birdie.

Альфа Возничего.

flashback

Он стал оставаться на ночь. Делает уроки за обеденным столом, пока мужчина готовит ужин, а потом пачкает тетради маковой начинкой. Скандалят так, что соседи стучат по батареям, мирятся пылко, спят в обнимку, но по-прежнему не обсуждают будущее. Избегают слов «навсегда» и «вечно», потому что не знают, каким будет их «завтра». На небольшом экране титры «Общества мертвых поэтов». Указательный и средний считывают пульс по выпирающим венам, ритм чужого кровотока синхронизируется с собственным. Очередной ночной кошмар заставил Юнги покрыться холодным потом и повторять имя из пяти букв — его одержимости, его вечной жажды. Он вцепился пальцами в коленку мальчишки и стиснул зубы до неприятного скрежета. Метка расчесана до крови, но альфа к такой жизни почти привык. — Я здесь, — сонно отозвался Хосок, укладываясь на плечо мужчины, поближе к метке. — Все хорошо, я рядом. Хозяин бережет своего хозяина. Он знает, что капитан проснется через минуту в жутком испуге и будет искать его, как слепой котенок мокрый нос мамы-кошки. Большие пальцы огладили скулы, и губы прильнули к виску с покрывшейся корочкой ссадиной. Вечером они сцепились до угроз ножом: Хосок вдохновился древней легендой и нарисовал гуашью на спине Юнги льва, секстант и голову Гидры, и последней, по мнению капитана, быть не должно. Вслед за красками с балкона полетели холсты, на которых были изображены домик у моря, заброшенный маяк и окровавленные крылья. Помириться они не успели, но альфа все равно забрал мальчишку с дивана в постель, чтобы накрыться одним одеялом и заснуть с источником любимого запаха. Чтобы послушать рано утром сонный голос, пересказывающий стихи. У дверного проема валяется сломанный об стену табурет, на журнальном столике лежит «Грозовой перевал» в твердом переплете, который Хосок читал перед сном, а за час до того швырнул Юнги в голову за безжалостно уничтоженные картины. Альфа стойко вынес и чужой нервный срыв, и бушующую ярость от провокаций, и головную боль после. Но ночные кошмары переносить труднее, ведь его птенчик каждый раз захлебывается в море цвета индиго без шанса на спасение. — О капитан, мой капитан, рейс трудный завершен. Все бури выдержал корабль, увенчан славой он, — затараторил Хосок под мутным взглядом альфы, который сдавил дрожащими пальцами его шею. — Птенчик… — Да, сэр. Это я, вот мои руки. Юнги откинулся на влажную подушку и прижал его ладонь к груди, чтобы отогнать паршивый сон. — Позвольте принести Вам воды? — осторожно спросил мальчишка и, получив поцелуй в щеку, поплелся в кухню. Звук наливающейся в стакан воды казался слишком громким, но чужое дыхание позади приглушило все звуки этого гребаного мира. Томная хрипотца обострила чувствительность кожи, широкие ладони с длинными пальцами приласкали истерзанную грудь и спустились по талии на бедра, точечно сдавливая уже имеющиеся синяки. Хосок послушно встал на носочки и позволил снять с себя нижнее белье, оставшись в прокуренной футболке со следами гуаши. Юнги достал кунжутное масло и наспех проверил степень растянутости. Удовлетворенно хмыкнул, вынимая пальцы, и вогнал себя с глухим шлепком. Не каждому известно, насколько нежным может быть хищник со своей жертвой. Ходят слухи, что он успокаивает ее перед тем, как разорвать. — Сожмись, — потребовал альфа и залпом осушил стакан воды. — Я сказал…сожмись. Он уложил мальчишку грудью на столешницу и начал выпускать скопившуюся на скотское поведение злость. Кухня пропиталась негромкими стонами и ядовитыми унижениями, Юнги облизал пересохшие губы и прикрыл глаза от удовольствия, игнорируя нытье в затылке. Пусть Хосок захлебывается всегда оргазмом и никогда морской водой, пусть задыхается в руках своего садиста, пусть царапается и кусается, рассыпаясь лепестками чертовых фиалок. Во имя их созависимости. — Хотел череп мне табуретом проломить? — зашипел капитан, притянув мальчишку за волосы. — Решил, что я спущу тебе это с рук? Отвечай, гаденыш. — Не то что? Ударите? — Заброшенный. Блять. Маяк, — с каждым словом толкнулся Юнги до упора. — По нему скучаешь? Скучаешь, дрянь?! По заднице несколько раз звучно прошлась ладонь, и стоны стали пошлее и громче. Изгибы худощавого тела плавнее, запах мощнее настолько, что в носу жжет. Нутро альфы проснулось в мальчишке и требует заполучить, требует овладеть, пока его дерут в кухне однушки на окраине Пусана. — Глубже, — всхлипнул Хосок, подаваясь навстречу от нетерпения. — Пожалуйста, глубже. В самое сердце. Выньте его, потому что оно болит из-за Вас. Я не хочу это чувствовать. — Как же ты жалок. Безвольный звереныш. Альфа навалился на него и сунул два пальца в рот, приказав сосать. Это он без своего птенчика никто, пустое место, ноль, на который делить нельзя. Мальчишка давно взял над ним контроль, он и есть настоящая власть, тот, кому капитан разрешает быть сверху. Хосок бьется в истерике, лупит столешницу, но Юнги этого мало. Мало их близости, мало иметь молодое тело, он не может остановиться и страшится того, что когда-нибудь замучает Хосока до койки в психбольнице. За какой-то несчастный рисунок он отметелил так, что раздевать страшно, а дитя адовое просит большего, словно не соображает. — Все тебе верну, слышишь? Всю боль, — прохрипел альфа и уткнулся в загривок, изливаясь внутрь со стонами, переходящими в рваную отдышку. У Юнги тоже в груди болит. Тело под ним задрожало, но не в экстазе, и он медленно отстранился и повернул мальчишку на себя, боязливо бегая глазами по бледному лицу. Он абсолютно точно был аккуратен: использовал масло, не трогал там, где сильные повреждения, не заламывал руки. Но отчего-то в лесах-озерах напротив слезы. Хосок дьявольски красив, и мужчина смотрит ревностно. Засосы на ключицах, синяки на запястьях и следы от веревки на шее придают внешности очарование. Виноватый взгляд манит приласкать, взять нежнее, с удушением, лишь бы не думал, что хозяин может остыть к нему из-за какой-то книжки в голову. Мин Юнги монстр, но не изверг. — В чем дело, птенчик? Альфенок стыдливо спрятался в мощной груди, и капитан увидел стекающие по дверце гарнитура полупрозрачные капли. Лицо тронула теплая улыбка. — Я вытру, не плачь. Он провел костяшкой указательного пальца по щеке, подбирая слезы, и поцеловал так горячо, так мокро, что колени подогнулись. — Мне нельзя кончать без Вашего разрешения, — зашептал Хосок в губы, млея от требовательных прикосновений. — Как пожелаете наказать, сэр? — Наказания не будет, — мягко ответил Юнги и зарылся носом в волосы-перышки, чтобы вдохнуть аромат граната, смешанный с едкой хвоей. — Я подогрею тебе молоко, а ты сходи в душ. Потом побои осмотрю. Он проводил хрупкие плечи жадным взглядом и посмотрел на пол, где осталась дорожка его же спермы. Только этот развратный гаденыш может стыдиться того, что кончил без разрешения, а не того, что сосед с бессонницей в доме напротив их увидел. Размешивая ложкой мед, Юнги задумался, что позволяет многое тому, кто уничтожает его подобно термитам. Уже ребра обгладывает. — Носки надел? — строго спросил альфа, выдыхая дым через нос, и, почувствовав теплые руки на талии, улыбнулся. — Все равно мерзнешь. Он усадил Хосока голой задницей на подоконник, где зацвела одинокая фиалка с черными лепестками-звездами, и прижал лопатками к окну поцелуем с горьковатым привкусом. Таким собственническим и грубым, будто с голодного края сбежал. Юнги больше не затянулся, сигарета между пальцами сотлела, пока он целовал своего манипулятора до обслюнявленного подбородка. Пепел падал на подоконник также тихо, как когда-то спустился на дно мальчишка, увлекшийся мазохизмом. Его дно расположилось на 40 квадратах. Кинув сигарету в стакан из-под молока, альфа сходил за полароидом и сделал снимок, который будет носить во внутреннем кармане униформы. Очередное «завтра» наступило на горло.       

