birdie.

Черный — не траурный.

Снег оседает на ресницах, морозный ветер путает волосы-перышки, и Хосок чувствует тепло опасных рук на замерших щеках. Альфа согревал его горячим дыханием, надевал носки, когда ледяные ступни касались ног, кормил самой вкусной молочной кашей и разрешал собирать волосы в хвост. И никогда не давал обещаний, словно знал, что его будут проклинать за вранье. Они были свободны скромную вечность, обоюдно обнажаясь и не притворяясь, что проживут счастливо. Оба знали, что состариться вместе не суждено, что каждое «завтра» несет в себе неизвестность. Даже телом к телу они счастливы не были, наслаждались иллюзией от гормонального всплеска, а дальше каждый сам себе на уме. — Вы сказали, что сигареты — источник дофамина. Но ведь Вы имели в виду вовсе не сигареты, да? Юнги посмотрел в любопытные глаза и улыбнулся, притягивая мальчишку к себе. — Я нашел свои фотографии в домике у моря. Почему Вы храните их там? — боязливо спросил Хосок, тычась кончиком носа в подбородок альфы, выпрашивая поцелуй. Капитан легко поцеловал его в губы, оставив без ответов, оставив наедине с привкусом горьковатой смолы и пустым креслом. Входная дверь захлопнулась. — Хоби, пойдем, — тихо послышалось за спиной, и мальчишка в замешательстве оглядел комнату. — Ты опять ходил во сне. — Мой сэр был здесь. — Я вижу, — кивнул Тэхен на две кружки с остывшим чаем. — Пошли в кровать. Он взял потерянного за руку и уложил к стене, чтобы почувствовать, если тот предпримет попытку выбраться. В камине потрескивают дрова, и Хосок крепко засыпает под этот звук в объятиях старшего, представляя другого человека. Мин Юнги не придет выпить чай, он снится лишь в домике у моря и своей квартире, поэтому альфенок таскает брата на ночевки. Не может и не хочет отпускать, врет всем вокруг, что он в порядке, и только Тэхен знает, что в голове беспорядок после стихийного бедствия. Ни в чем не переубеждает, смотрит с жалостью на ссутулившиеся плечи и кладет в сумку пижаму, зубную щетку и упаковку с мощными седативными на случай приступа. Хосоку нравилось наблюдать за пенистыми волнами рядом с мужчиной, который показал ему, что дно не только загадочно жуткое, каким его показывает телеканал о подводных путешествиях, но и красивое. И там, в самом низу, боли не существует. Пока кто-то лечил простуду противовирусными, они лечили сердечную недостаточность грязью, по итогу этот недостаток усугубив. Сейчас на талии руки брата, на шее его дыхание, слух ласкает его приятный голос. А море пахнет альфой. Где бы Хосок не был, мускус с хвойными нотками ходит по пятам, и мальчишка мысленно ругает Юнги за поведение сталкера, обещает быть послушной дрянью и хранить верность. И без любви мир может сконцентрироваться в одном человеке с привычкой грызть сигаретный фильтр от ревности, достаточно принимать внутренних демонов за родных детей, лелея каждого в равной степени. Мин Юнги маленьких демонов избаловал. Судьба стоит у домика и скучает. Ей, откровенно говоря, надоело всюду таскаться за этим безутешным ребенком, чтобы не позволить себе навредить. Она не понимает, почему люди стремятся обречь себя на страдания, зачем погружаются в траур до помутнения рассудка. Но у нее и чувств нет, исключительно рациональное мышление и безжалостный топор правды. Кровь на твоих светлых волосах смотрелась бы идеально, но для этого надо спрыгнуть с обрыва в пропасть, испещренную шиповником. Терпи. Что еще остается безвольному? Сделка с дьяволом в человеческом облике карается скитаниями. С днем рождения, мой несчастный. С днем смерти вашего созвездия.

flashback

У окна в гостиной стоит огромная ель, двойняшки крутятся вокруг нее с коробками, наполненными елочными игрушками, пока папа наблюдает за ними с тоской по тем временам, когда они были совсем маленькими и только мешались у родителей под ногами, покушаясь разбить очередной стеклянный шар. Тэсон в его руках следит за мигающими гирляндами с долей интереса во взгляде. По ногам омеги проскользнул сквозняк, и ребенок посмотрел на него слегка напугано, словно тоже почувствовал неприятную прохладу, и захныкал. — Что с твоим настроением, сынок? Весь день сам не свой. — Астрологический прогноз был благоприятным, — подошел старший брат и чмокнул в носик. — Даже мой чмок не помогает? Хосоку всегда помогал. — Я замолкал, чтобы ты ко мне больше не прикасался. Он еще мал дать тебе отпор. — Ты делишь со мной кровать, несносный альфа. — Флиртуешь? — подмигнул Хосок, выглядывая из-за ели. Странный стук по паркету заставил всех посмотреть в сторону лестницы, и Тэхен первым сорвался с места с ревом дикого животного, перепрыгивая через коробки. Повис на отце, целуя невпопад и украшая слезами военную форму. Чонгук обнимает омежку, превозмогая боль от ранений, тоже поцелуями отвечает, шепчет, как сильно скучал. И впервые дети видят отцовские слезы, которые альфа сдерживать не в силах при виде семьи. Чужая война не забрала его у них, пусть хромым и поседевшим, но вернула. Хосок подошел к папе и взял на руки брата, чтобы позволить омеге приласкать любимого после долгой разлуки. — Отец, он жив? Скажи мне, жив? — ухватился за ворот Тэхен. Светится надеждой, сжигает ею роговицы. — Жив. Прилетит через неделю. Омежка рухнул на диван, задыхаясь от бури эмоций. Вопит так, будто не жив дорогой его человек вовсе, но это радость от облегчения, что будущее больше не размыто, в отличие от предметов перед глазами. Хосок присел рядом и ненавязчиво сунул в руки притихшего малыша, чтобы отвлечь беспокойное сердце, пока оно не прошибло ребра. Сам тоже хочет у отца на шее повиснуть, может, тоже поплакать, но альфа не оценит жеста. — Вернулся, — прошептал Сокджин, собирая губами слезы с лица бывшего мужа и потираясь о жесткую щетину. — Я дал тебе обещание, котенок. Чонгук прижал к себе горячо любимого омегу и зарылся лицом в его волнистые волосы, чтобы впитать запах, которым грезил ночами. От Сокджина пахнет домом, недавно испеченными булочками и гранатовым вином. Опьяняющим до головокружения из-за вынужденного кодирования. Гладит по голове, признается в любви вот так прямо, как омега и хотел всегда, и получает признание в ответ скромным поцелуем, потому что дети рядом. Но под покровом ночи обязательно замурлыкает и даст попробовать молоко. — Сына разрешишь подержать? — прочистил горло мужчина. Сокджин аккуратно передал ему маленького альфу с пока еще легким кедровым шлейфом, смешанным с можжевельником, и смахнул соленые капли с подбородка. Морщинки в уголках глаз и на лбу стали глубже, волосы утратили былой блеск, и теперь Чон Чонгук в свои 42 года выглядит куда старше и суровее. Он смотрит на сына со вселенской нежностью, принюхивается, даже не морщится брезгливо на запах постороннего, хоть и саднит в глотке от понимания, что кровь не его по венам течет. Но этот ребенок — плоть Сокджина, значит, и Чонгука плоть. — Его зовут Тэсон. Твиксята имя выбрали. — Приятно познакомиться, Чон Тэсон. Два месяца, а такой крепкий. — 19 числа три будет. У меня молока не хватает, он много ест, — ответил омега с улыбкой и вспомнил, в кого мальчик пошел генетикой. — Когда сэр Ким прилетит? Альфа нахмурился, не отрывая ревностного взгляда от сына, обхватившего его указательный палец, и тяжело вздохнул — не отлегло, никогда нет. — Его доставят через неделю санавиацией, Пак будет сопровождать, — он поднял темные глаза на омегу. — Намджун попал в заминированное здание. Его погрузили в кому, чтобы не умер от болевого шока, но он перенес инсульт. Поэтому неизвестно, как дальше. — Ты ведь позволишь мне его навещать? — надавил Сокджин. — Навещать позволю лишь под моим контролем, сиделкой ты не будешь. Зная майора, он предпочел бы умереть, чем видеть твою жалость. Возьми малыша, мне нужно поговорить с Хосоком, — прозвучал альфа до мурашек серьезно. — И принеси крепкий алкоголь. После последних слов без того потрясенный омега почувствовал горечь во рту и посмотрел на сына, догадываясь, что будет собирать его по частям с ковра, как разбитые елочные шары когда-то. Теперь на глазах выступили ручьи скорби, тогда как у альфенка прольются реки. Для родителей не существует боли страшнее, чем боль своего ребенка, невозможность забрать адские муки дробит кости на осколки. Сокджин слышит треск собственных и уходит в столовую за бутылкой виски двадцатилетней выдержки. Чонгук поднял с пола трость, но подойти к Хосоку не успел. Тот сам подкрался, чтобы отломить скромную дольку отцовского внимания. И отец отказывать не стал, хоть и чувствует слабую неприязнь. Он любит своего особенного сына, не может не любить, но принять таким не в силах. Однако, преодолевает порог из принципов и обнимает, чтобы оказать скупую поддержку. Слов альфа не подготовил, поэтому молча достал из кармана шерстяную нить с бусиной из лунного камня и повязал на тонкое запястье. Нашел у капитана в вещах газетный сверток. Мин Юнги купил бусину в одной из японских деревень у малолетнего омеги, торговавшего телом и украшениями, отдав сумму вдвое больше заявленной, доплатив за отказ от развратных услуг в обмен на разговор по душам. Так сходил с ума, что исповедался проститутке. — Что это? — непонимающе уставился на него Хосок. — Я ведь не ношу… — Мин Юнги погиб, — безжалостно и резко, как ремнем в детстве. — …украшения. Мальчишка обернулся найти разноцветные глаза, которые искал всегда, когда предчувствовал собственное крушение, и нашел. Тэхен смотрит стеклянно, уязвимо, слишком болезненно, но по-прежнему любяще. Губами произносит: «Иди ко мне», — готовый согреть, защитить, разделить. И боль от 13 ножевых поползла по телу могильными червями. Хосок фантомно видит сочащуюся из живота и боков багровую жидкость, гранатовый сок капает на паркет и смешивается с реками скорби, превращаясь в мертвое море. Он нервно крутит нить на запястье, которое зудит так, словно по нему бегают муравьи. Отрицает, леденеет, лезет в подсознание за ответами и получает от него удар по бледной щеке. — Где он похоронен? — дрожащим голосом спросил он, расчесывая руку. — В братской могиле. И стало так гадко, скользко и гневно, до тошноты. Мокро на скулах, потно в ладонях, пусто вокруг и бессмысленно. — Я даже попрощаться с ним не смогу, — всхлипнул брошенный хозяином звереныш, кидаясь на отца. — Как ты допустил?! Отдай приказ достать его оттуда и верни в Пусан! Чонгук обрамил его лицо ладонями и заглянул в налитые бешенством океаны боли. Вытирает большими пальцами слезы, поглаживая скулы, жалеет, как умеет. Терпит впивающиеся в органы кости и одновременно злость на капитана. — Верни, умоляю, — еле языком шевелит сын. — Место на кладбище рядом купи, я и на том свете ему принадлежать буду. Сокджин громко поставил бутылку на стол и зарыдал, прижимая маленького альфу к сердцу, покрывающемуся рубцами от услышанного. — Прекрати, Хосок. — Какой толк от твоей должности, если ты не можешь даже этого для меня сделать? — вырвался мальчишка. — Верни моего альфу, черт возьми! Позволь оплакивать! Полковник ты или рядовой, в конце концов?! Где твоя хваленая власть?! — Манипуляции ничего не изменят. — Мое, — в приступе истерии замотал головой. — Все мое! Он моя пара! Он носит мою метку! — Носил, — контрольный в висок. — Ты не можешь отказать! Папа, скажи ему, что я прав! Скажи ему, пап! — ребенок обернулся, но тот даже взгляда не поднял. — Почему ты молчишь? Пожалуйста, папа, помоги мне. Скажи ему, что я прав, умоляю. Не разлучайте нас, так нельзя. — Хоби, иди ко мне. — Я повязан. Сэр Мин меня повязал. Теперь подташнивает каждого. — Боже, какая мерзость. Замолчи немедленно, иначе я сам тебя заткну. Хосок влепил отцу пощечину и ринулся к брату, который уже распахнул свои объятия для утешения. Двойняшки осели на ковер под детский плач и причитания папы, и Тэхен с осуждением посмотрел на родителя, поглаживая содрогающуюся в непринятии спину. Живот у обоих скручивает резями и покалываниями, у одного боль тянет на пожизненное, у второго скоро выйдет на свободу. Чонгук открыл бутылку виски и передал омежке, который тут же жадно присосался к горлышку, откашливаясь от крепости напитка после. Вливает в брата насильно, просит проглотить, еще вливает, пока тот не обмякает в его руках безжизненной куклой. — Ликуй, народ, на берегу. Останусь я вдвоем, — как мантру нашептывает мальчишка, до синяков впиваясь в брата. — На палубе, где капитан уснул последним сном. Дом погрузился в глубокий траур, но одет в глухой черный лишь Хосок, царапающий себя до покраснений и капиллярного кровотечения. Он нередко переносит моральную боль на физическую, чтобы облегчить муки, но сейчас ни ту, ни другую даже убойной дозой внутривенно не унять. Хрипит, дожимая каждого: отца душит вина, папе выворачивает внутренности, брата колотит пьяный озноб. Он в миг стал самым одиноким человеком на планете. Будет, как раньше, равнодушно наблюдать за человеческим родом незваным гостем, безэмоционально и потерянно. Разглядывать признаки жизни в когда-то гетерохромных радужках бесполезно — там больше нет цвета, там лишь страх. Мин Юнги подсадил Чон Хосока на высококлассную дурь. Дилер мертв, а зависимость есть. Другой дилер еще не знает, что однажды в его дверь постучит измученный ломкой наркоман.       

