человек, несколько лет практикующий в государственной больнице? — Кнопка, послушай… — Вы мне сейчас соврете. Я не поверю, что Япония нуждается в сторонних докторах. Забыли, чей я сын? Может, я и выгляжу наивным, но это заблуждение. Отец часто говорил за столом о службе, мне известно, что японцы редко просят о помощи. — Прешь, как танк, — спрятался за усмешкой Чимин, притягивая взбалмошного мальчишку. — Ты прав, родной, японцы редко просят о помощи, но сейчас ситуация критична: раненых так много, что местные врачи не справляются. Сам генерал отдал приказ собрать подразделение. Твой отец тоже летит. Омега свел брови и вцепился в ворот пальто. Проницательно смотрит своими лесными-озерными глазами в попытках осознать масштаб услышанного. Полевые госпитали подвержены таким же ударам, как сами военные лагеря, потому что являются их частью. — Откажитесь, прошу, — зашептал Тэхен, комкая ворот в кулаки. — Ради меня, молю, откажитесь. Эгоистично, я знаю, но не осуждайте меня за это. Если Вы не вернетесь, как прикажете жить? — Я не имею права ослушаться приказа, — спокойно ответил альфа, прижимая его к груди. — В противном случае меня ждет тюремное заключение. — Лучше я буду носить передачки, чем похороню любимого человека в 19 лет! Тэхен оттолкнул мужчину и озлобленно поджал губы. Глаза у него влажные от слез, умоляющие, отрицающие, ненавидящие и взволнованные, но такие глубокие, что альфа растерялся. Любящий его омега не может реагировать иначе. Пак Чимин — врач, и ему известно, что внутри человеческого сердца существуют сухожилия — сердечные струны. И игра этих струн сейчас такая жалобная и вымученная, что самому хочется плакать. — У меня нет выбора. — Так не бывает, сэр! — завопил мальчишка, колотя его по плечам. — Не бывает, слышите?! Выбор всегда есть! — Да какой у меня, к черту, есть выбор?! — встряхнул его Чимин. — Гнить в военной тюрьме с клеймом труса и предателя?! Это ты называешь выбором?! Мы не можем знать, погибну ли я! Почему ты не думаешь о том, что я вернусь?! Почему хоронишь заживо?! — Потому что нет гарантий, что я увижу Вас снова! Кто дал Вам право принимать решения самостоятельно?! Я люблю Вас, сэр! Несите ответственность! Альфа выпустил его из рук и отвернулся, прогоняя гнев. Если ему суждено погибнуть, то омега не должен оплакивать его годами, нести пожизненный траур сквозь гребаное «я в порядке». Уж лучше заставить ненавидеть и проклинать, отболит и перестанет, забудется, смоется морскими волнами и выветрится. Чимин выдохнул, постарался сделать как можно более устрашающее выражение лица и резко обернулся, хватая рыдающего мальчишку за челюсть. — Я соврал тебе, кнопка, — говорит он правду, глядя в глаза. — Там хватает врачей, но не хватает солдат, чтобы усмирить волнения. Я лечу туда наемником, лечу воевать, лечу убивать. На моих руках много крови, и не вся она принадлежит пациентам. — Что Вы такое говорите? — Заткнись! — рявкнул мужчина, и Тэхен прикрыл глаза от страха. — Когда я говорю, ты должен молчать! Министерство создало спецподразделение, которое должно выступать за японское правительство, и я часть этого подразделения, потому что являюсь хладнокровным убийцей. «Резня в Калькутте», «Тайваньское дело», военные действия в Камбодже и Китае, ты наверняка об этом наслышан от отца. Я принимал участие, держал оружие в руках и продолжу держать, если мне прикажут! — Люди борются там за правду, — попытался вразумить его омега. — Разве можно их убивать за это? Вы ведь не так устроены, дорогой мой человек. Вы ведь способны к