end of flashback

Одиночество в углу комнаты шепчет, что будет скучать и тянется к родному человеку, чтобы поправить прядь, выбившуюся из хвоста. Юнги завел волосы за ухо и взял дорожную сумку и горшок с фиалкой, который передаст на временное хранение омежке из 6 квартиры. Обнимая на прощание, он глотал комок, потому что успел к ребенку привязаться и не хочет лишать его возможности выбегать рано утром на лестничную клетку, чтобы пожелать хорошего дня. Садясь в машину, альфа поймал себя на мысли, что, возможно, не позвонит Пирсу Бэллу на годовщину смерти мужа, поэтому перевел деньги, которые копил на поездку в Австралию. Глаза разбежались от ассортимента сигарет в витрине, но Юнги взял как обычно. Десятки блоков упали в багажник старенькой тойоты, и альфа подпер машину ягодицами и закурил, наблюдая пустоту парковки через густой дым. Три года терапии и «клуба по интересам» полетели накануне к чертям под тяжелый вздох Фарэя Буле. Наставник не осуждал: встал, скрипнув стулом, и молча ушел, так и не допив «Сазерак» в излюбленном баре. — Вот дерьмо, — усмехнулся Юнги, бросая окурок под ноги. Он клялся себе, что больше не сунется в армию, что не будет стрелять по живым мишеням, что рядовой О встретит его на том свете лет через 30 с самыми вкусными конфетами, но сейчас на его форме спецнашивка, а через несколько часов нужно быть на авиабазе. По дороге в дом господина Кима альфа ненадолго заехал на пляж, чтобы подышать соленым воздухом. Продумывать диалог с Хосоком бессмысленно, потому что мальчишка непредсказуем, с ним из крайности в крайность — то в жар, то в холод; то тишина, то дикий крик; то море бушует в груди, то острые звезды дерут позвоночник. Слезы текут по щекам то от боли, то от удовольствия. Звонкий смех Мин Юнги ни разу не слышал. Его птенчик потерянный, лишенный крыльев, зачастую колючий и только от альфы не защищается. Капитан плохо помнит сюжеты прочитанных книг, а лицо мальчишки и его тело способен пересказать до каждой родинки, каждого шрамика. Любимые пятнышки — родимое за правым ухом, куда альфа нашептывает унизительное, и три следа от ожогов сигаретами: два на животе, один на внутренней стороне бедра. Последние несколько месяцев Юнги постоянно не хватает воздуха. Он задыхается не без мальчишки, а от того, что тот где-то дышит без него. Капитан хотел обнять своего мазохиста на прощание, глубоко поцеловать и пообещать вернуться, но планы изменились, как только он подъехал к дому и увидел его в компании Асано. Альфенок стоял, сложив руки на груди, и чему-то кивал, пока японец жестикулировал, сидя на капоте. Юнги бы стерпел это представление, честное слово, но Тацуя протянул руку к лицу мальчишки, и тот даже не шугнулся в сторону. А следовало. — Хосок, — строго окликнул он, хлопнув дверью. — Быстро ко мне. Гребаный герой-любовник вцепился в чужую собственность мерзкими лапами и смотрит в глаза с вызовом, как будто сможет побороть гнев мужчины, чье достоинство задел. У Хосока паникующий вид, он выдернул рукав кардигана из хватки Тацуи и побежал к хозяину. — Сэр, прошу, не трогайте его. Мы только разговаривали, — взмолился мальчишка, обняв за талию. — Тацуя улетает в Японию и приехал попрощаться. Обнюхайте меня, осмотрите, я не вру. — Какое совпадение, — улыбнулся Юнги и схватил его за волосы-перышки. — Я тоже приехал попрощаться, птенчик. И наше прощание ты на всю свою поганую жизнь запомнишь. Он подцепил подбородок и засадил язык в рот, чтобы напомнить, с кем колени подгибаются. А в мыслях «Гидра, заброшенный маяк, вор. Гидра, заброшенный маяк, вор». — Я только Вам принадлежу, клянусь. — Твои клятвы — пустословие. Заткнись и сядь в машину, иначе я размажу тебя по забору. Выполнять. Хосок поджал губы и зашаркал к машине, обиженный недоверием. — Какого черта Вы обращаетесь с ним, как с безвольной собакой? — возмутился Тацуя, подходя ближе. — Кто дал Вам на это право? — Он. Капитан ударил молодого альфу по лицу с такой силой, что тот потерял равновесие и завалился на капот. Жажда крови пульсирует в набухших венах на висках, Юнги давно хотел переломать этой мрази кости и закопать в безымянной могиле за бледный засос и нагло украденный первый поцелуй. Тацуя размял челюсть и выпрямился, проморгавшись. Мин Юнги бьет хорошо, но недостаточно для того, чтобы парень 25 лет потерял связь с реальностью. Мальчишка вжался в спинку пассажирского, подогнув ноги, и вытер влажное от слез лицо воротом футболки. Царапает штаны короткими ногтями, впивается в бедра, напуганный вспышкой ярости, пока альфы нещадно бьют друг друга, разбрызгивая кровь. Он не слаб морально, способен выдержать несколько узлов за ночь, но не способен уберечь своего садиста от порыва вспороть кому-нибудь брюхо. — Тебе не стоило трогать чужое, ублюдок, — прошипел сквозь зубы Юнги, прижимая японца лопатками к земле. — Нельзя! — удар. — Его! — удар. — Трогать! — удар. Тацуя захрипел и повернул голову, чтобы сплюнуть. Гнев капитана все-таки лишил его связи с реальностью, перед глазами плывет, по затылку стучит тупая боль, а душу молотит от разочарования. Он влюблен, и видеть, как объект его чувств повинуется приказам зрелого мужчины, тяжело. Понимать, что мальчишку унижают, невыносимо, потому что он прекрасен и чист, как первый снег. Он не должен знать иной любви, кроме как искренней и здоровой, с заботой, трепетом и нежностью. И Тацуя все это готов дать ему слепо, не догадываясь, что забота, трепет и нежность проявляются для Хосока совершенно в другом. Сын полковника трактует эти понятия искаженно. — Вы его совратили, — хрипло произнес молодой альфа, поднимаясь на ноги. — Это, по-Вашему, нормально? У Вас седина в волосах, а ему еще 20 нет! — Иди к черту. Хосок — моя собственность, и если ты попробуешь еще раз приблизиться к нему, я руки тебе отрежу у него на глазах. Не травмируй ребенка. — Издеваетесь? — дернулся вперед Тацуя. Юнги схватил его за грудки и оттолкнул в сторону. — Хоть в сотни раз будь лучше меня, ты его не прокормишь. Потому что аппетит у моего птенчика зверский, потому что во всем блядском мире только я один удостоен чести кормить и поить его с рук. Других он никогда не признает. — Свободен, — рыкнул капитан, вытирая о форму сбитые костяшки. Он уперся кулаками в капот и посмотрел Хосоку в глаза через лобовое, награждая предупреждением, которое кислой слюной скопилось во рту и забегало муравьями по пояснице. Юнги видит животный ужас в зелено-голубых радужках, но как же ему наплевать. Мимо пронеслась машина, альфа проводил ее до состояния точки и открыл пассажирскую дверь, молча ожидая, пока мальчишка выйдет. Хосок взял из подстаканника бутылку воды, которая была куплена явно для него, и на ватных ногах вылез из машины. Мужчина смотрит странно, отрешенно, пока мокрые ладони вытирают с лица кровь и дорожную пыль. Морщинки на лбу разгладились, губы не тянутся по привычке к рукам с благодарностью, и Хосок про себя молится, чтобы его не пронзили равнодушием. Пустая бутылка полетела в салон, а он оказался прижатым к двери поцелуем, выражающим минусовую температуру. Настолько безразличным, что кожа покрылась ледяной коркой от безвкусия родных губ. — Я плохо к тебе относился, птенчик? — тихо спросил Юнги, и альфенок отрицательно помотал головой. — Тогда почему я увидел, как тебя трогает чужак? Тебе не важно, чьи руки тебя касаются, шлюха ты долбанная? Хосок ухватился за его запястья и начал нервно целовать содранные костяшки. — Боишься, мой маленький? Правильно делаешь. Капитан нырнул в салон и достал из бардачка глок сорокового калибра. — Зачем Вы так? — задрожал Хосок, чувствуя металлическую прохладу верхним позвонком. — Я думал, что ты коллекционное вино, а ты дешевка, набивающая себе цену. Помойка не вокруг, помойка в твоей легкодоступной сущности, — альфа невесомо коснулся губами румяных щек и попробовал слезы на вкус. — Пресные, как и твой внутренний мир. Все, на что ты способен, это рыдать, строить из себя жертву и стонать не хуже элитной потаскухи. Ты соблазнил меня будучи пустышкой, кроме тела тебе предложить-то нечего. Сколько раз я наполнил его за эту неделю? Раза 3? А ты по-прежнему пуст. Теперь встань на колени и умоляй не пристрелить тебя, как бешеную псину. Мальчишка рухнул на землю и обнял его ноги, крепко сжимая в кулаках ткань брюк и рыдая до икоты от гадких слов. Несколько минут Юнги наслаждался звуками ниже пояса, прикрыв глаза и поглаживая истерящего альфенка по голове. Как же красиво он плачет, как же жалостно просит, как же отчаянно верит. Мужчина брезгливо отпихнул его коленом и присел на корточки, подпирая дулом пистолета мокрый подбородок. Хосок мерзнет и вжимается в дверь, но смотрит в смоляные глаза в поисках спасения. В своем же губителе ищет, в одержимом и ревнивом монстре. — В аду холоднее. Уймись и облизывай. Хосок осторожно провел кончиком языка по стволу глока, не разрывая зрительный контакт, и сделал развратное круговое движение. Старательно вылизывает, боясь не угодить, слегка посасывает и всхлипывает от неприятного толчка в зубы. Юнги запихал пистолет по самую глотку и вынул, позволяя Хосоку прокашляться. — Никуда не годится. Попробуй еще раз, ты же опытный. Мальчишка вытер рукавом лицо и приоткрыл рот, совладав с рвотным позывом, который возник скорее от страха, чем от постороннего предмета в глотке. Он обеими руками вцепился в ладонь, сжимающую глок, и пошло смазал ствол слюной. Громко сглотнул и начал сосать, возбуждаясь от такой жестокой грязи. Юнги внимательно проследил за влажными губами и слипшимися ресницами, упиваясь чужой покорностью. Раскрасневшиеся щеки, вода, стекающая из носа на верхнюю губу, вязкая смесь на подбородке — это все настолько роскошно, что низ живота скрутило от желания причинить настоящую боль. — Седьмое правило: не проявлять сочувствия, — твердо произнес Юнги, убирая пистолет, и погладил альфенка по голове. — Моя послушная дрянь. Он затолкал Хосока в машину и дважды влепил пощечину, когда тот начал проситься на пассажирское. Достал таблетки, высыпал их на дорогу и поехал в лесной массив недалеко от коттеджного поселка. Скоро он сорвется и надругается отвратительным образом над хрупким телом, которое в его объятиях пенилось морскими волнами. Но как будто этого не было, как и вязаного шарфа, жареного миндаля и ананасового сока в школьном рюкзаке. Хосок лежал на