end of flashback

Сколько дней прошло с того момента, когда он оказался в настоящей клетке, Хосок не считал. Стены дома и объятия старшего брата уже не душат, как первое время, но клетка капитана была уютнее, бельевая веревка — роднее. Тэхен раз в неделю ездит в книжный, чтобы снова услышать «я не хочу читать», приносит грушу с йогуртом по утрам, чтобы услышать «я не хочу есть», чтобы выть у папы на плече, выворачивая того наизнанку, потому что «я не хочу жить». Сокджин выпивает бутылку красного ежедневно и пытается не разорваться на части от горя ребенка. У мальчишки рухнул мир: он спит на постельном белье, привезенном из квартиры капитана, перебирая шерстяную нить на запястье перед сном; набил шкаф одеждой, которую капитан носил, и запрещает ее стирать; коробку с очками и недовязанными носками убрал под кровать; вместо книг на стеллаже старенькие кассеты с фильмами, которые они не успели посмотреть. Уже не плачет, не вопит истошно ночами, не обнаружив рук альфы, но это не принятие его гибели, это отрицание того, что без него можно жить. Потеть ночами от кошмаров, где Юнги нет. Гипнотизировать отражение в зеркале, пока льется вода из крана, ожидая, что альфа его отругает. Прижиматься к холодному кафелю лопатками, чтобы вспомнить те самые ощущения, от которых он мелко дрожал в предвкушении близости. Но жить без. Тэхен сидит на углу кровати, шмыгая носом. На полу перевернутая тарелка супа, а в голове колокольным звоном гремят те оскорбления, что он выслушал минутой ранее. Его опора сломалась, он молча поднял тарелку и поцеловал безжизненное лицо, нашептывая, что совсем не обиделся. Чужие руки уперлись в грудь, не позволяя прижаться, но и не отталкивая. Чертовски невыносимо. Омега хочет той нежности, что была между ними с рождения, хочет, чтобы эти прохладные ладони грелись в его, а не отмахивались. — Прости, Тэтрис. — Все нормально, — робко улыбнулся старший. — Я тебя люблю, знаешь? Очень сильно люблю. Ты вся моя жизнь. Пожалуйста, оставайся ею. Он вытер разлитый суп и спустился вниз, остро нуждающийся в папином плече. Сокджин стоял у кухонного гарнитура, глядя в точку перед собой и агрессивно встряхивал бутылочку со смесью, свое молоко пока дать не может. Тэхен недолго понаблюдал за его действиями и безрезультатно окликнул — родитель продолжил сверлить глазами стену. — Папа, хватит! Сокджин вздрогнул и обернулся. Сын мнется у обеденного стола и грызет губы, которые истерзаны до такой степени, что потеряли былую привлекательность. Всем в этом доме плохо, и нет сил на утешение и разговоры. Телевизор молчит уже месяц, пыль с поверхностей убирается приезжающим вечерами отцом, потому что жильцам наплевать. Дошло до того, что Чонгук забирает Тэсона на выходные, не вынося мрачности дома и хронической усталости своего омеги. — Хоби отказался от супа, — дно тарелки шоркнуло по деревянной столешнице. — Понятно, — сухо ответил папа и допил вино из бокала. — Может, отнесешь к нему Тэсона и смесь? Пока кормит, подсунь хотя бы печенье. — Почему сам не отнесешь? — Утром он кинул в меня светильник. Сокджин боится собственного ребенка, которого пару дней назад застал спящим в ванной, наполненной бледно-алой водой. На бортике лежали два лезвия. Он кричал от ужаса так, что Чонгук услышал с веранды, где не докурил вторую сигарету, рванув в дом. Пока дохромал, Хосок проснулся и вместо того, чтобы успокоить захлебывающегося слезами папу, безразлично в него швырнул: «Это соль для ванны. Вскрываться передумал. Спокойной ночи». И ушел спать, оставив родителей с дырами от словесных пуль в груди. Маленькие ручки обхватили бутылочку, ребенок жадно пыхтит и всматривается в лицо перед собой. Тэсон единственный, кого он охотно загребает в объятия и на кого смотрит без оттенка безумия в глазах, потому что брат еще не умеет говорить, чтобы сыпать банальными фразами, которые уже поперек горла. Прямо как печенье, которое как бы невзначай пихает старший, следом протягивая стакан сока с трубочкой. — Почитаешь нам сказку про мальчика с пустым цветочным горшком? — попросил Хосок, укладывая малыша рядом. — Пусть с нами останется. Папе отдохнуть надо. Тэхен схватил книжку с детскими сказками со стола и вернулся в постель, накрыв обоих одеялом. Заснули втроем, так и не узнав, чем закончилась история про подростка, ставшим самым красивым цветком в королевском дворце. Как зашел отец, почувствовал только Хосок — родитель поцеловал его в лоб и попросил за что-то прощения. Чонгук включил ночник, прикрыл дверь к сыновьям в комнату и пошел в столовую, постукивая тростью. Сокджин сидел в темноте за столом с тонкой сигаретой между пальцев, а другой рукой нервно сминал белоснежную скатерть. Он выглядел крошечным под проникающим из гостиной светом, измотанным, несчастным, словно отрекся от чего-то, словно у него забрали душу и оставили скелет, обтянутый кожей. В помещении пахнет ментолом, но альфа остро чувствует запах безысходности и потери всякой веры. — Купил утром. Страшно захотелось покурить, — оправдался омега при виде мужчины. — Ужинать будешь? Он дернулся к холодильнику, но тяжелая ладонь пригвоздила к стулу, и жалобный всхлип вышел наружу. — Будь слабым, но не показывайся детям с сигаретой. Достаточно того, что ты вместо кофе на завтрак вино пьешь. Чонгук присел рядом и обнял бывшего мужа за плечи, которые не кажутся такими непозволительно широкими, как раньше. Целует в макушку, гладит скулы и подбородок, утешает своей стойкостью и внутренней силой. Он приезжает вечерами после службы, иногда остается согреть постель, но их отношения держатся на хлипких петлях. Омега отстраненный, безучастный, соблюдает дистанцию, но этим лишь будит в Чонгуке желание завоевать утраченное доверие. Супружеская роль отыграна, но родительская еще нет. И вот они всего лишь кто-то друг другу, с кем можно провести ночь, но якобы нельзя остаток жизни. — Я ненавижу себя, — признался омега, отпрянув, чтобы зажечь свечи, и чиркнул зажигалкой. — За слабость. Наверное, я никогда не был сильным, потому что рядом был ты. Либо был сильным чересчур долго по той же причине. Не знаю. Тусклый свет от свечей оттенял его лицо, которым Чонгук любовался, поправляя мягкие волосы. Любовь — чувство всепрощающее: он простил измену, Сокджин прощал издержки деспотичного нрава. Каждому хочется выговориться, чтобы не быть всего лишь кем-то, чтобы поставить еще пару-тройку пьес со смыслом, но каждый считает разговор неуместным и эгоистичным по отношению к сыну, но именно недосказанность и есть проявление эгоизма. У несчастных родителей и дети несчастны. — Я ужасный человек и отвратительный папа. Просто любить мало, нужно, чтобы ребенок чувствовал, что его любят. — Ты ни в чем не виноват. Дай ему время. — Дать время? — резко повернулся Сокджин, опаляя ментоловым дыханием ресницы. — Да оно сквозь пальцы утекает, Чонгук. Я теряю сына, потому что он смотрит на меня, как на пустое место, швыряется всем, что под руку попадет, стоит мне рот раскрыть. И мне больно, понимаешь? Больно и страшно от того, что время идет, а ему только хуже, — он перевел взгляд на подрагивающее пламя и поджал губы. — Хосок практически не ест, из комнаты выходит только на учебу, избегая встречи со мной, и я подыгрываю, делаю вид, что его в этом доме не существует. Омега поднялся и включил основной свет, чтобы отвлечься на мытье посуды и не впасть в истерику, но опоздал и стек по дверцам, забившись в угол комочком ноющей боли. Зажмуривается до белых мошек, трет лицо мокрыми руками и дрожит. Его боль носит иной характер, она порождена скорбью ребенка, которого он растил 20 лет, радовался тому, что мальчик делает свои первые шаги к нему навстречу со звонким смехом, а теперь размашистыми уходит в себя и не подпускает. От папиного сердца отслоился кусок, который заставляют сплюнуть, но Сокджин глотает, потому что родительская любовь не знает понятия «бросить». Стать зрителем? Невозможно. — Два лезвия, — прошептал омега, облизав губы, и взглянул на подошедшего Чонгука снизу вверх. — Он положил два лезвия. Насколько сильно он ненавидит жизнь, что позаботился о втором? — Хосок не самоубийца, — строго осек альфа. — Не смей так о нем думать. — Сделай, что он просил. Чонгук нервно усмехнулся и почесал указательным пальцем бровь. Ушам своим не верит. Этот дом проклят, иначе не объяснить, почему его жители сходят с ума и требуют купить два места на кладбище, одно из которых предназначено сыну. — Хосок не самоубийца, — повторил он медленнее, чтобы достучаться до бывшего мужа. — Он не хочет умереть, он хочет избавиться от боли. Подбери себя