состраданию и милосердию. — Это твои фантазии. Ты идеализировал меня, не догадываясь, кто я такой. Тэхен попятился, отрицательно мотая головой, и прикрыл рот ладонями, давясь вырывающимися криками. Он смотрел на альфу сквозь пальцы, влюбленно и с верой в их лучшее будущее, которое ему же только что бросили под ноги скомканным. Они должны были ютиться в двушке и заботиться о дяде, родить двоих детей, съездить в Марокко, потому что Тэхен мечтает побродить по атмосферным рынкам, отмечать годовщины в скромных ресторанах и каждые выходные кататься в гипермаркет за продуктами. Омега поднял смятый список, чтобы расправить и показать, мол, вот ради чего мы вместе, мы же так этого хотели, мы ведь столько лет к друг другу стремились. Попытался сообразить еще хоть что-нибудь, что образумит мужчину, но Чимин решил разорвать совместное будущее на клочки. — Думаешь, что ради любви люди способны на подвиги? Ты ведь не читаешь подобные книги, так откуда такая твердая вера в мое сострадание и милосердие? — Слепая любовь, сэр, порождает слепые убеждения. Альфа нанес своей любви тяжелую эмоциональную травму. Стоит с невозмутимым видом, дышит ровно, а внутри сожаление и стыд кромсают желудок. Руки дрожат от желания обнять и утешить бедного ребенка, которого он только что доломал. Сердечные струны лопнули, Чимин прекрасно это видит в потускневших мокрых глазах, скоро сердце примет искаженную форму и разобьется. Собственное так и хочется срыгнуть, потому что колотится в глотке, потому что тошнит до рвотных позывов. Но он разворачивается, сохраняя внешнее равнодушие, и уходит. Закрывает дверь в сад, просит Хосока успокоить брата, прощается с господином Кимом. Убирается прочь, почти переходя на бег, и только за воротами сгибается пополам и рычит от обжигающих слез. Слышит, как срывает голос Тэхен, как истерит, требуя не трогать его, посылает проклятия в небо, возвращает боль, перекинув через высокий забор. Кидай, кнопка, я ловлю. — Ненавижу! Ненавижу! Если умрет, попрощаться не приду! Кричит и кричит, даже дух не переводит. Выплевывает гнев, словно змея свой яд. — Пусть в огне горит! Слова выворачивают душу, но Чимин принимает их, как должное, потому что виноват и заслужил. Сдирает костяшки о кирпичный забор, оставляя на нем свою кровь, оттягивает волосы, пытаясь прийти в себя. Его поступок не благородный, а эгоистичный, несправедливый. Он сел в машину, борясь с тягой вернуться и валяться у маленького, но сильного омеги в ногах, и уехал с поволокой перед глазами. Белый плюшевый костюмчик и пуанты кремового цвета. Розовый пуховик в дверях кабинета и пакет с обедом в руках. Взмокший лоб от вязаной шапки и счастливая улыбка-квадратик. У Чимина остались теплые воспоминания на случай, если он все же сгорит. Фрэнк Каупервуд сказал, что падение не может длиться без конца. Результат падения — переломанные кости. И вот на асфальте мелом обводят две фигуры. Поговаривают, что влюбленные друг друга столкнули. — Тэтрис, прекрати, — не просит, а умоляет брат, заламывая руки. — Ты же сам себя травмируешь! Старший уткнулся лбом в еще мерзлую землю и глухо зарыдал, содрогаясь. Папа сидит рядом, вытирает слезы со своего лица и гладит его по голове, убаюкивая обещаниями, что все когда-нибудь пройдет, тогда как у самого ничерта не прошло. Знает, что сыну врет, но продолжает распыляться. — Обнимите меня, — простонал Тэхен и поднялся, чтобы утонуть в понимающих объятиях. — Сейчас мне больно, и завтра будет, и через неделю. Но пройдет ведь, да? — Обязательно, сынок. Как только