заднем тряпичной куклой и стеклянно смотрел в спинку водительского сиденья. Хорошо, что ему не импонируют мелодрамы, в которых главный герой обязательно раскроет зонт над возлюбленным в дождливый вечер. Его герой хоть и главный, но вовсе не герой, а сам он вовсе не возлюбленный. Мальчишка догадывается, что с ним сделают, но храбрится, потому что хочет этого — быть утопленным в садистской бездне. В теплом молоке, куда его окунут родные руки. Ему интересно, что еще скрывается в черной душе капитана, каким жестоким и неуправляемым он может быть, где его реальный предел. А на сердце налет обиды за то, что не посадил на пассажирское. Машина резко затормозила, Хосок услышал лязг ремня и затрепетал внутри, не подозревая, что его согласие не имеет значения. — Сукин ты сын. Дитя самого дьявола. Сколько еще мне нужно приводить тебя в чувства, чтобы ты понял, наконец, где твое место? — выплюнул Юнги в лицо после поцелуя, от которого мальчишке захотелось вскрыться. — Мое место рядом с Вами. — Подо мной. Ты бесправный. Альфа порвал на Хосоке футболку и грубо сунул в рот, лишая возможности кричать. Сейчас он не хочет пения колыбельных исцеляющим голосом — его влечет насилие. Он выбросил черные кроссовки и остатки одежды из салона и перевернул альфенка на живот. Никаких шлепков по заднице, никакой ласки пряжкой ремня, никакой заботы кунжутным маслом, только плевок между ягодиц и режущая боль от небрежного растягивания. Хосок скулит от такого обращения, распадается на атомы от страха быть использованным и выброшенным вслед за одеждой, пока Юнги насильно раздвигает его ноги шире и продолжает натягивать на пальцы. Колено трется о резиновый коврик, руки немеют от заламывания, и смириться тяжело с тем, что капитан даже не успокаивает шепотом, не целует лопатки. Не поглаживает крыло буревестника. Хосок содрогается плачем, осознавая, что до этого момента его берегли, но больше нет. Почувствовав приставленный глок, мальчишка начал извиваться и глухо верещать, но замер, пораженный острой болью, когда ствол вошел резко и до упора. По салону расползается подавленный гранатовый аромат, отдавая горечью и предательством, но для Юнги этот запах подобен триумфу. Он шумно его вобрал и выдохнул с дрожью, как наркоман после снюханой дорожки. Хосок слышит наслаждение зверством и через мгновение видит перед собой пистолет, демонстративно снимаемый с предохранителя. — Ты даже не представляешь, насколько мерзко выглядишь, — усмехнулся альфа, заметив, что мальчишка стал подмахивать. — У тебя глок в заднице, а ты выгибаешься, как течный омега. В ответ яростное сопение. Он расстегнул ширинку, закинув пистолет под водительское, и продолжил вдалбливать преданное тело в жесткое сиденье, травмирующее кожу. Не водит кончиком носа по волосам, не гладит бедра, не сжимает бока. Безразлично трахает, игнорируя хруст заломанных рук, словно не от этого мальчишки зависим до ломки. Словно не у него нашел созвездие Возничего на левой ягодице. Словно не его тщательно вылизывал в подсобке картинной галереи, очарованный надменностью породистой суки, пока остальные распивали шампанское. И в груди ничего не сковывает цепями сожаления, абсолютное помутнение, неконтролируемая тяга изувечить и бросить среди деревьев собирать свои безобразные куски. — Теперь кричи, — Юнги вынул изо рта обслюнявленную футболку, но Хосок не издал ни звука. — Тебе же нравится быть жертвой. И раскачивает машину сильнее. — Эта жертва нравится Вам. И смотрит в пустоту. Альфа на взводе от неподчинения. Он перевернул Хосока на спину и заметил кровоподтеки от трения на возбужденном члене. Желание ударило прикладом глока по голове, заставляя склониться и приласкать ртом такую нуждающуюся плоть. Слабая улыбка тронула уголки губ, когда мальчишка издал стон, вытянутый из него насильно. Юнги жадно заглотил член и почувствовал в волосах беспокойные пальцы, а в груди — вибрацию от утробного рычания. — Хочешь пить? — спросил он, вытирая остатки семени с губ, и потянулся поцеловать. Хосок озлобленно взглянул на него и харкнул в лицо. — Чтоб Вы сдохли в муках. Ремень плотно затянулся на талии, руки обвили шею, и через секунды лопатки прилипли к прохладному капоту. Голова приятно закружилась от двигающегося над ней неба и горячего языка, ласкающего грудь. Юнги начал аккуратно насаживать мальчишку, сопровождая их близость успокаивающим шепотом, силой сжал левую ягодицу с созвездием Возничего, вытаскивая член полностью и загоняя обратно с особенным чувством, обволакивающим мурашками. Внутри влажно и тесно, предательски влажно, потому что безбожно кровит, и Юнги просит прощения, покрывая лицо тягучими поцелуями. Вот они — забота, трепет и нежность. Хосок размяк от укусов в ключицы, оставляет засосы на шее и не озвучивает, что это прощание запомнит на всю свою поганую жизнь. Он только что был на грани, ведь душа его чуть не покинула. А он вернул, он не бросил. Ремень затянулся крепче, натирая бока, а широкая ладонь вдавила живот, пробуждая в мальчишке зверский аппетит. — Кто ты без меня? — громко, властно. — Никто, сэр, — изнеможденно, затравленно. Лицо огрела пощечина. Хосок развратно застонал сквозь слезы от жжения в заднице, забрался под рубашку, чтобы оставить царапины, и вскрикнул, когда его резко подняли и насадили до неприятных спазмов в желудке. — Лишь мне принадлежишь, — зарычал Юнги, трахая на весу с такой мощью, что капли крови попали на бедра. — Кричи, чтоб я знал, как тебе хорошо. Чтоб, сука, оглох. Мое имя кричи. Мальчишка готов сознание потерять от неоднозначности ощущений: от смены угла проникновения, от бессилия и приближающегося оргазма. Он так старается быть послушной дрянью, что срывает голос, но продолжает драть горло. Что угодно ради капитана, хоть застрелиться. Утопиться в море добровольно, в этом гребаном лесу удавиться его ремнем, повиснув тряпкой на дереве. — Мое, — на выдохе произнес Юнги, укладывая альфенка на капот. Уткнулся носом в изгиб плеча, кончая в согласное тело, еще несколько раз подался вперед, и Хосок заколотился в оргазме, пачкая обоих и ломая дворник. Искренние эмоции проявляются только с Мин Юнги, никто более не способен доводить до нервных срывов и воскрешать настолько умело. Качественный секс, отборная боль, необъяснимые чувства с выбросом адреналина. Они порочны, они грешны. Варятся в одном котле, покрываясь волдырями, снимают омертвевшую кожу друг с друга, борются за нечто понятное лишь им. Опошляют все, чего касаются. Извращают. — Иногда я просыпаюсь среди ночи с диким желанием покурить, но кроме травки у Тэтриса ничего нет. А от нее голова болит. Хосок сидел на капоте в штанах и кардигане, и без интереса наблюдал за альфой, прижав колени к груди. — Сигареты — источник дофамина, — ответил Юнги, заправляя рубашку. — Как и господство над чьей-то жизнью. Ты хочешь не курить, а предвкушаешь облегчение от первой затяжки. — А что насчет господства? — Важна не сама власть, важно вознаграждение за нее. Я укрощаю тебя, ты в ответ кончаешь с моим именем. Мальчишка задумчиво кивнул и устремил взгляд на местность, и капитан заметил на дне разноцветных глаз подозрительный блеск. — Вы будете долго отсутствовать, сэр, — заторможенно произнес Хосок и повернул к нему голову. — Если выпустить из пистолета всю обойму, дуло будет достаточно горячим? — Для ожога — да, но шрам на всю жизнь вряд ли останется. Хочешь, чтобы я выпустил всю обойму? — Хочу. Юнги подошел к нему и зарылся пятерней в волосы-перышки. — Покажи, куда я должен выстрелить, птенчик. Альфенок распахнул кофту, оголяя пестрящую отметинами грудь, и провел кончиками пальцев в районе сердца. Губы мужчины трепетно коснулись кожи и поднялись выше, приласкав вкусную шею. Поцелуй тоже своего рода огнестрельное ранение, и тело мальчишки покрыто сплошь следами пыток. Череда выстрелов распугала птиц, даже судьба отошла подальше в замешательстве. Капитан прижег мраморную кожу и поклялся в ревности — искренняя клятва. Упоительные ощущения разрядами прошлись по телу и внедрились внутривенно. Мальчишка обрамил лицо мужчины ладонями, заглядывая в глаза со всей нежностью, что смог собрать, и, чувствуя крепкие руки на талии, встал босыми ногами на мощные ботинки. Они близки, как море и горизонт: кажутся единым целым, а на деле — обман зрения. В созвездии Возничего самая яркая звезда — Альфа Капелла, а в россыпи родинок на левой ягодице самая яркая носит имя человека напротив. Мин Юнги — сладкая и желанная боль, стакан молока и безопасная клетка. Возрастные морщинки — ранение, прокуренный голос — ранение, ревностный взгляд — ранение. «Мой птенчик» — убит. Позади кирпичный забор, на котором с другой стороны нарисованы солнечная система, пруд с кувшинками и шахматная доска со странными человечками. Альфенок трется щекой о щетину, ковыряет пуговицы на военной форме и агрессивно сопит. Он будет ждать листопада ради молочной каши, сакура скоро отцветет, но в Японии еще нет. Напоследок капитан позволил ему расчесать свои волосы и собрать в хвост. — Закрой глаза и считай до 10. Дверь машины захлопнулась, и Хосок вздрогнул. Слезы уже скапливаются в уголках глаз, но он ведь послушный, его ведь похвалят за то, что он стоит, опустив голову, и прячет лицо, продолжая отсчет. Он только что оторвал от себя кусок, который будет лежать на книжной полке, пачкая обложки любимых «битников». Машина тронулась с места, и мальчишка сделал шаг; машина разогналась, и мальчишка открыл глаза и сорвался на бег. Соль разъедает кожу отлупленных щек, боль от близости стреляет в поясницу, но он бежит сквозь. Наступает на развязанный шнурок, падает, раздирая руки и живот, и голосит на всю улицу, зовет своего монстра так жалобно и отчаянно, что аж жутко. Истерзанные губы дрожат от несправедливости, ведь капитан обязательно взял бы его на руки и поцеловал каждую ранку, подул, чтоб не щипало. И Хосок выдержал бы стойко ради похвалы. Судьба стоит рядом и давится сожалением — это несчастное дитя еще не знает, что такое страх боли. — Я без него никто, — завопил он рухнувшему рядом брату в плечо. — Я без него сдохну, Тэтрис. — Посмотри, что он с тобой сделал! О чем ты говоришь?! — Не смей, — вцепился Хосок в пижаму старшего, заглядывая в глаза. — Он единственный бог, в которого я верю. И без своего бога я никто. Без имени, без фамилии, без дома. — Хоби, ты… Без ума.