с пола и притворись, что не видел эти гребаные лезвия, также как притворяешься, что Твикса в этом доме нет. Наш сын не психопат, наш сын пытается жить дальше без человека, который сделал его несамостоятельным. Поэтому дай ему время привыкнуть к тому, что только он несет за себя ответственность. — Ты будешь так рассуждать до тех пор, пока он не вынудит тебя исполнить просьбу. Я хорошо знаю своего ребенка: Хосок тебя дожмет. И сделает это так изощренно, что ты увидишь в нем себя. Сокджин поднялся и умыл лицо прохладной водой. Вытерся бумажными салфетками и приблизился к альфе вплотную, ощущая грудной клеткой ровное дыхание. Трость с грохотом упала на кафель, когда Чонгук обхватил талию омеги и нетерпеливо вовлек в поцелуй. Его молча пригласили остаться на ночь, отвечая взаимностью, но это лишь физиологическая потребность слабого звена оказаться в подчинении сильного, чтобы не чувствовать себя убогим. А сильное звено пользуется, чтобы подтвердить свою важность в жизни подчиняемого и сделать еще один маленький шаг к возврату контроля. — Не всегда генетикой передается хорошее, — тихо произнес Сокджин, прослеживая взглядом за действиями бывшего мужа, что готов взять его на кухонном гарнитуре. — Ты умело манипулируешь людьми, и Хосок перенял это. — Помолчи, — рыкнул Чонгук, стаскивая с омеги пижамные штаны и усаживая на каменную столешницу. Омега раздвинул ноги и запрокинул голову от первого толчка, обнажая шею и ключицы под растерзание. Трепещет от близости, хватая ртом воздух, чтобы не задохнуться в терпком кедре, упивается властностью Чонгука и его ненасытностью. И это ни с чем не сравнимое удовольствие быть желанным каждую гребаную минуту своей жизни, охотно отдаваться тому, кто может снова поднять руку, а после на коленях молить прощения. И только тогда власть переходит к безвластному, сильное звено позволяет себя подчинить, дает право распоряжаться им, чтобы слабый почувствовал себя особенным. Альфа задрал заляпанную вином и детской смесью футболку и слизал проступившие капли с груди, урча от сладковатого привкуса. Затылок бьется о дверцу шкафчика, лицо искажается гримасой сочного оргазма, и Сокджин окольцовывает шею альфы и просит кончить в него, протаптывая путь к обретению временного господства над возбужденными до одурения телом и разумом. Через жалкие секунды он будет единолично восседать на троне и плести дворцовые интриги. Чонгук вогнал себя до упора и кончил, выстанывая в рот. Минутами ранее он был королем, а сейчас едва ли тянет на пажа. — Я люблю тебя, — шепчет он, рвано дыша. — Безумно люблю. — И я тебя, — омега водит кончиком носа по его лицу и ластится, чтобы отнять бдительность. — Сделай, пожалуйста, то, чего хочет Хосок. Ради меня. Чонгук отстранился с хитрой улыбкой и опробовал языком клыки. — Какая же ты змея, милый. Жаль, что твой яд на меня не действует. Давай притворимся, что этого твоего позора не было, ладно? — он провел большим пальцем по губам бывшего мужа и наклонился к уху. — Ты прекрасно лжешь, котенок, но театр с марионетками не для тебя. Сокджин скрипнул зубами и одарил его гневным взглядом, спрыгивая с гарнитура. — Я ведь не только своего ребенка хорошо знаю, но и тебя, Чонгук. Либо ты сделаешь так, как я сказал, либо наш сын узнает правду. — И какую же? — усмехнулся альфа, застегивая брюки. — Что его папа до сих пор спит с отцом? Разве это новость? — Что его отец — убийца, — стальным тоном с нотками пренебрежения. — Тринадцать ножевых на поле боя? Дети, может, и поверили в эту чушь, но я не глуп. Удивительно, правда? У змей есть мозги помимо яда, — омега двумя пальцами перебрал по широкой груди и принялся заботливо застегивать пуговицы на рубашке. — На войне никто не станет тратить время на подобное, даже если автомата под рукой нет, достаточно врага обездвижить. А вот тринадцать колотых — признак личной неприязни. От тебя несет чувством вины, когда ты сюда приходишь, и связано это с тем, что ты последняя сволочь, полковник. Он подобрал с пола штаны и трость, протягивая альфе последнюю, и пошел в гостевую ванную, расположенную на этаже. Прикрыв дверцы кабинки, Сокджин ухватился за полку и попытался отдышаться, прогоняя животный страх, который старательно прятал за надменностью. Прохладная вода успокоила нестабильное сердцебиение, и омега выдохнул, опуская голову вниз. — Иди-ка сюда, — распахнул дверцы Чонгук и выдернул мокрого омегу. — Смотрю, тебе жизнь вообще не дорога? — Отпусти, мне больно. — Тебе больно? Да что ты можешь знать о боли? Ты изменял мне несколько лет, развелся со мной, не рискнув даже поговорить, попросил навещать майора, когда я стоял перед тобой спустя столько месяцев разлуки, — процедил полковник сквозь зубы и встряхнул бывшего мужа за плечи. — Ты проигнорировал то, что я сам мог погибнуть. А сейчас обвинил в убийстве Юнги, потому что сопоставил в своей голове какие-то никчемные детали, превратив их в неоспоримый факт. Сокджин сглотнул комочек от заслуженных нападок и потянулся обнять мужчину, но тот освободил его из крепкой хватки и шагнул назад. Чонгук никогда так не делал, он все 23 года стремился навстречу, ходил по пятам, обивал пороги, искал его, находил и возвращал. Дышал в затылок, направлял, куда нужно, был черств и груб, да, но таков его язык любви. Омега стоит перед ним оголенным нервом, бегая глазами по выразительно гневному лицу, подсознательно готовый получить пощечину, но ничего такого не происходит. И лучше бы удар ладонью, чем словами в самое сердце. — Ты трахаешься с последней сволочью ради неоправданной выгоды, Сокджин. Я просил всего лишь дать мне возможность быть рядом и помогать, я не заставлял тебя ложиться со мной в постель. Надеялся, скрывать не буду, но я от любви тебя хочу, — альфа кивнул сказанному и перенес вес на трость из-за тянущей боли в ноге. — Больше не говори мне, что любишь. Это ложь. — Я не врал, — подался вперед Сокджин, молитвенно сложив ладони. — Чонгук, я люблю тебя. Ты приходишь в мой дом не как гость, остаешься на ночь не как любовник. — Чувство вины — мощный аргумент и мощное оружие для саморазрушения. К счастью или к сожалению, но моя вина — аргумент, а твоя — оружие. Я не причастен к гибели капитана, я причастен к сокрытию ее истинной причины. Ради сына, исключительно ради него. Альфа похромал в гостиную, чтобы забрать ключи от машины и уехать в бар, который нахваливал Юнги, напиться до беспамятства и вызвать трезвого водителя, но Сокджин нагнал его в коридоре, укутанный в халат, и вцепился в запястье. — Я приеду завтра, — скинул руку Чонгук, понимая неозвученную просьбу. — Не хочу спать один. — Мой ответ — иди к черту. Дверь громко захлопнулась, и стены узкого коридора стали свидетелями саморазрушения. Омега присел на пуф и уронил лицо в ладони, расплакавшись от собственного идиотизма. Не то, чтобы он лелеял мысль о вступлении в брак с полковником еще раз, все равно оба кольца носят, но в глубинном подсознании надеялся хотя бы сохранить теплые отношения. Страсти предаться они всегда успеют, необязательно для этого быть законными супругами и жить под одной крышей. Внутри неприятно свербит и будто чешется, провоцируя кашель. Сокджин хотел помочь ребенку обрести долгожданное спокойствие, похоронив капитана, но не добился абсолютно ничего. Себя, разве что, добил. Хосок спускался в кухню попить воды, но, услышав плач, свернул в коридор. Папа сидел на пуфе, облокотившись на колени: такой хрупкий и беззащитный, словно отрекся от чего-то, словно у него отняли душу. Он подошел к нему и присел на корточки, чтобы погладить и утешить. Его вина — не аргумент и не оружие, его вина — следствие отличительного знака «плохой сын». — Пап, прости, пожалуйста. — Все хорошо, Твикс, — хрипловато ответил омега, целуя его ладони. — Тебе приснился плохой сон? Если хочешь, поспи со мной. — Хочу. Только покорми меня, я что-то проголодался. Сокджин быстро вытер слезы рукавами халата и широко улыбнулся. Глаза заблестели жизнью, и он засуетился, подхватывая ребенка за талию, чтобы разогреть ужин и сделать какао на кипятке. Утром родитель будет благодарен сыну и выберет травяной чай, а не красное вино. Только сын благодарен не будет: он съест суп, подавляя рвотные позывы, съест кимчи, сделанный по рецепту капитана, сблюет в гостевом туалете, пока папа убирает со стола, а противное послевкусие запьет блядским какао. Притворяться, что сыт, нет нужды, потому что сыт по горло страданиями. Умение манипулировать генетикой не заложено, это приобретенный навык. Показать людям то, что они хотят видеть, — талант. Чон Хосок талантлив чрезвычайно.