простишь. — Я так люблю его, пап. Так сильно, что готов за ним полететь. Если ранят — на себе тащить. Если убьют — отомстить. Хосок сгреб омег в охапку и зарылся носом брату в волосы. И он бы полетел, и он бы тащил, и он бы мстил. Сокджин трепетно покрывает детей поцелуями, не зная, куда себя деть, и мысленно разделяет со старшим сыном каждое слово, каждую эмоцию и объемную боль. И он бы полетел, и он бы тащил, и он бы мстил. Судьба обошла их и присела на скамейку, достав из широкого рукава пустую бутылку коньяка, который пил сам Черчилль. Недолго полюбовалась рисунками на заборе: солнечной системой, прудом с кувшинками и странноватыми серыми человечками на шахматной доске. Расставила кругом четырех солдатиков и грустно вздохнула, раскручивая бутылку. Оборот, третий, пятый, седьмой. Как только горлышко замерло, судьба взяла в руки фигурку черного цвета и убрала в карман. 13 ножевых и ни одного в сердце. Я буду рядом с ним и обязательно посмотрю в его глаза, когда они застынут. Таков закон: один рождается, другой умирает.

🌊🌊🌊

Больницы всегда имели отвратительный запах и цвет стен. Хосок с детства терпеть не может больницы, а Тэхен возненавидел несколько часов назад, когда один врач уронил его с высоты птичьего полета. Омега нервно озирается и грызет губы, боясь, что сэр Пак может оказаться поблизости, осекается, понимая, что вряд ли тот заглянет в акушерское, но вновь себя накручивает. Папа почувствовал недомогание из-за эмоциональной встряски, и фельдшер скорой помощи настоял на госпитализации, чтобы не подвергать риску ни ребенка, ни зрелого омегу. Двойняшки сидят в зале ожидания и наблюдают за снующим персоналом, периодически подскакивая, когда кто-то выходит из отделения. Пока Хосок отходил за кофе, Тэхен позвонил отцу, которого даже просить приехать не пришлось. Омега не знает, правильно ли он поступил, но посчитал нужным уведомить родителя, потому что много раз слышал, что рядом со своим альфой боль переносится легче. — Предатель, — брезгливо выплюнул младший, увидев отца. — Хватило же ума. Как ты мог его позвать? Тэхен не ответил и стартанул к альфе в объятия. Эти руки били его, но сейчас в них безопаснее, чем в стерильном боксе. Чонгук прижал сына с облегченным выдохом и поцеловал в макушку. — Прости меня, отец. — Что с вашим папой? — спросил тот, поднимая омежку на руки. — Снова щеки наел, Твикс. Румянец тебе к лицу. — Папе стало плохо: сначала температура поднялась, потом живот заболел, — ответил ребенок, шумно вдыхая успокаивающий запах кедра. — Мы уже час ждем. Чонгук присел, разместив его на коленях и сухо поздоровался с младшим сыном. — На улице постою, — предупредил Хосок, накрывая светлые волосы черной кепкой. — Где-то на парковке капитан прогуливается, по сигаретному дыму вычислишь. Мальчишка оживился и быстро зашагал к лифтам, провожаемый поникшим взглядом старшего брата. 12 аркан — Повешенный, 15 аркан — Дьявол. Искаженная реальность и зависимость. В обнимку с отцом омега просидел еще около получаса и почти заснул. Когда в дверях отделения показался врач, Чонгук отправил сына в палату, а сам остался переговорить. Угрозы выкидыша нет, но срочные анализы оказались неутешительными — Сокджину придется задержаться в больнице минимум на 10 дней, чтобы восстановить организм. Несмотря на заверения врача, волнение полковника не покинуло, и он спустился перекурить, наблюдая, как Мин Юнги что-то активно рассказывает ребенку. Ему даже в голову не пришло, что они в очередной раз ругаются из-за мелочей в виде непринятого звонка и