***

Сезон дождей.

На столе лежит шахматная доска с потрепанными углами, а рядом три кружки с остывшим травяным чаем. Была четвертая, но папа ушел поливать розы. Пожилой мужчина свел брови, обдумывая ход, и забавно вытянул губы, чем вызвал на чужом лице улыбку-квадратик. Тэхен уже знает, что выиграл, но терпеливо ждет из уважения к старшему. Брат сидит рядом, пялясь в пустые клетки, и пожевывает кислых мармеладных червячков, коробку которых на днях привез курьер. У всех троих спокойное выражение лица, но страшная тоска в душе. — Если подумать, то наш мир похож на шахматы. Черное и белое всегда чередуются, а люди — шахматные фигуры. Сегодня я могу играть за одних, а завтра за других. — Разве придерживаться определенной стороны не лучше? — пробубнил Хосок. — Мы ведь не про добро и зло беседуем, — ответил пожилой омега, не глядя, и сложил руки в замок. — Кажется, я проиграл тебе, кнопка. — Ну, что Вы, дедушка? Можете побить мою ладью. — И будет мне «шах и мат». Никакой с тобой благородной дуэли. Пак Сынхо умер в один из дождливых июньских дней в саду среди кустовых роз и рыжих лилий, которые посадил сам. Он ушел из жизни безболезненно, заснул в кресле на летней беседке, убаюканный стуком дождя по крыше, и не проснулся. Умереть в одиночестве было его самым сильным страхом, но Тэхен страх развеял, уговорив папу забрать пожилого омегу, пока сэр Пак не вернется домой. Мальчишка листал соцсети, когда почувствовал неладное, окликнул мужчину и тихонько заплакал, присев рядом и погладив по руке. Дедушка Сынхо провел с ними около трех недель: они играли в шахматы, выращивали цветы, пересматривали семейные фотоальбомы и никогда не говорили о второй личности Чимина, которую оба так и не смогли принять. Внуков омега не дождался, но перед смертью не раз слышал ласковое «дедуля» от двойняшек и заботливое «папа» от Сокджина. Каждую ночь перед сном Пак Сынхо молился у кровати за здравие альф и просил Господа забрать его душу, пусть и дряхлую, в обмен на возвращение мужчин домой. Чимин не ошибся — его омега нередко вздрагивает от звонков и уведомлений, берет телефон в руки, нервно сглатывая, и поджимает сгрызенные до припухлостей губы, потому что снова не он. Тэхен его простил, уже не болит так нудно, только чешется там, где рана затянулась. По утрам мальчишка замечает раскрасневшуюся кожу на груди, которую царапает сквозь сон. Пуанты валяются где-то под кроватью, количество витаминных леденцов уменьшается, цвет волос сменился на темно-русый. — Думаешь, это нормально? — спросил Тэхен, кладя голову на плечо двойника и переплетая их пальцы. — Когда я увидел наши имена в списке на зачисление, испытал радость. И она была такой странной, словно до этого момента я голодал. Хосок снял черные сандали и вытянул ноги, позволяя брату прилечь на бедра, хотя на самом деле, он просто хотел погладить его выразительное лицо и полюбоваться длинными ресницами. У омеги потухшие глаза, от которых невозможно оторваться. В его тоске есть что-то соблазнительное, он скучает красиво. — Нормально, — тихо ответил Хосок, переводя взгляд на море. — Даже глубоко несчастные люди могут радоваться. Достаточно подарить им котенка, чтобы вернуть блеск в глазах. Тэхен приподнялся и поцеловал его в подбородок. — Отец будет в гневе. Дети-искусствоведы… — Ну и пусть. Откроем галерею в центре, будем показывать человечеству мир по ту сторону реальности, спасать заблудших и путешествовать, — младший достал из кармана льняных шорт телефон и наушники и предложил один брату. — Первым делом посетим Аджанту. — Ты веришь, что там живут духи умерших монахов? Хосок пожал плечами. — Сэр Мин говорил, что ничего такого не существует. — Опять сэр Мин. Не понимаю, чем он тебя удерживает. Бьет, насилует, а ты без конца и края к нему тянешься. Разве можно такое прощать? — Неправда. Капитан заботится обо мне. Брат защищает психопата, которому место в лечебнице с решетками на окнах, а не в обществе. Омега внимательно посмотрел на него и закусил нижнюю губу, задумываясь над тем, о какой заботе речь. — Я могу понять, что ты простил измену. Я бы и сам простил, потому что людям свойственно ошибаться. Но систематическое насилие, Хоби? Когда-нибудь он тебя прибить… — Хватит, — перебил Хосок раздраженным тоном. — Папа тоже отца прощал. И ты своего терапевта простишь, если он тебе по лицу зарядит. Более того, еще крепче привяжешься, потому что сердце у тебя доброе и понимающее. Ты всегда находишь людям оправдания и слепо веришь в их исправление. А мне незачем прощать, я сам выпрашиваю. — То, что сэр Мин позволил оставить зубную щетку и сменную одежду, не говорит о его намерениях позаботиться. Он делает так, как нужно ему. Тебя используют. — Поругаться хочешь, Тэтрис? — Нет. Я хочу, чтобы ты не разрушил себя окончательно. Я люблю тебя, и мое сердце болит всякий раз, когда я помогаю тебе вставать с постели и принимать душ. Одна гематома на тебе — один шрам во мне, — старший провел кончиками пальцев по веснушкам, которые появляются летом у обоих, и позволил поцеловать свою ладонь. — Если бы на горизонте появился какой-то омега, то я не мог бы ручаться за то, что не выдрал бы ему волосы. А твоего альфу я боюсь, но знай, что без зазрения совести пущу ему пулю в лоб или воткну нож в легкое, если увижу просьбу в твоих глазах. Ближе тебя у меня никого нет. — И я тебя люблю. Буду любить еще больше, если твоя соковыжималка отключится. — Я признался, что готов убить человека. — Ты не посмеешь лишить меня того, кто принял моих демонов, потому что сам ты их не примешь никогда. Слабые волны омывают камни и почти достают до ног. Тэхен свернулся в комочек и задремал под шум моря и классическую музыку, оставив брата наедине со стихией, которая выслушает и не осудит. Альфенок улыбнулся, поглаживая его румяную щеку, и подставил лицо заходящему солнцу. Через час за ними приедет папа, который ходит уже с внушительным животом и каждый раз зовет двойняшек, когда малыш толкается. Сокджин обнаружит их танцующими под песню Брэндона Флауэрса и фальшиво напевающими «и ты можешь бежать на склон холма, и ты можешь закрыть глаза, но ты не будешь отрицать мою любовь». И тоже отрицать не станет. Если бы не дети, Сокджин бы выл от безысходности и одиночества. От бывшего мужа нет новостей около месяца, от майора со дня отъезда, но омега знает, что они живы, благодаря Мин Юнги, который стабильно раз в две недели скидывает младшему сыну сообщение, что все в порядке, а иногда у их ворот мнется курьер то с пакетом жареного миндаля, то с ящиком ананасового сока, то с книгами или красками. В такие дни Хосок буквально сияет, что от родительского взора не скрывается, но Сокджин не лезет к ребенку в душу, потому что боится спугнуть. Несколько дней назад он увидел брошенный мальчишкой на диване «Заводной апельсин», где вместо закладки лежала замусоленная фотография капитана, сидящего на берегу моря. И отрицать реальность не стал. — Чем занимаетесь, твиксята? Сокджин приоткрыл дверь, но обнаружил пустоту комнаты и заправленную кровать. На часах 10 вечера. Он свел брови, прислушиваясь к звукам из ванной, и пошаркал тапками к сыновьям. — Пап, побудь с ним, а? — взмолился Хосок, сидящий у ванны и держащий на лбу брата компресс. — У меня голова уже кружится от этого запаха, а от имени терапевта тошнит. — Ты бы ему хоть попить дал, губы пересохли, — ответил родитель, принимая маленькое свернутое полотенце. — Принеси бутылку воды и лед. Ванная комната пропиталась ядерной смесью выпечки и мятного масла из стеклянного флакона. Сокджина немного мутит, но он все равно присел рядом с ребенком и вытер пот с лица. Тэхен лежит в остывшей воде с прикрытыми глазами и тяжело дышит, повторяя имя мужчины, который не соизволил хоть что-то о себе сообщить с того момента, как покинул их дом. Но это его выбор, и омега его принял. Папины руки заботливо массируют кожу головы, лед приятно расслабляет мышцы, и становится легче. Мальчишка разлепил глаза и вздохнул полной грудью. — Спасибо, папуль. — Потерпи еще немного, скоро отпустит. Дам тебе таблетку, и к утру будешь бодреньким. Нельзя учебу пропускать. — Когда сэр Пак вернется, можно я толкну его в кусты с розами? — Они с шипами. — Вот именно, — слабо улыбнулся Тэхен. — С удовольствием посмотрю на его расцарапанное лицо. Сокджин деловито кивнул, подмечая сходство их характеров. Или скотство. — Думаю, Чимин сам себя наказал. Поверь, сынок, человек самоуничтожается, отказавшись от любви. Омежка поерзал задницей и положил руки на бортики, постанывая от нытья в теле. — Я не отказывался, так почему тоже уничтожаюсь? — спросил он дрогнувшим голосом, повернув голову на папу. — Ты любишь отца? — Люблю, милый. — Как ты справляешься? Сокджин подсел ближе и уперся животом в ванну, потянувшись поцеловать сына. Он не справляется, просто детям не показывает. И не справляется вдвойне, ведь дитя в утробе тянется к обоим отцам: к майору биологически, к полковнику по нити папиного сердца и через метку, на которую Чонгук решился только после развода, чтобы спасти бывшего супруга от позора. Ребенок не должен пахнуть посторонним. Пожалуй, этот поступок заставил Сокджина корить себя за измену еще больше. Ему в голову даже не пришла мысль о том, что он окончательно стал собакой на привязи. — Держусь, потому что чувствую, что ваш отец жив. И ты держишься по той же причине. Будь все иначе, мы бы уже сгорели от горя. А изнутри нас пожирает волнение, что проснувшись мы обнаружим вокруг отсутствие смысла в будущем, которое надумываем себе ежедневно, — омега передал сыну бутылку воды и проглотил ком в горле, глядя, как жадно тот пьет. — Мы должны в них верить, потому что кроме нас некому. Ваш отец неоднократно меня обманывал, но веру в него я не потерял, хоть и утверждал обратное. — Тогда почему сэр Ким? Сокджин поднялся на ноги и вытер влажные руки об домашний костюм. — Жалкое желание ощутить значимость. Но ощутил я ее, лишь когда получил метку от того, кому действительно важен. Жду тебя в столовой, Твикс. Дам тебе таблетку и чай с успокоительным. Он тихо прикрыл дверь, увидев, что младший сын заснул, выключил ночник, подоткнул одеяло и спустился в столовую. Дождь льет уже второй день, прибивая цветы к земле, власти объявили штормовое предупреждение, сообщив, что на Пусан надвигается тайфун со стороны Японии. Чертово стечение обстоятельств, которое заставляет душу выпускать коготки и корябать ребра. Сокджин выпил бокал красного вина и поменял на обеденном столе скатерть на нежно-молочную, чтобы через несколько минут пролить на нее второй бокал. Тэхен позже назовет этот приступ рассеянности произведением искусства. В Пусане дождь смывает пыль с окон, а в Кумамото — кровь с бездыханных тел. Сокджин и двойняшки не знают, что с августа сообщения и курьеров посылает не Мин Юнги, а наставник, которого он попросил об этом, а после на связь так и не вышел.