🌊🌊🌊

Двухкомнатная квартира за неделю превратилась в свалку забытых вещей и ненужных людей. Фотография дяди стоит на кухонном столе, чтобы было удобно разговаривать, как будто он не умер и пьет свой любимый кислый чай. Чимин этот чай терпеть не мог, а сейчас глотает без сахара с удовольствием. Страх не увидеть пожилого омегу на пороге сковал тело, как только входная дверь отворилась. Его встретили автоматически включающийся свет, тишина и запах пыли. Война притупила восприятие, поэтому мужчина бесслезно плакал в кресле, где дядя сидел вечерами, просматривая мелодрамы. Сделал вид, что ему 5 лет и они с ребятами похоронили голубя под качелями, воткнув в землю крест из веток. Пак Сынхо заменил ему родителей, погибших в автокатастрофе, когда Чимину было всего три года. — Надеюсь, ты с ними, папа. Иногда он его так называл. Альфа ласково погладил деревянную рамку и опрокинул очередной бокал японского скотча. Из запоя выходит лишь на совершение простых ежедневных ритуалов: принять душ, сходить в магазин за готовой едой и алкоголем и поспать. Взял отпуск на месяц, думая, что оправится, но с каждым днем закапывает себя глубже. Тэхена даже не вспоминает, омега является ему галлюцинациями, когда он под дозой, а в отходняк хочется биться головой об стену. Личность никак не восстановится после того, что ему пришлось пережить в чужой стране. Скольких убил — его мало волнует. Скольких спас — не считал. В памяти свежо только то, какими жестокими бывают люди в своих стремлениях. Кровавая луна не имеет ничего общего с потрясным редким зрелищем. Люди одержимы не бесами, а друг другом. Он не планировал становиться зависимым, встать однажды перед ранеными и сообщить: «Привет, я хочу быть наркоманом». Он всего лишь рвался спасать жизни, пичкая себя прозрачной жидкостью из ампулы за компанию, чтобы не кричать как они, до отключки. Вечерами обсуждал с Юнги, как здорово жить без морфина, не рассчитывая, что без морфина загнется сразу, как организм начнет выводить из себя эту дрянь. Поэтому перевязал руку жгутом и вонзил иглу, облегченно выдыхая через минуту. Парадоксальное явление: врач, знающий об опасности медицинских наркотиков, не смог вовремя выявить у себя тягу ширнуться разок-другой. И на гражданке вместо того, чтобы лечь под капельницу, попросил приятеля выписать рецепт на «Гидрокодон». И снова он здесь: лежит рядом на кровати обнаженный и гладит его пепельные волосы. Совсем как живой. Глаза влюбленные, грустные, уставшие, но по-прежнему зелено-голубые. Смотрят в самую глубь, роются, вскрывая коробки с пометкой «особо секретно», цепляют крючком веки и умоляют прослезиться хоть немного. Ищут намеки на чувства, но какая же там необъятная пустота. Зыбучие пески и солнца нет. — Привет, кнопка. Галлюцинация целует его в губы и крепко обнимает, роняя лицо в изгиб зажившего плеча, где остался шрам. Об остальных альфа когда-то завуалированно не соврал, сказав, что оказался не в то время не в том месте. — Какой же ты красивый. Заниматься любовью с плодом воображения также бесполезно, как утолять жажду плиткой шоколада, но мужчина закинул на бедро изящную ногу и аккуратно вошел, сопровождая ленивые движения признанием в любви, которое вылетает на автомате. В вымышленной вселенной можно делать, что угодно, но какая же там скудная палитра цветов. Бедность эмоций и человеческой речи нет. — Вы такой странный. Чимин провел ладонью по позвонкам и уткнулся омеге в шею, вдыхая родной запах сладкой выпечки с корицей. Настолько реальный и насыщенный, что он отстранился и испугано забегал глазами по лицу, вяло соображая под действием алкоголя и таблеток. Взгляд зацепился за темно-русые волосы, и до мужчины дошло — Тэхен рядом на самом деле. Тэхен пахнет так ярко лишь по одной причине — по которой к нему пришел и остался. По которой продолжает насаживаться сам, устроившись сверху, и изливается ему на живот. — Как давно ты здесь? — неуверенно спросил мужчина и потрогал омегу еще раз. На нежной коже уйма засосов и следов от укусов, но он не помнит, как метил ее. Пульсирующий член внутри узкого тела не чувствует. — Со вчерашнего вечера, — нахмурился мальчишка, укладываясь на подушку с темными разводами. Чимин присел и, ощутив тупую головную боль, застонал, двигаясь к спинке кровати. Каждое похмельное пробуждение наказывает его за слабость и ничтожность, и он мучается до тех пор, пока не глотает таблетку из заветной баночки. Спустя несколько часов глотает еще, в общей сложности принимает 3-4 за день, оправдываясь уже не существующей болью. Не бросит, когда захочет, тонкая грань давно стерта. Воспоминания начинают штурмовать, и вот он отчетливо видит, как впечатал омегу в приоткрытый ящик комода, пока они перемещались из прихожей в спальню, раздевая друг друга; видит, как старательно слизывал смазку между ног, сжимая округлые ягодицы; видит приоткрытый рот, извергающий мольбы и стоны, даже слышит разборчиво каждый. И видит, как глотает сразу 3 таблетки, запивая алкоголем. Чимин вел себя как животное, он брал омегу так отвратительно пошло, так потребительски, что от стыда хочется спрятаться в песок. — Я ведь не причинил тебе вред? Тэхен смерил его поникшим взглядом. Он хотел наброситься на любимого мужчину также, как вчера, зацеловать до онемения истерзанных губ, повторить все то, что они вытворяли на скомканной и влажной от пота постели. Успокоить маленькое сердце, не дающее покоя: оно так и тянется к источнику чувств, жалобно изнывает, царапаясь и кусаясь. Но человек напротив другой, чужой. Пытливо смотрит в нуждающиеся своими равнодушными, будто перед ним не Чон Тэхен, а незнакомец. Омега осторожно поднял руку, чтобы коснуться помятого лица, но от него отвернулись без объяснения причин. — Еще как причинили, — тихо произнес он. — Использовать человека, который Вас любит, такой низкий поступок. Надеюсь, я удовлетворил Вас, сэр Пак. В следующий раз воспользуйтесь визитками, что натыканы в Ваш почтовый ящик. Наверняка там найдется номерок безупречной шлюхи, — омега развратно облизал пухлые губы врача и ниспослал громовые раскаты. — Вы кусок дерьма. Он поднялся с кровати, прихватив нижнее белье, и скрылся из виду, оставив альфу наедине с желанием размозжить голову об угол прикроватной тумбы. Таблетка в срочном порядке полетела в рот, и Чимин откинулся на спинку кровати, прикрыв глаза. Он даже приласкать своего омегу не смог, мечтая, чтобы тот поскорее исчез и не стал свидетелем его ничтожности. А Тэхен сполз по стене в прихожей, закрыв рот ладонями, и кричит беззвучно, считая гвозди, забитые в лопатки. Ржавые, кривые, от какого-то морального урода, похожего на статного семейного терапевта, что делал для него витаминные леденцы. Будь мальчишка глупым и не знающим себе цену, он бы оделся и пошел прочь из этой квартиры, приняв оскорбление. Но он умен и в курсе, что не продается, поэтому поднял себя с пола, отряхнулся от несуществующей