поездки на тренировку без предупреждения. Пощечину он не увидел, вовремя вернувшись в здание. — Привет, — зашел он в палату и притормозил на пороге от напуганного взгляда бывшего мужа. — Твикс, попроси капитана отвезти вас домой. Я пока с папой побуду. Мальчишка потянулся к омеге за поцелуем в щеку и поплелся к отцу за еще одним, но в макушку. Как только дверь закрылась, Чонгук скинул пальто на небольшой диванчик, оставаясь в классических брюках и любимом свитере, взял стул и присел в изножье койки, чтобы держать дистанцию. — Как ты? — спросил он, вытирая ладони о брюки. — Чонгук… — У тебя сейчас слабый иммунитет. Я поговорил с твоим врачом, чтобы отследил. Не рвись домой, двойняшки справятся сами. Тебе нужно позаботиться о себе и малыше. Мой несчастный котенок. — Я тебя услышал, — попытался звучать твердо Сокджин, комкая одеяло. — Можешь уезжать. А сам мысленно просит задержаться, потому что тянущая боль в животе отпускает от одного лишь взгляда на бывшего мужа. Нос так и тянется к родному запаху, и омега закусывает нижнюю губу изнутри, чтобы не захныкать жалобно. — Ты ходил на УЗИ в понедельник? 11 числа же, я верно помню? — поинтересовался альфа, вставая, чтобы закрутить раздражительно капающий кран. — И, Сокджин… Чонгук уперся руками в бедра и склонил голову. — Я знаю, что этот ребенок не от меня. Глаза омеги округлились, он попытался вымолвить хоть слово, но учащенное сердцебиение парализовало язык. Намджун приезжал к нему попрощаться перед отлетом, но ни слова не сказал о том, что Чонгук все знает. Страх щекочет позвонки, Сокджин еле согнул колени, и положил ладони на живот, неосознанно защищая плод, устремив стеклянный взгляд на розетку справа от двери. 2 года назад он повелся на секс с майором в возрасте Христа, наивно полагая, что соберет воедино растоптанное мужем сердце. — Не бойся, я тебя не трону. — Ты должен ненавидеть меня, но вместо этого проявляешь заботу. — А ты хочешь, чтобы я кричал и поливал тебя грязью? — вздернул бровь альфа. — Этого не произойдет. Безусловно, ты заслуживаешь свернутой шеи, и я страстно желал ее свернуть, даже сейчас желаю. Мне мерзко тебя видеть, но я люблю, и ты ничего с этим не сделаешь. — Ты выбрал лучшее наказание, — усмехнулся Сокджин. — С каждым разом все изощреннее. Чонгук прошел к сумке, лежащей на диванчике, и достал из нее вещи: теплые носки и вязаный кардиган. 20 лет брака не перечеркнет измена, 20 лет брака — половина их жизни. Он стоит к омеге спиной, поглаживая подушечками больших пальцев теплую ткань, зная, что сейчас его лопатки сверлят виноватым взглядом. Дает Сокджину возможность беззвучно попросить прощения и оборачивается. — Надень, — протянул он кардиган и откинул одеяло. — Так и знал, что босиком лежишь. Ноги ледяные, ты чего добиваешься? Омега стойко принял заботу и забрался обратно под одеяло. Чонгук присел на край койки и погладил бывшего мужа по колену, лаская любимые черты лица голодным взглядом, потому что скучал до скрежета зубов. И вой заполнил палату, ведь невыносимо от осознания того, что Чонгук помнит дату УЗИ, что переживает за чужого ребенка, что обнимает вот так крепко, что целует в макушку вот так легко. И Сокджин отдал бы душу хоть Дьяволу, хоть Богу, чтобы вернуться и исправить самую досадную ошибку, цена которой высока, но дитя в утробе. Он хватается за подол свитера и плачет так искренне, что у альфы собственные внутренности неприятно вибрируют, однако, Чонгук терпит и вжимает омегу в себя сильнее. — Чем я могу помочь, скажи? — Намджун отправил бы меня