flashback

Открытие военной части в Янсане не могло пройти без пафоса. Среди гостей была даже семья генерала Чхве. Обстановка царила гнетущая, морально невыносимая, ведь каждому незнакомому человеку нужно улыбаться и кивать, чтобы не поползли слухи, что у полковника Чона невоспитанные дети. Достаточно того, что за спиной шепчутся мол сын-альфа выглядит миниатюрнее некоторых омег. — Никогда бы не подумал, что в рейтинге двуличных сучек буду на высоте, — негромко произнес Тэхен, наклоняясь к брату. — Внук генерала слывет слабостью на передок, а дыры сверлят в наших лопатках. — Пытаются найти хоть что-то провокационное. Клянусь, им это удастся, если еще хоть один назовет меня господином. Папа наигранно смеется в компании офицерских мужей, изредка показывая детям уставший взгляд, отец обсуждает игру в гольф с капитаном и сыновьями генерала. Мин Юнги уже час таскает в руке бокал шампанского, чокаясь с какими-то людьми и смачивая губы. Торжество лицемерия, пир криводушия. Тэхен свистнул с фуршетного стола пирожное и направился к папе, чтобы поддержать присутствием и сладким. — Не желаете шампанского? — поинтересовался мимо проходящий официант, и Хосок молча взял бокал. Он отвлекся на шипящие пузырьки и не заметил, что к нему подошел младший сын генерала — статный альфа 32 лет с внушительным послужным списком. В свои молодые годы мужчина перетрахал добрую долю мужей и сыновей военачальников. Неудивительно, что на них обернулось человек десять. — Мне говорили, что у полковника красивый сын, но чтобы настолько, — альфа неоднозначно улыбнулся и протянул руку. — Чхве Сухо. Кажется, я не силен в комплиментах. — Чон Хосок. Кажется, не сильны. Пришлось сверкнуть зубами в ответ, хоть мальчишка и понял, с какой целью им заинтересовался сын самого генерала, у младших членов семьи на лбу написано, что секс им заменяет пищу. Хосок знает, что выглядит совершенно обычно, даже непримечательно, в отличие от брата-омеги, за которого его только что приняли. Кажется, Чхве Сухо еще и безмозглый, раз даже костюм-тройка его не навел на мысль, что он свернул не туда и рискует прослыть мужеложцем. — Господин Чон, могу я пригласить Вас на прогулку по окрестностям? — Сэр Чон, — раздался голос за спиной мальчишки. — И нет, не можете. Капитан нарисовался скалой позади сразу же, как только увидел хищника поопаснее него самого. Внутренности Хосока перевернулись, но он утопил страх в шампанском, осушив бокал залпом. Однако, чувствовать своего монстра крылом буревестника приятно — широкая ладонь ненавязчиво коснулась лопаток в немом «не волнуйся, я сверну ему шею». — Он альфа, а, значит, Вам следует обращаться к нему «сэр», — спокойно объяснил Юнги и шагнул вперед, чтобы закрыть мальчишку собой. — Сэр Чон, пройдите к Вашему отцу, пожалуйста. Хосок поставил бокал на фуршетный стол и пошел к отцу, нервно сжимая в кулаках подол пиджака. — Вам не кажется, что лезть в чужие разговоры неприлично? — вздернул бровь Сухо, хватая стакан виски с подноса официанта. — Хосок и сам мог мне сообщить о своем статусе. Вы его нянька что ли? — Я водитель полковника, а также друг семьи. Его дети мне как родные, знаете ли, — с иронией ответил капитан и сделал еще пару шагов, оказавшись плечом к плечу с сыном генерала. — Только рискни посягнуть на одного из них, мразь, подавишься собственной печенью. И советую в моих угрозах не сомневаться. Сухо отпил виски и звучно причмокнул, устремив взгляд перед собой, ровно туда, где стоял Хосок. На его лице проскользнул хищный оскал. — Говорят, ты герой, Мин Юнги. Отличный стратег, храбрый офицер и прочее-прочее. Вся грудь в наградах, не так ли? — Не с теми общаешься, раз тебе не донесли, что я еще и контуженный. Сын генерала повернул к нему голову и смерил оценивающим взглядом. — Я бы закрыл глаза на твою болтовню, но ты меня оскорбил. Нехорошо, капитан, — он отчеканил последние два слова и с важным видом пошел вглубь зала. Юнги уловил в его словах лишь комплекс бога, а должен был принять всерьез. Он взял маленькую фруктовую тарелку и направился на террасу, кивнув Хосоку, чтобы следовал за ним. — Ты уже четыре бокала выпил, перекуси, — протянул он дольку груши по привычке и подпер поясницей ограждение. — Зачем Вы следите за мной, сэр? — проигнорировал жест альфенок и забрал тарелку. — Я думал, после крайнего разговора, Вы будете делать вид, что меня не существует. Капитан съел грушу и достал сигареты, отворачиваясь, чтобы не дымить мальчишке в лицо. — В другой ситуации я бы сделал вид, но этот человек опасен. Он не остановился бы, узнав, что ты альфа. Я скажу о случившемся твоему отцу. — Какая забота, — усмехнулся Хосок. — Разве я Вам не противен? — Противен, но я должен нести ответственность. Мальчишка поставил тарелку на ограждение, потеряв аппетит, и облокотился. — Вы еще спите с тем омегой, сэр Мин? Его голос прозвучал тише, он боялся услышать утвердительный ответ. И логичнее было бы не задавать подобных вопросов, но алкоголь развязал язык. — Нет, Хосок. Я с ним не сплю, но это не значит, что мы вернемся к тому, на чем закончили. — Тогда перестаньте таскаться за мной и контролировать мое окружение. Юнги выбросил недокуренную сигарету и больно схватил мальчишку за челюсть. В его глазах вновь появилось то бунтующее пламя, которое Хосок зачарованно разглядывает под светом фонарей. Он смотрит в ответ надменно, с долей господства, что смог взбесить, смог заставить прикоснуться к себе не через одежду. Его тело тянется-тянется-тянется, а лицо капитана приблизилось и замерло на расстоянии нескольких ничтожных сантиметров. — Я не таскаюсь за тобой, птенчик. Я охраняю твою честь, которую ты по тупости отдашь вот такому ублюдку за бесценок, а потом будешь выть от горя. — Это не Ваше дело. — Мое. Я делал с тобой то, что другие делать не станут, скажи ты им, что любишь пожестче, — прошипел мужчина, опаляя табачным дыханием, и несильно встряхнул. — Среди высшего общества извращенцев гораздо больше, потому что у них есть связи, есть деньги, чтобы заплатить или откупиться. Я о тебе заботился, они не станут. Если не хочешь закончить в канаве с клеймом наркомана и шлюхи, то держись подальше от скопления этой сраной нечисти. Услышал? — Так точно. Уберите руку. Ваша ревность оставляет на мне следы. Мальчишка поправил костюм, взял тарелку и нехотя пошел прочь, набивая рот виноградом, чтобы не разрыдаться с позором. Он без опасных рук на стены лезть готов. Юнги смотрел ему вслед, унимая злость, и как только дверь закрылась, заехал кулаком по ограждению. В тот момент он не знал, что сам навел на себя беду. В тот момент он не подозревал, что Хосок его однажды ослушается.       