пыли и размазал по щекам подводку, которая уже была размазана альфой ночью и отпечаталась на подушках. Схватив чайник в кухне, он вернулся в спальню и окатил Чимина водой. — Протрезвейте, дорогой мой человек. Если Вы думаете, что избавитесь от меня так легко, то интеллект у Вас не выше, чем у комнатного растения. — Какого черта ты творишь? — двинулся на него альфа с нескрываемой угрозой в глазах. — Если хотите получить чашку кофе, примите душ. Соглашайтесь на сделку, бездушный нахал. — Вежливость — не лучшее твое качество. — Как и Ваша гостеприимность. Но не переживайте, я приберусь тут и приготовлю завтрак, пока Вы изображаете мраморную статую. Секундомера не найдется? Мужчина опешил, провожая ослепительное тело взглядом проигравшего. Ему пока сложно поймать связь с реальностью, настроить частоту сердцебиения, зафиксировать микроинфаркты, поэтому он послушно побрел в ванную, прилипая босыми ступнями к ламинату. В отражении неизвестный вытирает полотенцем гладко выбритое лицо, расчесывает мокрые волосы и пялится так, словно хочет придушить. Кто этот человек и почему хозяйничает в его доме, целует его омегу, смеет обижать чистейшее существо? Глаза приобрели оттенок светлее, и вот перед ним, кажется, уже он сам, а не грязное, злое и похмельное животное, управляемое инстинктами. А зрачки расширены, пульс учащенный. — У Вас что-то болит? — спросил Тэхен, разглядывая медикаменты на комоде. — Нет. Омега поджал губы и взял в руки баночку с кричащей надписью «Гидрокодон», в которой было уже меньше трети. В подростковом возрасте он зачитывался фармакологической литературой: мечтал вылечить брата, чтобы никто не издевался над ним. Но единственное, в чем помогли огромные пособия, — понять за 10 секунд, что любимый человек стал наркоманом. Тэхен обернулся на мужчину, чей вид напоминал брошенного обозленного щенка, и натянул неубедительную улыбку. — Завтрак готов. — Прекрати разыгрывать спектакль, — посмотрел на него Чимин исподлобья, развалившись на диване. — Я не нуждаюсь в твоей жалости. — Но Вы нуждаетесь во мне, не смейте отрицать, — мальчишка присел к нему на колени и зарылся пальцами в волосы. — Да, Вы выглядите жалким, но я Вас не жалею. Не заслужили. Так мы идем завтракать? — Ты в этом за стол сядешь? — скептически уточнил мужчина, намекая на наготу. — Впрочем, мне нет дела. Главное: оденься, когда будешь уходить. Лечить воспаление легких больше не входит в мои обязанности, как и ублажение. Ударил сильно, беспощадно. Но раз они на ринге, то Тэхен обязан ударить больнее. Пак Чимин проиграл еще тогда, когда омывал его ноги. Борьба бессмысленна, трофеи покоятся у омеги на полке. — Прячетесь за грубостью, боитесь, что я начну испытывать сострадание, как и положено близким, — он встал и открыл шкаф в поисках свежей одежды. — Думаете, я стану читать Вам лекции о вреде наркотиков? Вы и сами кому угодно их прочтете, а я могу только предполагать, основываясь на книгах и фильмах, — он вытащил спортивные штаны и обернулся, натягивая их и завязывая шнурок. — На терапию я Вас тоже не потащу, опять-таки, потому что Вы сами знаете туда дорогу. Но я буду приходить в эту квартиру на законных правах Вашего парня, смотреть на Вас, как на ничтожество, собирать пустые бутылки и пивные банки, мыть заляпанный рвотными массами пол и продолжать надеяться, что завтра Вы все же решитесь что-то исправить, — с полки на пол полетела куча футболок, и омега присел, широко расставив ноги, чтобы выбрать максимально ему не подходящую. — А потом мне взбредет в голову гениальная идея попробовать тоже, чтобы доказать на своем примере, что слезть с этой гадости можно. Вмажусь раз, второй, третий, стану таскать различного рода вещества, чтобы кайфовать вместе. И мы будем сказочно счастливы, пока не потеряем самоуважение. Начнем выносить технику и мебель из квартиры, я буду воровать у родителей и брата деньги ради очередного прихода. В итоге один из нас передознется, а другой получит смачный пинок под зад и признает себя бессильным. Обратится за помощью к наркологу, полежит славных полгода в рехабе и выйдет оттуда несчастным человеком, — Тэхен надел футболку черного цвета и запихал кучу обратно, больше не заботясь о порядке. — Не проще ли покончить с этим как можно скорее, чтобы избежать плохого конца? Любить — лучший выход. Разновидность щадящей наркомании. У «Гидрокодона» нет вкуса, а у близости есть. Хотите променять этот вкус на провалы в памяти и бесцельный перепих под кайфом? Вы ведь ощутили это, сэр. Наверняка картинки с моим участием уже всплыли, но помните ли Вы то, что испытывали сами? — Не помню, — задумчиво ответил Чимин. Омега подошел обнять, но мужчина наклонился закатать длинные безразмерные штаны, чтобы тот не запутался в собственных ногах. Сказанное не пробудило в нем желание все бросить и сорваться на терапию, потому что подвиги ради любимых совершают смелые, а он не смелый. Он наркоман, и как любому другому наркоману ему свойственно торговаться, что по сути глупо и до абсурда смешно. Это как если бы утопающему кинули круг и протянули руку, а он попросил бы время на раздумья. Жалкий, по своей вине жалкий, но доброе сердце оправдывает его. Они поменялись ролями: врач без образования и опыта, а пациент окончил медицинский и практикует порядка десяти лет, но как себя лечить, понятия не имеет. Тэхен действительно рядом, обволакивает теплом, которого Чимин не чувствовал до безобразия долго и о котором не размышлял перед сном на неудобной койке. Оттого ощущения родные, словно он не покидал эту квартиру, словно не было тех едких слов на прощанье, словно Тэхен по-прежнему девятнадцатилетний школьник, которого нужно добиваться красивыми ухаживаниями. Омега прежний, но вот Чимин нет. Отрезок времени, что он отсутствовал, не восполнить ни за что, пристрастие к «Гидрокодону» не усмирить по щелчку пальцев, увиденное в Японии не развидеть. И страх вернулся, поганой кинолентой гоняя воспоминания, где он бежит по снегу, а впереди растет багровая лужа, в которой лежит его друг. Страх опоздать, не успеть, потерять. Страх приложить усилия, которые окажутся напрасными. — Я не блюю на пол, — грустно улыбнулся Чимин. — И не грею в ложках героин. Обычное обезболивающее. Ты преувеличиваешь проблему, чтобы иметь возможность приласкать на груди несчастного бездомного с открытым туберкулезом, не боясь заразиться. Тебе бы волонтером в Африке что ли стать или найти себе художника с творческим кризисом. — Но ведь у Вас ничего не болит, — вздернул бровь Тэхен, деловито сложив руки на груди. — Конечно. Обезболивающее для этого и предназначено — чтобы ничего не болело. Никогда не болело. Пока есть зависимость — есть наркоман. Спрос рождает предложение, и случается так, что наркоманы становятся дилерами. Нужно лишь прийти и попросить. И если человек нестабилен, он легко поддастся уговорам и толкнет тебе сенсационную дурь.

***

Трижды.