на аборт, — с надрывом и горечью ответил омега, утыкаясь носом в изгиб плеча в поисках безопасного места. — Он не позволил бы этому ребенку жить. Заставил бы, подавил нутром, всегда подавлял. Я много раз пытался расстаться с ним, но головная боль, которой он меня усмирял, была невозможной. Я боялся тебе признаться, был уверен, что ты поступишь точно также. И ты должен меня ненавидеть, но почему-то сидишь рядом, а биологический отец даже живота не касается. Чонгук рвано выдохнул, скинул обувь и забрался на койку, укладывая омегу спиной к себе. Он зол. Так зол, что Сокджин чувствует это через усилившийся запах, но молчит, потому что этот самый запах его успокаивает, а объятия отгоняют страхи. Чонгук ему никакой не чужой, а родной. Как бы далеки они не были, сколько бы не ссорились, не дрались, не противились, все равно оказались лопатками к груди на больничной койке. Но для каждого это ровным счетом ничего не значит, потому что койка не вернет им прежних чувств и не восстановит брак. — Так полегче? — еле слышно спросил альфа, поглаживая живот. — Да. — Тогда этот ребенок — мой. Омега повернулся к нему с немым вопросом и захлопал глазами, потому что это невозможно, к сожалению. — Он меня чувствует и принимает. Я дам ему свою фамилию, — твердо продолжил Чонгук. — Не вздумай пускать Намджуна на порог своего дома. Он не заслуживает тебя и называться отцом. Понял меня? Ты, Ким Сокджин, носишь нашего сына. Неважно, в каких мы отношениях, я всегда на твоей стороне. Ты можешь звонить мне, когда захочешь, можешь просить все, что нужно, я приеду, даже если понадобится достать кружку с верхней полки. Не вставай на табурет, позвони мне. Дай возможность быть рядом хоть иногда. Мы все преодолеем, я обещаю, — он вытер тыльной стороной ладони слезы с румяных щек и погладил Сокджина по бедру. — Мы не справились с ролью супругов, ты прав, но мы должны справиться с ролью родителей. Чонгук навис над омегой и приласкал его гранатовые губы, которые так давно не грели, что этот поцелуй кажется чем-то необычным, непривычным. Пальцы осторожно забрались под футболку и начали хозяйничать, как только Сокджин удовлетворенно выдохнул. Во рту чувствуется коньячный привкус и лимонная кислинка, омега обхватил шею и притянул Чонгука вплотную, толкая язык глубже, потому что скучал по алкогольным поцелуям. Последний такой он получил много лет назад, когда альфа вернулся с игры в гольф слегка выпившим, и жестко взял его на столе в своем кабинете. Хочется продолжения до ломоты в пояснице, и Сокджин отстранился, заглядывая бывшему мужу в глаза. — Врач сказал, что секс будет полезен. Чонгук соскочил с койки и запер дверь. — Раздевайся, — рыкнул он, стаскивая с себя свитер и ремень. Скинул все посреди палаты, куда-то швырнул брюки и еле совладал с собой, чтобы не разорвать остатки одежды на омеге. На горячо любимом омеге, чьи стоны через жалкие секунды он с жадностью будет глотать. Вот они — непозволительно широкие плечи, такие грустно непомеченные, вот она — изящная вкусная шея, такая грустно нетронутая, вот оно — самое красивое тело, которое так и ластится к нему, так и будоражит в нем собственника. Чонгук поцеловал сочные бедра и обвел кончиком языка низ живота, спускаясь ниже. Омега выгнулся, как только почувствовал горячий рот на своем члене, тихонько застонал в кедровом омуте. Его ласкают аккуратно, не пошло, настолько нежно, что в уголках глаз проступили слезы, он подмахивает, зарываясь пальцами в волосы, и бурно кончает. Альфа выбрал самое суровое наказание — отхлестать