end of flashback

Музыка на рейве специфическая. Пьяные и невменяемые тела двигаются так, словно это последняя возможность, дальше лишь паралич. Двойняшек пригласил в это место одногруппник, с которым они нашли общий язык примерно на третьей неделе обучения. Сон Кихен — омега с кислотно-зелеными волосами и в вечно яркой одежде, чеболь-идейник, отрицающий общественные устои и игнорирующий своих родителей. Неудивительно, что братья Чон стали его единственными приятелями на потоке. Окружение, в основном, золотая молодежь, дети крупных предпринимателей и чиновников, которым нравится жить, а не существовать, поэтому двойняшкам сначала было некомфортно, но после нескольких шотов текилы музыка начала казаться недурной. Тэхен вытащил младшего на танцпол, куда через одну таблетку экстази протиснулся и Кихен. Самое приятное, что никому не до кого нет дела. Каждый присутствующий в своем мире. Вот она — приторная утопия. Хосок сам не понял, когда перестал раздражаться на чужие прикосновения. Сзади прижался какой-то парень, обхватив талию. Тэхен развратно двигается в обнимку с одногруппником, и все это походит на эпицентр похоти и безграничное пространство для самовыражения. Чужие губы коснулись шеи, и Хосок скинул руки со своей талии и прижался к кислотному омеге. Ладони скользят по груди к животу, оглаживают ягодицы, и Кихен поворачивается к нему и впивается в губы, проталкивая язык. Мальчишка зачем-то отвечает. Чувствует, что тело перестает его слушаться, но пытается безуспешно совладать с ним, все же позволяя их слюне смешаться. Омега вылизывает рот напористо, забирается под свитшот теплыми руками, и если бы не Тэхен, одернувший его за волосы, то Хосоку бы подрочили на глазах у всех. Мальчишка с трудом застегнул ремень непослушными пальцами и вернул внимание омегам, замечая на языке одногруппника таблетку, которую брат принимает с поцелуем. — Не глотай! — кинулся он к губам старшего. Жадно прошелся языком, сдавливая пальцами бока от злости, но как только Тэхен обвил руками его шею, потираясь о бедро, понял, что дурь уже не отберет. Под недовольный пьяный скулеж Хосок оторвался от брата и потащил его в уборную, чтобы заставить согнуться пополам и вывернуться наизнанку, сунув два пальца в рот. На лбу начал собираться холодный пот, а стены стали подозрительно давить. Альфенку хватило меньше минуты, чтобы сообразить, что он сам где-то хапнул немалую дозу. — Хоби, ты в порядке? — откашливаясь, спросил Тэхен, но вместо ответа бегающий по кабинке взгляд, пропитанный испугом. Есть две реакции на химозную наркоту: либо ты расслабляешься и получаешь удовольствие, либо тебя кроет паническая атака. Чон Хосока кроет со скоростью 200 км/ч. — Эй, ты чего? Хоба, в чем дело? Ты меня пугаешь. В дверь настойчиво постучали, напевая ласково-лживым голосом, что окажут помощь. Тэхен отдышался, прикрыв глаза, и засуетился найти телефон. Пугать папу — вариант отвратительный, звонить в полицию — опозорить семью. Друзей у них нет. Мальчишка готов был завыть от безысходности, но вспомнил, что Мин Юнги периодически выходит на связь, и достал телефон Хосока. Дрожащие пальцы скользят по экрану в поисках последнего сообщения, сфокусироваться трудно, а мысли крутят пленку, где младшему разбивают губу за то, что происходит. — Да? — послышалось сонное и незнакомое. — Сэр, мы в «Дефолте». Хоби чем-то накачали. Пожалуйста, попросите кого-нибудь нас забрать. Мы закрылись в туалете, и какие-то парни сюда ломятся, — Тэхен сглотнул ком истерики, чтобы продолжить спокойнее. — Боюсь, не по нужде, сэр. — 15 минут. Омега вытер слезы и сполз по стене, ухватившись за дверную ручку. По ту сторону глухо слышен разговор, из которого он понял, что парням нужен именно Хосок. Брат совершил оплошность, закрыв их в уборной для альф. — Хоби, не отключайся, пожалуйста. Мне страшно. — Хочу молока с медом… — Не неси бред! — зарыдал Тэхен, чуть ли не задыхаясь. Альфы уже предприняли попытку выбить дверь. Мальчишка прижался к брату и закрыл себе рот ладонью, чтобы не кричать. 15 минут — мучительно долго для напуганного до ужаса ребенка, который сотню раз успел пожалеть, что сунулся в эту помойку, смердящую нечистотами, но раз и навсегда убедился, что впредь не совершит подобного. — Разошлись! — рявкнул кто-то по ту сторону. — Хосок, ты здесь? Я друг Юнги, меня зовут Фарэй. Тэхен с опаской приоткрыл дверь и увидел перед собой высокого мужчину внушительных размеров, но с добродушной улыбкой. — Не плачь, мелкий. Все хорошо, я отвезу вас домой. Альфа закинул Хосока на плечо и крепко взял омежку за руку, так по-отечески, что тот облегченно выдохнул. Возле машины Фарэй умыл каждого водой и пошлепал по щекам. Внимательно осмотрев альфенка, он снял странноватый пластырь с его шеи и выругался отборным матом. — Что это? — заикаясь, спросил омега. — Это, друг мой, самая коварная штука среди дури. Пластырь с синтетическим наркотиком, который впитывается в тело через кожу. Обычно его используют, как сыворотку правды или с целью сексуально порезвиться. Люди даже не понимают, что стали жертвой, а действует пластырь молниеносно. — С Хоби ведь все будет в порядке? — Будет. Дома одень его в теплое и заверни в одеяло. Пока они ехали домой, младшего заколотило от озноба, и даже выкрученная на максимум печь не согревала. Человека за рулем он видит впервые, но сил поинтересоваться нет. Брат рядом, поглаживает по волосам и просит успокоиться, но скорее себя, нежели его. Эта ночь могла стать кошмаром на всю жизнь. Связей отца не хватило бы, чтоб наказать сыновей высокопоставленных чиновников, и Хосок прослыл бы шлюхой и наркоманом. Или обнаружился в канаве. Тогда он мерз бы вечность в аду. — Попросите, пожалуйста, капитана не бить Хоби, — тихо произнес Тэхен, когда младший выполз из машины. — Раз Вы его друг, то имеете хоть какое-то влияние. — Вся проблема в том, что единственный, кто имеет на Юнги влияние — твой брат. И если он попросит его сам, то избиения прекратятся. Будь уверен. Двойняшки уснули под утро привычно в обнимку. За окном ливень прибивает опавшие листья, а в Кумамото — дробит окровавленную землю. Конец сентября. Молочной каши нет. Сахарных леденцов осталось катастрофически мало. Свежевыжатый сок никто не приносит в постель. Номер не доступен.

🌊🌊🌊

За стенами полевого госпиталя тихо, но в ушах до сих пор стоит гул, а голова раскалывается от тупой боли. Чонгук провел здесь почти две недели, одну из которых лежал без сознания — пулевые в бедро и грудь. Крови потерял много, но это ничтожно в сравнении с потерями на гражданке. Полковник думает, что лучше бы не приходил в себя, потому что мысли о младшем сыне червями кишат на подкорках. Не любить своего ребенка он не может, но принять его таким не в силах. Позор семьи. Они все позор. Пока люди восхищались идеальной семьей Чон, внутри семьи разрушалось все, что казалось идеальным. Теперь осталось полить засохшие садовые цветы бензином и кинуть зажженную спичку. Оказывается, получать ножи в спину от близких больнее, чем пули врага. Дыру от огнестрельного зашьют, а лезвие, воткнутое родным человеком, останется торчать до конца жизни, хоть прощай, хоть находи оправдания. Морфий такую боль не снимает, даже время бессильно, что бы там не говорили. Можно забыть или отвлечься, но стоит взглядам встретиться, как воспоминания бьют по-новой чем-то старым и ноющим. Чем-то скверным. Чонгук не хочет смотреть сыну в глаза: боится потерять надежду, которую сам себе выдумал, чтобы унять грудную мясорубку. — Сэр Чон, разрешите? Альфа повернул голову на вошедшего и облизал пересохшие губы, но гордость не позволила попросить стакан воды. — Не разрешаю, — ответил он, устремляя взгляд в потолок. — Но разве тебе важно мое согласие? Юнги присел на табурет рядом с койкой и достал сигареты. Подкурил одну, оценил состояние полковника и передал ему пачку. Первая затяжка заставила откашляться, вторая — почувствовать легкое головокружение, последующие — молчать и разглядывать дым над собой. Паршивая история, гадкая «от» и «до», и Чонгуку рыться в корзине с бельем совершенно не хочется. — Мне нужно связаться с Хосоком, — твердо произнес Юнги после недолгого молчания и потушил сигарету о подошву грязного ботинка. — Исключено. — Один звонок, Чонгук. Хотя бы 10 секунд. Услышать, как он без меня страдает. Ухватить его всхлип перед тем, как связь прервется. Я чертовски скучаю по его воплям. — Свободен. Капитан налил из канистры воду в стакан и придвинул табурет ближе. — Надеюсь, ты понимаешь, что имеешь контроль только здесь. В Пусане встать между нами не выйдет. В его тоне проскользнул намек на угрозу, но едва ли Чонгука, на которого дважды покушались, можно этим напугать. Он перевел взгляд с потолка на Юнги и слабо улыбнулся, выдохнув дым. Глаза блестят ненавистью под тусклым освещением, напоминают тягучую бездну, в которой люди, как правило, захлебываются, но что эта бездна для человека, питающегося чужой болью подобно гурману, знающему толк в изысканных блюдах. — Мой сын тебя боится, как огня, поэтому отдается, я уверен. Но не думай, что по возвращению тебе удастся снова склонить его к греху, — негромко ответил полковник, вкладывая в слова пренебрежение. — Ты гребаный извращенец, твоя нездоровая тяга опустит вас обоих на самое дно. Ни общество, ни церковь ваши отношения не примут, потому что это против человеческой природы. Трахайся с кем угодно, но Хосока не трожь. Я растил его не для того, чтобы он стал твоей подстилкой. Юнги заметно напрягся, потирая большими пальцами костяшки указательных. Ему не понравилось, что мальчишку сравнили с подстилкой. Нельзя его оскорблять, нельзя его касаться, нельзя смотреть и дышать в его сторону. У альфы петли рвутся, когда кто-то относится к Хосоку неподобающе. Один лишь Юнги имеет право все это делать, одному ему дозволено подавлять волю и ставить условия. — От вида мужика с плоской задницей и походкой, словно яйца весом с пару килограмм, я не возбуждаюсь, — процедил он сквозь зубы. — Можешь с пеной у рта мне доказывать о задумке бога, о важности продолжения рода и прочей ереси, но уясни одну простую истину — Хосок не продолжит твой род, он продолжение меня. Полковник приподнялся попить воды и кинул окурок в опустошенный стакан. — Метка в современном мире ничего не значит. — Еще как значит, иначе ты не поставил бы ее Сокджину, — усмехнулся Юнги. — Ты сделал это не с целью уберечь от позора, а с целью контролировать его жизнь. Чем же ты отличаешься от сына? Сказанное позабавило Чонгука, он хрипловато засмеялся и потер ладонями лицо, протяжно вздыхая. Мин Юнги хладнокровно парирует, давит четко туда, где уязвимо. Полковник старательно себя штопал, а сейчас лежит с пулевыми ранениями, кажется, где-то на краю света, и мысленно признается себе в том, что совсем отчаялся. Либо раздражается от временной слабости и бесполезности. — Хосок натворил глупостей, но я из него эту паршивую дурь выбью. — Не поможет, — уверенно ответил капитан и направился к выходу, не договаривая «я пробовал». — Каждый удар я верну тебе в двойном размере. — Если выживешь. В аду холодно, жутко холодно. Война убивает насильственно, бросая в муках посреди алеющего поля. Раньше Юнги не страшился войны, потому что знал, что муж сможет преодолеть горе от потери. А теперь боится до зуда в позвоночнике, ведь его птенчик задохнется от горя, утопится в слезах. Замерзнет до остановки сердца.