Одно из свойств психического расстройства заключается в завышенном ожидании окружающих, что ты будешь вести себя как обычный человек. Не рыдать до лопнувших в глазах капилляров, не задыхаться без видимых на то причин, не гоняться за призраками и утверждать, что это был реальный человек. В противном случае снисходительно улыбнутся и мягко объяснят, что все нормально, что нужно попить воды, сделать укол и поспать. Как будто утром что-то изменится. Прошел месяц, каждое утро начинается одинаково, каждый день одинаково кончается. Мин Юнги мерещится всюду: в студентах университета, в посетителях кофеен, в пассажирах метро, в пациентах Центральной больницы. И каждый раз Хосок бежит со всех ног к брату, наступая на развязанные шнурки, чтобы увидеть, как люди смотрят на сумасшедших. Все, что способно убить морально, делает из человека по итогу инвалида. Мальчишка ошибочно полагал, что достаточно подарить котенка, чтобы вдохнуть тягу к жизни, но сам закрылся в гараже, заткнув все щели одеялами, и вдыхает пары выхлопных газов, пока отец выбивает дверь. Вскрыть вены — больно, сброситься с крыши — больно, затянуть петлю на шее — больно, нажраться таблеток — больно. Весь мир состоит из боли, которая осточертела до ужаса, даже путь к смерти зачастую идет через нее. Слезы тонкими дорожками потекли из глаз, когда он затуманено увидел родителей. Он так хотел быть рядом с капитаном, ничего не чувствовать, освободиться, но чувствует свежий воздух и шлепки по щекам, слышит рыдания омеги и гул морозного ветра. Отец требует позвонить Чимину, чтобы не вызывать скорую, — не хочет признать сына самоубийцей, даже когда это стало очевидным. — Хреново выглядите, — прохрипел Хосок, разглядывая врача из-под полуприкрытых век. — А как я должен выглядеть в 5 утра, когда сэр Чон выдернул меня из постели? Круглосуточных аптек не так уж много по пути. С таким же успехом подышал бы парами бензина из пакета или соврал психиатру, что у тебя судороги, ради рецепта на валиум. Эффект обеспечен, — раздраженно съязвил Чимин, разматывая трубку. — А если хочешь умереть, дождись, когда останешься дома один и для успокоения своей дебильности подопри двери тяжелой мебелью. Или кирпичи к ногам привяжи и кинься с моста. Но ты умирать не хочешь, ты жить не хочешь, а это немного разное. Он подошел к кровати и надел на альфенка кислородную маску. Выглядит злым, и это не та злость, что Хосок видел раньше. Он изучил внешний вид терапевта и ненадолго задумался: домашние тапки, растянутые треники и безразмерная кофта, поверх строгое коричневое пальто; руки еле заметно трясутся, зубы скрипят, под глазами серовато-голубые круги, поведение нервное, но не от недосыпа или похмелья. Раньше альфа не приезжал к ним в таком виде, всегда был в отпаренном костюме, с кейсом и уложенными волосами. Раньше никто из семьи Чон суицидальных наклонностей не проявлял. Раньше семейный терапевт баловство двойняшек травкой порицал. — Таблетки дома оставили? — приглушенно спросил Хосок с насмешкой. — Я вырву тебе язык, твоему брату тоже, — ответил Чимин, поправляя маску. — Почему отец разрешил вам встречаться? От вражеской пули спасли? — Шантаж — действенный способ добиться желаемого, когда знаешь слабости противника. Хосок знает, что такое шантаж, знает, что такое манипулирование, дергание за ниточки ради выгоды, провокации ради удовлетворения одержимой сущности. Его Мин Юнги научил. Нарочно оставленный без блокировки телефон, чужой запах на одежде, кровоподтек, заработанный во время боя со старшим братом за последний кусок чизкейка. Все это ради сладострастных побоев, мерзких унижений и синяков на коленях. Хосок даже в углу стоял с книгой на голове за комментарий от какого-то пользователя к своей фотографии: упадет — удар ремнем. Капитан не жаловал плети и прочие приспособления, для него были в удовольствие ладонь и ремень, и активным пользователем мог быть исключительно он. Маскировал насилие под воспитание, выбивая покорность в прямом смысле, ограждал от общения с внешним миром, потому что изолированная жертва послушнее. Довел Хосока до того, что тот перестал прислушиваться к брату и уходил от разговоров о нездоровых отношениях и психической нестабильности. И оставил в одиночестве чистить перышки. Буревестники бесстрашны и свободолюбивы, как море. Они способны предугадать непогоду, предупреждая моряков и рыбаков, но не способны покорить шторм. Себя уберечь от стихии не способны. Хосок смирился с тем, что не будет жить нормальной жизнью, и решил, что нет ничего лучше, чем разорвать кожу чужим ремнем, получить по лицу чужой ладонью. Хотя бы попробовать что-то новое. Сидит на лестнице у дома, сжимая-разжимая пальцы, на лбу собрался холодный пот, мышцы ломит от желания быть вновь подчиненным хоть кому-нибудь, кто его не пристыдит, не назовет извращенцем. Сексуальная неудовлетворенность сказывается нытьем в паху, с момента, как исчез последний синяк от рук капитана, прошло 10 месяцев. Он клялся, что принадлежит одному, но его клятвы — пустословие. — Ты что-то принял? — обеспокоенно спросил Чимин, осматривая зрачки, и приложился тыльной стороной ладони ко лбу. — Температуры нет. Говори, что проглотил. — Вы нужны мне, — прошептал альфенок, еле разлепляя пересохшие губы. — Я устал. Скинул обувь, не разрывая зрительного контакта, стянул верхнюю одежду и свитер и прижался к мужчине, потираясь щекой об обнаженную грудь. Это не жених брата перед ним, это он. Хосок не притворяется, он верит, что перед ним его альфа, пусть реальность иная. Обвивает талию руками, гладит спину, большего не просит, потому что пришел за другим. Он несчастен и знает, что его страдания ему простят, поэтому без зазрения совести втягивает губами грубоватую кожу и кончиком языка обводит шрам от ранения. Чимин неподвижно стоит, приподняв руки, чтобы не коснуться чужого тела. Внимательно следит за мальчишкой и зачем-то позволяет трогать себя. Теперь и ему пора стать волонтером в Африке. Будь он трезв, то испытал бы тошноту, но за несколько минут до прихода незваного гостя он закинулся двумя таблетками и привычно запил скотчем. На его территорию пришел змей-искуситель с ароматом запретного плода. Грубоватая кожа на ласку предательски отвечает. — Ты не отдаешь себе отчет. Прекрати меня соблазнять и уходи. Тогда я забуду об этом недоразумении. Хосок перехватил его запястья и коснулся ладоней губами, не целуя, только лишь пробуя их опасность на вкус. К сожалению, вкус подходящий. — Мне не нужен секс, — он сделал шаг назад и присел: задницу на пятки, руки на бедра, лицо под удар. — Предлагаю Вам свое тело. Делайте, что вздумается. Можете оставлять порезы, душить, бить, но не кулаками. Разрешаю использовать пламя зажигалки и тушить об меня сигареты, называть грязной сукой и послушной дрянью. Если желаете связать, действуйте. — Ты рехнулся? Пальцем тебя не трону. Мальчишка безумно улыбнулся и склонил голову чуть набок. — А ведь хочется, правда? Хоть раз примерить сатанинский плащ и сделать то, за что не накажут. Никто Вам не предложит добровольно изувечить тело. Кроме меня. — Тебе плохо без Юнги, раз ты сюда заявился, я понимаю. Но это не выход. Насилие — не выход. Выход, блять, через дверь. Поднимись и проваливай. — Помогите мне, и родители не узнают, что альфа моего брата наркоман. Будет занимательно понаблюдать со стороны, как Ваша крайняя мера в виде шантажа рассыпается на мелкие осколки, — сын своего отца, такой же целеустремленный и кровожадный. — Знаете, я даже думаю, что никакого шантажа не было. Отец всучил Вам руку и сердце Тэхена взамен на молчание. От того, что Вам известно, очевидно, зависит множество судеб. А судя по Вашему замешательству, у отца тоже имеется разоблачающая Вас информация. — Как же капитан был ослеплен, — осуждающе покачал головой Чимин. — Ты натуральная блядь. В средневековье на тебя объявили бы охоту. — Бить или быть избитым? Охотник Вы или бедная овечка? — провел Хосок костяшками пальцев по его колену. — Что выберете, сэр Пак? Альфа хохотнул в голос и потер лицо ладонями, чтобы прийти в себя. Скрылся в спальне и взял бутылку японского скотча, которую с радостью разбил бы мальчишке об голову. Как же безбожно чужое отчаяние, на какие только поступки не идут те, кому нечего терять. Он сделал несколько глотков, рассматривая через дверной проем не сдвинувшегося с места молодого альфу, но двинутого абсолютно точно. Повернутого, зависимого. И как же они похожи, черт возьми. Чимин понимает его, не осуждает за просьбу, за методы давления тоже. Опустевшая бутылка полетела на диван, с которого он взял волшебную баночку и принял еще таблетку. — Докажите мне, как сильно любите Тэхена. Бейте. От пощечины он отлетел на придверный коврик. Пак Чимин безумно любит омегу, поэтому схватил мальчишку за волосы и швырнул в гостиную, где пространства для греха гораздо больше. Снова бьет, снова по лицу, и чувствует бурление в венах, чего чувствовать не должен. «Гидрокодон» приглушает не все, ярость он подпитывает, и по цепной реакции та будит ненависть. Чимин звереет, вспоминая истинную причину Кровавой луны, это все случилось с другом из-за одержимости маленьким чудовищем, не знающим слова «нет». Похотливым, грязным, порочным. Хосок кормил зрелого мужчину покорностью, как камин в домике у моря дровами. Пряжка военного ремня рассекла спину вдоль и поперек, но один не останавливается, а второй не останавливает. Хосок лежит на полу в полусознании от дикой боли, в мокром нижнем белье, потому что кончить успел дважды, и искренне сожалеет, что изменил. Его зависимость была и будет с приставкой «со-». Веки потяжелели, в глотку заливают недурной на вкус виски, прощупывают пульс на шее и куда-то тащат. Теплая вода обжигает до крика, чужие руки умывают лицо и осторожно трогают спину. Сэр Пак тоже заботливый, и мальчишка к нему тянется за нежностью, хныча, что замерз. — Да чтоб тебя, — рыкнул мужчина и залез в ванну, чтобы успокоить брошенного хозяином звереныша. Хосок уперся лбом ему в плечо и заплакал от беспомощности и глупой ошибки. От стыда перед человеком, который никогда не относился к нему по-скотски, который, возможно, не отойдет от содеянного и станет извергом. Но Чимин извергом никогда не станет, потому что выбрался из замкнутого круга. Специфические желания приводят к насилию, где-то между лютый коктейль из гнева на разрушенные надежды, ненависти, порожденной тем самым гневом, и свежевыжатой потери веры, а сверху долька апельсина. У Чимина нет и не было специфических желаний, у него выход всегда через дверь, и апельсины он терпеть не может. — Вы знали, что в аду холодно? Там нет никаких кипящих котлов и огня, там мертвая тишина. Чимин обхватил бледное лицо и посмотрел в распухшие разноцветные глаза. Завораживающе жутко, очаровательно убого. У Тэхена там бездонная глубина, а у Хосока глубокое дно. — Значит ли это, что мой сэр посланник Бога? — Он Тацуе морду начистил и чуть глаза одному из солдат не выколол, когда тот подглядел твою фотографию. Вряд ли Бог ему приказал. Альфенок издал смешок и расплылся в улыбке. — Такой вот ревнивый, — он опустил голову вниз, словно проверяя на месте ли нить с лунным камнем, и закусил разбитую губу. — Никто мне его не заменит. — Отец говорил тебе, что привез собаку? — Не свойственный ему акт милосердия, надо же. — Пса зовут Лид, — мягко произнес альфа и заметил блеск в потухших глазах. — Может, к себе заберешь? — Его мой сэр так назвал? — придвинулся ближе мальчишка. Чимин кивнул и прижал его к себе, повернувшись к запотевшему зеркалу. Они похожи, уничтожены самими собой в равной степени. Всевышним забытые несчастные кто-то. Израненные, загнанные в угол обстоятельствами, безутешные страдальцы, греющиеся друг об друга в холодной ванной комнате. Потом возможности не предвидится, потом будут отводить взгляды при встрече, но испытывать осадочное чувство ревности как следствие установившейся связи охотника и бедной овечки. Одна скверная тайна на двоих и общая исповедь на кухне за чашкой кислого чая. Хосок убедился, что семейный терапевт не держит в подвале заложников, он сам заложник. Это не синдром запертого человека, когда не можешь двигаться, говорить, выражать эмоции, это синдром запертой в подгнивающем теле души. Только наркоман поймет наркомана. Обсудят, как здорово жить без морфина, дадут обещание завязать, зная, что врут. Для них нет ничего святого, принципиального и гуманного. И вот Сид говорит: «Столько наркоты в мире, а еще не придумали ничего, что снимает эту жуткую боль в душе». И двое в холодной ванной соглашаются и отступают, попробовав что-то новое.