любовью, напомнить, с кем секс был лучшим на самом деле и кто готов был вставать перед ним на колени, не стыдясь ублажать ртом. Чонгук целует живот, трется об него щекой, просит сына быть послушным и поднимается к груди, оставляя на ней слюну и опаляя дыханием с роем мурашек по телу. Тянется к подбородку, покусывает и снова жадно смакует губы. Потому что так признается в любви, и Сокджин ее принял с языком, раздвинул ноги и прикрыл глаза, чувствуя ленивые толчки, которые перешли в хлюпанье после первого громкого стона и просьбы ускориться. По простыне расползается мокрое пятно, запах гранатового вина дразнит обоняние и заставляет рычать от удовольствия. Чонгук наслаждается пассивным поведением омеги, который позволяет брать себя грубее, приглушенно стонет от приятной узости, то замедляясь, безотрывно наблюдая за эмоциями, то наращивая темп, вбивая в скрипучую койку. Для него нет ничего совершеннее и желаннее тела мужа, ради которого он ползал по полу, умоляя вернуться 20, 14 и 6 лет назад. Он и сейчас готов, потому что любит маниакально. Пот со лба капает на раскрасневшиеся щеки, несколько глубоких и мощных толчков, и Сокджин задыхается во втором оргазме. Таком долгожданном, таком правильном и одновременно болезненном, с царапинами под ребрами. Чонгук дернул омегу на себя и сменил положение, усаживая на бедра. Помогает натягиваться на член, обхватив талию, и присасывается к набухшей груди. В воспоминаниях всплывают их жаркие ночи после рождения двойняшек, когда омега давал попробовать молоко, и Чонгук воспламеняется от предвкушения все это повторить. Он уверен, что ему не откажут, потому что читает взаимность на дне затуманенных радужек. Альфа издал протяжный стон в шейную ямочку, и Сокджин почувствовал внутри пульсацию и разливающуюся горячую жидкость. Уперся лбом в лоб бывшего мужа и благодарно замурлыкал. Он помнит такого Чонгука, он его таким полюбил, но продолжает любить другим. Мысленно просит этого Чонгука вернуться и остаться, но так не бывает. Реальность другая, в ней они немного полежат в тишине, и альфа уедет с родным запахом на теле и одежде, который к утру уже выветрится. Изменит выражение лица, едва покинув палату, и станет полковником Чоном. Вечно строгим, хмурым и невозмутимым. Разведенным, преданным, но честным по отношению к самому себе и верным своим принципам. С такими симпатичными морщинками, с двухдневной щетиной и суровым взглядом исподлобья. — Постой, — окликнул его Сокджин, подползая к изножью койки. — Верни меня к окну. Они были так увлечены друг другом, что не заметили, как оказались в метре от окна. Альфа откатил койку с пассажиром на место и слабо улыбнулся, цепляя покусанный подбородок. — Береги себя, Чонгук. Пожалуйста. — Само собой. Мне еще сына на ноги поднимать. Мне еще тебя любить и любить, глупый мой звереныш. Они тоже падали с высоты птичьего полета, но им удалось выжить. Соскребсти себя с окровавленного асфальта, отряхнуть пыль с одежды и идти дальше, пошатываясь от головокружения. Потому что роль родителей не доиграна, потому что не все ножи вынуты и не все раны зажившие. Сокджин лежит, накрывшись одеялом с головой, и пропитывает подушку слезами. Он проводил в чужую страну человека, который исполнил одно из обещаний — быть рядом и в горе и в радости. Ребенок еле ощутимо шевелится, он появится на свет, но ни одного отца рядом не будет. Ему будет месяц, но ни один отец не возьмет его на руки. Ему будет два месяца, и взглядом он встретится лишь с одним, обхватив указательный палец крошечной ручкой.