flashback

На столе разложены карты местности и какие-то стратегические схемы, прижатые пепельницами и рациями. Чонгук стоит, стиснув зубы, и пытается сообразить, как уйти от преследования. Намджун сидит на деревянной лавке с сигаретой между пальцами и внимательно следит за действиями полковника. Он знает, что Сокджин теперь меченый, знает, что его сын, родившийся под знаком Девы, не будет носить запах можжевельника, жутко злится, но из-под обстрела обезоруженного Чонгука вытащил, хоть и сомневался в верности решения. И злится он скорее на себя за быстро принятое поражение и поспешный перевод в Сеул. — Зачистили, — запыхаясь, сообщил Чимин, падая рядом с майором и отбирая сигарету. — Двоих в плен взяли. Мужчины осмотрели его внешний вид и поморщились: Пак буквально умыт чужой кровью, но, кажется, ему все равно. Он вальяжно расставил ноги и подпер затылком перекладину военного шатра, пуская дым и не выражая обеспокоенности по поводу испачканного лица, запаха смерти, раздражающего нос, и вернувшейся вредной привычки. Шесть лет не курил. — Умойся, — кинул ему бутылку воды Чонгук. За прошедшие полгода это не первое сказанное в адрес Чимина слово с нескрываемой брезгливостью, но альфа на время оглох. Он вообще отключил ту личность, что господствовала в Пусане. — Японцы с северо-запада идут, сутки-двое и к нам пожалуют, — он подался чуть вперед и смочил водой на лицо. — Надо сваливать, нас меньше сотни осталось. — И все уставшие, как собаки, — закончил его мысль вошедший Юнги и поспешил к столу. — Здесь у них перевалочный пункт, — ткнул он в карту. — По этой дороге провиант и оружие перевозят. Полковник уставился в указанную точку и задумался. У него не так много опыта, но соображает он рационально. Взять перевалочный пункт без огромных потерь они не смогут, но подорвать несколько грузовиков рискнуть стоит. — Нужно собрать отряд подрывников и отправить на «торговый путь». Лишим японцев провизии, и они на какое-то время притормозят, а мы выиграем время, чтобы уйти подальше и дождаться подкрепления. — Разумно, — заключил Намджун и похлопал дока по плечу. — Хорошая работа, парни. Юнги распластался на полу и закрыл глаза, положив ладонь на грудь, где во внутреннем кармане формы лежит фотография мальчишки, по чьим страданиям он скучает и переживает, что вот уже шесть месяцев Хосок не получал пощечин и не был выпорот. Тацуя мельтешит перед глазами ежедневно, чем делает капитану одолжение, пробуждая ярость и заставляя мозги пахать в нужном направлении, но все никак не сдохнет, к сожалению. Извивается коброй, кромсает на лоскуты взглядом, полным желания отомстить. Мин Юнги нарочно берет его с собой на вылазки, потому что враг должен быть в поле зрения. — Сэр Чон, вызывали? — Заходи, сержант. Тацуя смерил капитана презрительным взглядом и подошел к столу. Юнги хоть и дремал, но впитывал каждое слово, стараясь то ли уловить блеф, то ли убедиться в преданности японца Корейской армии. — Мы не будем брать перевалочный пункт, — перебил он сержанта, поднимаясь на ноги. — Даже если лишим их на время товародвижения. Ты хоть представляешь, сколько там людей? На смерть «Тайфун» отправить хочешь? — Ваше недоверие вызвано тем, что я сейчас сказал, или личными причинами? — деловито поинтересовался Тацуя. Присутствующие ощутили дискомфорт от наэлектризовавшегося воздуха. Чимин подошел к капитану и слегка сжал плечо, потому что в курсе неприязни и не раз пресекал драку, но это касание Юнги не отрезвило. В нем поднялся бунт, и дело не только в древней легенде, но и в желании спасти военных, среди которых совсем молоденькие парни. Он помнит рядового О, он помнит горе родителя, чей единственный сын отдал самые вкусные конфеты и встретил смерть с улыбкой. — Мое недоверие вызвано тем, что ты всюду рыскаешь носом, словно пытаешься добыть информацию. — Обвиняете в предательстве? — оскорбился молодой альфа и сжал кулаки. — Впрочем, от Вас это ожидаемо. Человек, погрязший во лжи, стремится утянуть кого-нибудь еще. — Захлопни пасть, — прикрикнул Юнги, хватая его за ворот формы. — Говорят, что ненависть лишает человека здравого смысла, но я свою взращиваю намеренно. — Вы одичали, Вами легко манипулировать, что позор для офицера. Вы слабак и ничтожество. Гидра, заброшенный маяк, вор. Гидра, заброшенный маяк, вор. — Должно быть, невыносимо признаваться самому себе, что какой-то школьник имеет над Вами власть? — продолжил провокацию сержант, разглядывая искаженное яростью лицо. — Неужели Хосок настолько хорош в постели? В глазах капитана вспыхнул гнев, а скрежет зубов был слышен даже Чонгуку, который быстро сложил паззл и наблюдал за дракой, со спокойным выражением лица дожидаясь завершения. Никто к альфам не лез — не принято. Однако, Намджун первым нарушил правило, оттащив друга от объекта совершения военного преступления, когда тот впал в неистовство. Чимин, не скрывая торжественности, помог японцу найти опору и усадил на скамью, чтобы не в полную меру оказать помощь. Тацуя играет грязно и пошло. — Вы на войне! — рявкнул полковник, швырнув металлическую пепельницу. — Люди погибают каждый божий день, а вы друг друга убить стремитесь? Оставьте личные разборки до возвращения на гражданку, а здесь вы обязаны спины друг друга прикрывать. И это к каждому относится. — Асано нам разве что нож в спину воткнет, — прохрипел Юнги и сплюнул кровь в сторону. — Предатели всегда бьют исподтишка. Чонгук приблизился к нему почти вплотную, чтобы хорошенько врезать, но заметил расчесанную влажноватую метку, проглядывавшую из-под разорванной рубашки. — Вышли все. Сержанта в порядок привести. Он проводил мужчин безразличным взглядом и достал сигареты. Молчал пару минут, пуская терпкий дым и подавляя приступ агрессии. К горлу подступил ком, который дербанил глотку и пищевод колючей проволокой, и в уголках глаз скопились слезы. Отцовские, горючие. — Омерзительно, — прошептал он под нос, но Юнги услышал. Руки охватил сильный тремор, не от страха перед полковником, а от боязни, что тот отберет у него птенчика, увезет далеко, скроет. Закурить удалось с третьей попытки, потому что спички то не зажигались, то пальцы их не удерживали. Мин Юнги без мальчишки с ума сходит, ведь его чернь в душе принимает только он, позволяя над собой измываться. Шатер пропитался запахом табака и горькой хвои, Чонгук присел на лавку и помассировал пальцами переносицу, облокотившись на колени. — Он ведь мой сын, Юнги, — поднял покрасневшие глаза полковник. — Моя кровь и плоть. Хосок похож на омегу, я знаю, но он все же альфа. Никогда не играл с братом в куклы, не примерял папину одежду, ничего такого не делал, чтобы я решил, что однажды он займется бесстыдством с моим водителем. — Хосок сам меня выбрал, — капитан выдохнул дым через нос и подпер стол ягодицами. — Слышать неприятно, понимаю. — Понимаешь? — переспросил Чонгук, разбито улыбнувшись. — Я держал его крошечного на руках, видел первые шаги, по больницам таскал, когда он заболел. Я отец. Я люблю своего ребенка. И каково же мне узнать, что в 19 лет его…склонил к близости зрелый мужчина? — он поджал губы и покачал головой. — Нет, ты не можешь понять мою боль. Ты сотворил с ним ужасное, капитан, но я даже кулаки об тебя пачкать не хочу. Почувствовав себя прокаженным, Юнги потушил сигарету и сложил руки на груди. Полковник прав, он не может понять его боль, как и объем отцовской любви, и он не станет врать, что Хосок будет счастлив, поэтому молча гипнотизирует пустоту в углу. Их отношения не изменятся, надежде здесь нет места, но если альфенок хоть раз скажет, что ему больно от касаний широких ладоней, то Юнги к нему больше не притронется. Совсем. Потому что садистской душе крайне важно быть нужной, видеть в чужих глазах зависимость, обреченность, слезы. Капитан на цепь посадит, сломает мальчишку, заставит вернуть любовь к сладкой боли, равнодушием до отвратительных унижений доведет, чтоб в ногах валялся и умолял о темно-фиолетовых пятнах, разбитой губе и связанных руках. У Хосока не будет выбора, он бесправный. — Побои на теле моего сына твоих рук дело? Расплата за выбор? Юнги читает во взгляде желание услышать отрицательный ответ и врет, чтобы облегчить отцовскую боль хоть на грамм. Полковник кивнул и вытер непрошенные слезы. Опозорился, показав слабость, но он действительно устал от череды предательств. — Человек, который это сделал, был наказан. Буйной ревностью, расцарапанным лицом и нытьем под ребрами. — Это не вернет моему сыну честь, — строго ответил Чонгук и прошел к столу. — Будем перехватывать груз, затем возьмем перевалочный пункт. Капитан схватил его за предплечье и силой повернул на себя. — Рехнулся? «Электра» не потянет. — Сержант Асано и майор Ким поведут подрывников, на следующий день мы направимся к пункту. Не обсуждается. — Быстро ты переобулся, — возмутился Юнги, не ослабляя хватку. — Ты совершишь ошибку, если примешь план сержанта только для того, чтобы поставить меня на место, — он указал на выход. — За шатром почти сто человек, которые скучают по семьям, там пацаны еще зеленые, молоко на губах не обсохло. Ты сам говорил, что нам нужно выиграть время и дождаться подкрепления. Полковник выдернул руку и начал мерить шагами шатер. — Будешь оспаривать решение старшего по званию? — остановился он в паре метров с надменным видом. — Знаешь, Асано в какой-то степени прав. Офицер ты славный, но как человек — дерьмо. Либо совести у тебя нет, либо ты моральный урод. — «Электру» не вмешивай. — Пошел вон! — Чонгук, у тебя семья! — Не смей называть меня по имени. Я не друг тебе, капитан. А моя семья не имеет к тебе никакого отношения. Ее честь я буду отстаивать. Ты совратил моего сына, и покоя тебе не найти ни здесь, ни на том свете.       