🌊🌊🌊

flashback

Хосок открыл окно и вылез по пояс, ловя поток ветра лицом, что путает волосы-перышки. Машина свернула на заросшую травой дорогу и остановилась у заброшенного причала, где нога человека не ступала давно. Юнги отстегнул с крыши надувную лодку и потащил к воде, пока мальчишка с интересом и возбуждением разглядывал местность. Он обычный, простой, в нем нет никакого шарма, ничего, что может привлечь, но чем-то он притягивает мужчин, к сожалению. Даже сейчас альфа катастрофически ревнует, хоть они вдвоем здесь. — Море сегодня спокойное, — заметил Хосок и перевел взгляд на копошащегося с мотором капитана. — Порулить дадите? — Лодкой управляют, а не рулят. Прижми задницу и не мешай. Мальчишка послушно сел в лодку и укутался в плед, который ему сунул Юнги еще у машины. Поездка сюда и прогулка по морю была капризно выпрошена после очередной ссоры, и альфа особой радости не испытывал. Хосок обвинил его в том, что он скучный, а он в ответ поинтересовался, сколько стоят услуги шлюхи, которая отдалась ему бесплатно. Жаркий спор разрешился в ванной, когда альфенок решил успокоить нервы, отмокая в душистой мяте. Его несколько раз окунули в воду и пришлось слезно вымаливать прощения. Впервые оба признали, что состоят в отношениях как у нормальных людей, с претензиями к друг другу, но проблемы решают ненормально. Дерутся, кричат, доказывают право на доминирование, только бы не садиться за стол переговоров. И доминирует всегда Юнги, потому что Хосок — бесправный. — Раздумываете, за что избить сегодня? — спросил мальчишка, устраиваясь спиной у альфы между ног. — Ты сам по себе повод. — Но ведь Вам нужно чем-то оправдать свои действия, разве нет? — Ты улыбнулся кассиру в супермаркете, когда покупал мне сигареты, — глядя куда-то вдаль, ответил Юнги. — Мне даже через дорогу было видно, как ты свои зубки этому ублюдку демонстрируешь. Альфенок пересел к нему лицом и ухватился за ручки по бокам для поддержания равновесия. Ухмыляется так нагло, что хочется выбросить за борт. — Вот это отметелят меня вечером. Так страшно. — Добровольно рот закроешь или тебе для этого мой член нужен? — рявкнул Юнги, кинув предупредительный взгляд, и чужие руки полезли к нему в штаны. — Даже не вздумай, птенчик. Трахаться в открытом море небезопасно. — Оттого прекрасно, сэр Мин. Мотор заглох. Юнги отполз на середину и приспустил штаны, грубо дернув мальчишку за волосы вниз. Наблюдает, как язык скользит по головке, собирая смазку, как губы обхватывают член, и запрокидывает голову, прикрыв глаза. Подается навстречу, чтобы почувствовать глотку, и шумно выдыхает. Морской штиль обостряет ощущения, охлаждая влажную от слюны кожу, заставляя толкаться в податливый рот чаще и громко стонать. Хосок снял с себя жилет и широко расставил ноги, упираясь коленями в бортики, чтобы позволить альфе забраться ладонью под белье и смять ягодицы. Юнги сжал его плечо и потянулся к резинке штанов, не забыв погладить крыло буревестника кончиками облизанных пальцев, которыми подготовит для себя мальчишку. — Подлец, — усмехнулся он, нащупав металлическую прохладу, и протолкнул анальную пробку. Хосок застонал, вибрируя гортанью, и заглотил член глубже. Лодка раскачивается сильнее, толчки становятся нетерпимее, слезы от нехватки воздуха не успевают подсыхать, а кончить до одури хочется обоим. — Пальцами. Прошу, пальцами, — пролепетал мальчишка, утыкаясь лбом мужчине в живот, продолжая активно двигать кулаком. Юнги предусмотрительно убрал пробку в карман и заменил ее двумя пальцами, выпрашивая пение колыбельной. Хосок натягивается на них, выкрикивая отвратительные пошлости, и не успевает заткнуть себе рот, ловя горячую жидкость лицом. — Давай-ка сюда, — притянул его за подбородок капитан и начисто вылизал, делясь через поцелуи. Аккуратно уложил на спину, чтобы не перевернуть лодку, и высвободил одну ногу из штанов, не рассчитав силу. — Мой кроссовок! — Новые куплю, — отвесил пощечину Юнги и принялся ласкать тонкую щиколотку, восхищенно наблюдая, как его птенчик лупит бортики в исступлении. С придыханием входит, стараясь не делать резких движений, вслух проклинает развратного гада, угрожая безжалостно отхлестать на суше за сладкую выходку. С каждой попыткой содрать коросты на спине вбивает в дно лодки жестче, размашистее, терзая вкусные губы. Они вдвоем здесь, лишь море и ветер подглядывают за одержимой близостью, за их порочной связью, что возносит так высоко. Хосок обхватил его талию ногами и, нашарив жилет, достал бельевую веревку. Альфа намотал ее вокруг шеи и плотно затянул, впиваясь зубами в подбородок и роняя капли пота на разрумяненное лицо. Он никогда не стремился познать эти ощущения, но сейчас обвил другим концом и себя. Их стоны сменились хрипами удовольствия, мальчишка несколько раз подмахнул и кончил им на животы, цепляясь за веревку. Юнги продолжил его трахать, фактически задыхаясь, и как только Хосок ослабил тягу, накрыла сумасшедшая волна оргазма. Настолько убойная, что его заколотило в припадке на хрупком теле. — Блять, — зашептал он с отдышкой на ухо. — Сдохнуть на тебе — лучшая из смертей. — Вы утопили мой кроссовок… Юнги аккуратно вынул член и заткнул сочащееся спермой отверстие пробкой. — А должен был тебя, птенчик. Потому что нет у слепой одержимости счастливого конца.       