end of flashback

Ноябрь холодный, но в аду холоднее. Никакого огня там нет, согреться невозможно даже дыханием — оно ледяное. Хоть теплые вещи надевай, хоть лежи в кипятке, — ты мерзнешь изнутри. Мин Юнги продрог до кончиков пальцев даже с грелками на теле. Он не верит в бога, но и не отрицает его существование, поэтому молится незнакомцу, глядя на высокий костер, в который хочется залезть. Он нуждается в тепле чужого-родного тела, нуждается в маленьком манипуляторе и его покорности ради жалкой горсти боли. Альфу ломает, он срывается на солдатах, на офицерах, даже на ящиках с патронами срывается. Оружие в руках не удовлетворяет, капитану нужен Хосок, чтобы обвить бельевую веревку вокруг шеи, слышать его хрипы, смешанные со стонами, затягивать туже и вбивать в свежие простыни. После поглаживать выпирающие позвонки, доводить снова пальцами и покусыванием мочки уха, унижениями в родимое пятнышко. Видеть мальчишку размякшим от ласк, чувствовать его учащенный пульс и слышать до дрожи приятное «ударьте меня, капитан». — О чем задумался? — спросил Чимин, похлопав по плечу. Альфа снова в крови с ног до головы, но на этот раз из-за раненных при штурме перевалочного пункта. Широкая улыбка ему к лицу, но лучше бы при других обстоятельствах. Сейчас он больше похож на безумного головореза из триллеров, которые Юнги терпеть не может. Чересчур там все преувеличено. Чимин отобрал у него сигарету, запачкав чужой кровью руку, и присел на корточки. — Мы при штурме 27 человек потеряли, — озлобленно сообщил капитан. — Сколько еще тут должно людей передохнуть, чтобы Чон в себя пришел? Сам с тростью ходить до конца жизни будет, майор до сих пор в коме, и неизвестно выкарабкается ли. Еще человек 30 с ранениями разной тяжести, а он до сих пор с главштабом не связался. Семь месяцев, Чимин. Мы здесь уже семь блядских месяцев. — Я тоже хочу домой, — поддержал врач и крепко затянулся. — Знаешь, моему дяде 68 лет. Он растил меня, как родного сына, и я до ужаса боюсь вернуться и не увидеть его на пороге нашей квартиры, — он повернул голову на капитана и засмеялся как-то истерически. — Я взрослый мужик, которому никакая война не страшна, а смерти боюсь. Готов, как в детстве, реветь у дяди на руках из-за похороненного под качелями голубя. Дурость какая. — Странно слышать о страхе смерти от человека, который половину жизни с ней рядом ходит. Как твое плечо? Чимин машинально коснулся ранения и поморщил нос. — Наркоманом бы с такими дозами обезболивающего не стать, но у меня иного выбора нет: солдат нужно на ноги поднимать, а из врачей остались только я и святоша из Индии. — Спасибо, — искренне произнес Юнги, кидая пустой коробок в костер. — Если бы не ты, я бы не разглагольствовал сейчас о смерти. Был бы ее собственностью. — Каждый боится вечной темноты. А кто отрицает, тому просто терять нечего. Судьба стоит позади и поочередно стучит по макушкам судейским молоточком, издевательски улыбаясь. Все они — фигуры на шахматной доске. Только вместо пешек — игрушечные солдатики. Снова приснилось море цвета индиго и тонущий в нем птенец-буревестник. Юнги вытер пот с лица воротом футболки и оделся, чтобы выйти на улицу подышать морозным воздухом. За ночь выпал снег, погрузив военный лагерь в безмятежность и чистоту. Альфа кивнул дежурным солдатам и побрел к лесу — отпинать дерево или окунуться в сугроб. Минусовая температура пробирается через одежду под самую кожу, обнимая кости, снег приятно хрустит под массивными ботинками, и Юнги думает, что Хосок обязательно нашел бы в этом что-то интересное. Может, рассказал бы о каком-то научном открытии или сравнил снег с молоком. Капитан бы сейчас какую угодно чушь выслушал. Без того изуродованные руки он распотрошил в мясо о кору и сунул в сугроб, но жжение и покалывание не привело в сознание. Юнги становится безрассудным, как и предсказал Тацуя Асано, намеренно наносит себе увечья, но это не спасает от желания вырезать метку армейским ножом. — «Чтоб Вы сдохли в муках», — уперся он лбом в дерево, сжимая в кармане складной нож. Он и живет в них, ежедневно зарываясь глубже, замыкаясь в своих мыслях. Разговаривает либо с фотографией, либо с псом, которого подобрал еще в первый месяц пребывания в Японии. И нет в этом никакой романтики или глубоких чувств, все лежит на поверхности и очевидно настолько, что завыть бы волком или разрыдаться у дяди Чимина на руках. Любовь, наверное, способна человека исцелять, направлять в нужное русло, но одержимость работает иначе: хлещет кнутом, подавляет разумное мышление, подчиняет. Юнги давно понял, что не принадлежит себе, но сейчас это ощущается остро. Для наркоманов существуют рехабы, программы реабилитации, даже лекарства, а для него — пробуждающаяся ненависть к объекту зависимости. Альфа считал себя монстром, но не замечал, что настоящее чудовище обитает рядом с ним. Сейчас он рычит, проклиная Хосока, но окажись тот рядом, присмирел бы в одно мгновение. — Сэр Мин, Вам плохо? — обеспокоенно поинтересовался один из подошедших дежурных, но капитан жестом приказал проваливать. Несколько раз сблевал, умыл лицо снегом и, слегка пошатываясь, побрел к лагерю, чтобы разбудить Чимина и попросить хоть что-нибудь, что вернет его сознание. Навстречу снова идут солдаты, и Юнги приготовился уже заорать на них от злости, но рта не успел раскрыть, как два лезвия пронзили его тело. Он ухватился за одного в поисках опоры, непонимающе всматривается в лица, видит, что не дежурные это вовсе, а парни из его отряда, и дрожащими губами неразборчиво шепчет, пока его полосуют удар за ударом. Те, кого он так рьяно защищал, стали его убийцами без какой-либо причины. Кровь разбрызгивается в стороны, окрашивая снег и пачкая нападающих, капитан разжал пальцы и рухнул под тяжестью своего тела на колени. Хрипит забитым животным, но стоит, обнимая ранения, которых так много, что вокруг растет багровая лужа. — Таким, как ты, не место среди людей, — уперся ботинком в грудь солдат и легким толчком уронил на землю. Природа оплакивает его, целуя лицо белоснежными хлопьями, которые еще тают от тепла кожи. Кровавое пятно расползается, как разлитое вино на нежно-молочной скатерти, альфа давит ладонями на раны, чтобы остановить кровотечение, но ничем себе не помогает. Он слышит уходящие шаги, на глазах пелена слез, и становится страшно от приближающейся глухой темноты — он самому себе обещал, что вернется к мальчишке, целуя губы с трещинками, но не сдержал обещания. Мин Юнги стал жертвой своей одержимости. Не в бою героем пал, а с клеймом позора. Тринадцать ножевых и ни одного в сердце, но оно так скулит по безвольному зверенышу, что заходится истерикой и наносит себе четырнадцатое. Во рту привкус граната со сладковатым железом, а в ушах гул, разбавленный родным голосом, и капитан отчетливо слышит просьбу согреть и покормить. Муки беспомощности защемляют позвоночник, парализуя тело, которое тянется-тянется-тянется к тому, кто сейчас видит его во сне. И Юнги поклясться готов, что чувствует на замерзших щеках родные ладони, поглаживающие, чтобы успокоить. Ему страшно умирать. Ему есть, что терять. Галлюцинации являют до мельчайших подробностей образ мальчишки, который ест и пьет с его рук, который объят буревестником и влюблен в море, в звезды, в теплое молоко и нежную боль. Это его альфа, его воздух, смысл, жизнь и чертова смерть. Мин Юнги никогда не слышал его смех, думал, что и неважно это, но сейчас так хочет услышать. Птенчик смеется заливисто и громко, правда ведь? И будет еще смеяться, только бы не оплакивал мучительно долго. Только бы носил вязаный шарф, только бы поливал свои фиалки, только бы помнил, как сильно Юнги был от него зависим и как жадно смотрел каждый раз, словно весь мир сосредоточен в нем одном. И так это и было: хрупкий и безжалостный мир. Только бы простил за ту боль, которая нежностью не была. Я без тебя все-таки сдох. Руки онемели до кончиков пальцев, которые трепетно гладили шрамы от оборванных крыльев. Глаза панически ищут Хосока, но находят лишь багровый снег. Птенчика нет нигде, а метка пульсирует так, словно он всюду. Прижимается нетерпеливо в лифте, смотрит зелено-голубыми озлобленно, шепчет «еще-еще-еще», запястья преданно зацеловывает и читает стихи ранним утром. Они провели вместе жестоко мало времени, но вросли друг в друга так, что отрывать лишь с кожей, ломать кости. Юнги придет к нему в новом облике: листопадом, снегом на ресницах, лепестками сакуры и ветром в волосах-перышках. Судьба сидит рядом, вытирая несуществующие слезы шелковым платком. Проводит большим пальцем по губам и опускает веки, под которыми набито имя из пяти букв. Надменный взгляд — ранение, созвездие Возничего — ранение, домик у моря — ранение. «Мой капитан» — убит.

— Знаете почему «Грозовой перевал» такой мрачный? — спросил Хосок, глядя на стекающую по щеке альфы каплю крови, и Юнги отрицательно покачал головой. — Потому что из окна автора был вид на кладбище.