end of flashback

— Красивая вещица, — послышался детский голос сбоку, и Хосок повернулся к говорящему. — Не против, если я компанию составлю? У меня соседей по палате нет, скучно. Альфенок внимательно изучил подростка и продолжил крутить шерстяную нить, болтая ногами. Он хотел посидеть на крыше один, но, видимо, в одиночестве его здесь не оставят. Маленький альфа подсел к нему беспардонно близко и протянул пачку кислых мармеладных червячков. — Не хочу, спасибо. — Ты из какого отделения? — спросил парнишка, закинув мармелад в рот. — Я Томми Бэлл, кстати. В травматологии лежу, на бейсболе лодыжку вывихнул. — Я самоубийца, кстати. Нигде не лежу. Жду прием у психиатра, — грубо ответил Хосок в надежде, что мелкий отвяжется. Томми посмотрел вниз на парковку и задорно хихикнул. — А чего не прыгаешь тогда? Или не предупредить врача невежливо? Старший устало выдохнул облако пара, поежившись от холода, и перелез обратно, чтобы поскорее скрыться от приставучего ребенка, который перелез за ним. Хосок устал от людей, которые навязывают ему сомнительную мотивацию в виде будущего, подсовывают антидепрессанты и подавители (часть таблеток он прячет в цветочных горшках), ковыряются в мозгах в поисках причинно-следственной связи и контролируют даже прием пищи. Хотя бы Лида выгуливать можно без присмотра. Отец отвалил врачу крупную сумму за молчание, чтобы не утратить авторитет и не очернить репутацию перед получением генеральских погон. А Хосок всего лишь сказал папе, что смерть демотивирует, поэтому теперь ежедневно ходит на групповую терапию и встречается с психиатром, который внушает, что смерть — не выход. «Выход через дверь», — ежедневно отвечает ему альфенок, злясь на весь мир. И меньше всего он хотел бы подружиться с назойливым бейсболистом. — Мой отец покончил с собой, — ухватился за его куртку Томми. — Когда он вернулся с войны, постоянно кричал на папу и просил дать ему умереть. Один раз даже пистолетом угрожал и выстрелил в телевизор, но полиция вовремя приехала. — И ты все это видел? — притормозил Хосок и перехватил маленькую ладонь. — Да. Папа сказал, что он умер от несчастного случая, но я уже достаточно взрослый, чтобы понимать значение слова «передоз», — пацан посмотрел на их переплетающиеся пальцы и широко улыбнулся. — Папин парень тоже так за руки держится. Он в отделении для госслужащих лежит, недавно с войны вернулся. Мы с ним к дяде Намджуну ходим, чтобы рассказывать, как день прошел. Только дядя нам не отвечает, у него много проводов на теле, и он все время спит. Папа называет его коматозником. Хосок нервно сглотнул и оглянулся, словно убедиться, что их не подслушивают. А самого стук сердца оглушает. — А какая фамилия у дяди Намджуна? — Ким. Они с Юнги лучшие друзья. — Мин Юнги? — шепотом спросил обескрыленный птенчик. — Ты говоришь об офицере Мин Юнги? Томми кивнул, а Хосок рухнул перед ним на колени и крепко обнял, комкая детскую курточку в кулаках. Лицом уткнулся в живот и разрыдался так, как не рыдал скорбя. Маленький альфа гладит его по высветленным волосам, спрашивает, почему он плачет, но голосовые связки поражены микротоком, гуляющим по телу. Все это время он испытывал боль пропорциональную своим чувствам к капитану, а сейчас испепеляется от удара высоковольтным проводом, стоя на коленях перед счастливым ребенком, называющим его альфу папиным парнем. Хосок пробовал что-то новое, не имея крошечной надежды на возвращение старого, где он нежился в объятиях мужчины, уверенный, что «завтра» у них еще есть. И вот ему швырнули изуродованное до неузнаваемости «завтра», как дворнягам кости не швыряют. Насильно пропихивают в рот, чтобы подавился своей нищей надеждой, как Мин Юнги когда-то давился куском торта и собственной кровью, сжимая его фотографию, которую перед каждым боем целовал. И если так больно в эту минуту, то как вытерпеть боль через две? — Если хочешь, я отведу тебя к Юнги. Он добрый и поболтает с тобой. Потом можешь вернуться сюда и спрыгнуть. От этих слов Хосоку стало до рвоты тошно, потому что именно так он и поступит, если увидит во взгляде капитана непризнание. Если увидит, как нежно он смотрит на другого, чьи руки держит также, как держал его. Если услышит, что пережитые мучения были заслуженными, что он омерзителен и безнадежен. Поклонение альфе как святыне было ничем иным, как неизлечимая болезнь с насыщенной симптоматикой. Хосок разглядел в нем бога, несмотря на внутренних демонов, а следовало настоящего монстра, подкармливающего отравленной молочной кашей собственных. — Дядя, смотри, кого я привел, — вошел в палату Томми, крепко сжимая ладонь полумертвого незнакомца. — Я его на крыше встретил. Ты же видел смерть, расскажи ему, какая она. Хосок впечатался спиной в дверной косяк, чтобы не завалиться на ребенка, смотрит мужчине в глаза, где ничего не читается, опускает взгляд на чужие переплетенные пальцы, переводит на маленького омежку, собирающего в косу черные волосы, которые он когда-то расчесывал, и просит прощения, тут же удирая из палаты. — Юнги, ты его знаешь? — спросил Пирс, нахмурившись. Знаю. Он вся моя жизнь. Он вся моя ублюдская жизнь. — Да. Я работал с его отцом, — ответил альфа, поднимая на руки маленького омежку. — Побудьте здесь. Томми, ты за старшего. Выскочил из палаты, озираясь по сторонам, но из-за ярости ничего не может разглядеть. Он готов зубами мальчишке глотку вырвать от ненависти, сломать каждую кость и поименно назвать. Мечется в агонии по этажу, теряя тапки и самоконтроль, спрашивает у прохожих не видели ли они его птенчика, обезумев от злости и одновременно жажды прикоснуться к телу, которое так любил ощущать под собой, которое так любил метить синяками. Вернуть себе, зацеловать губы, пересчитать родинки, коснуться крыльев буревестника и изувечить до неузнаваемости, чтобы никому и ни за что. — Хосок! — крикнул он, выйдя на крышу. — Бегать от меня бессмысленно! Убежишь ровно настолько, насколько я позволю! Метку он удалять отказался, продолжая просыпаться по ночам от кошмаров в холодном поту и шарить по простыне в поисках хозяина. И если бы капитан знал, что хозяин был к нему так близок, то удавил бы еще раньше. Позади послышался шорох, и он рванул за мальчишкой, нагоняя у двери. — Попался, птенчик. Юнги пригвоздил его к стене и слабо приложил затылком, чтобы прекратил брыкаться и вопить. Жадно рассматривает отекшее зареванное лицо, такое безупречно замученное, такое дьявольски красивое, и успокаивающе поглаживает скулы большими пальцами. Борется с самим собой в безрезультатных попытках внести ясность в сознание, но объект одержимости так рядом и так сочно пахнет, что во рту скопилась вязкая слюна. Он ждал встречи слишком долго, отрицал, что Хосок сумел отказаться от него, каждый день прокручивая проклятое «мой сын улетает в Чикаго». И если так больно было все это время, то почему сейчас еще больнее? — В глаза смотри. Хосок распахнул веки и издал рык, пропитанный уязвимостью от тягучей смолы напротив. — Спрыгнуть хотел, мой маленький? Одного меня на этом свете оставить, чтоб могильный камень целовал и белые розы носил? Мальчишка отрицательно помотал головой, хватаясь за его запястья, и попытался что-то произнести, но не смог от нехватки воздуха. Они стоят так близко, что запах альфы душит и подавляет, сковывая глотку колючей проволокой. И губы его так близки, что терпеть такие муки невозможно. Тело к своему губителю тянется-тянется-тянется, за теплом, за лаской, а губитель рубит его словами на уродские ошметки со свисающими сухожилиями. — Уже отдаться кому-то успел, изголодавшаяся шлюха, — грустно усмехнулся Юнги, касаясь разбитой губы. — Покажи шею. Хосок задрал подбородок и всхлипнул, когда почувствовал кожей родные губы. Он бы мог решить, что окончательно сошел с ума и перед ним кто-то другой, но он знает, что так трепетно целовать может лишь один человек, его человек. Альфа погладил крыло буревестника на спине, ощущая подушечками пальцев незажившие воспаления от пряжки ремня, и отстранился. — Представлял меня, когда кончал? — спросил Юнги деланно спокойно. — И сколько же раз? В ответ тот самый взгляд. Он резко ударил кулаком по стене рядом с лицом мальчишки, но тот и глазом не моргнул. — Я задал вопрос, дрянь! Не беси меня! Сколько раз ты кончил с ним?! — Дважды. — Врешь! — Вру, — улыбнулся Хосок. — Трижды. Было сладко. А Вам с тем омегой сладко было? — Нет, но обязательно будет. Юнги схватил альфенка за волосы и отшвырнул на несколько метров, следом устраиваясь сверху, чтобы нанести три удара по лицу. Если бы Хосок признался, что кончил 10 раз, он бы 10 раз замахнулся. Забил бы без всякого сожаления. Мальчишка блаженно улыбается окровавленным ртом, тянет руки к отросшим черным волосам и заправляет прядь за ухо, получая взамен благодарный поцелуй в запястье. Все прощает и простит еще многое, но ему ничего не простят и не отпустят. — Он не обижал тебя, мальчик мой? Скажи, я ноги этой мрази переломаю. — Нет, сэр. В Ваше отсутствие меня никто не обижал. Хосок притянул альфу к себе и разрыдался, забираясь замерзшими разодранными о бетон руками под пижамную рубаху. Мужчина целует его в висок, в веко, в щеку и жалеет, нашептывая, что он рядом и никому не отдаст. Сердцем к сердцу, но в одном вскрытые шрамы, а во втором революция: свержение теплых чувств разрушительной яростью. — Хотел узнать, как выглядит смерть, птенчик? У нее твое лицо. Не смей лишать себя жизни, я еще недостаточно насытился твоими жалкими страданиями, — капитан поднялся на ноги и пнул его в живот. — Я понимаю ненависть к тебе, тому есть веская причина, но тягу к телу объяснить не могу. — За что? — прошипел Хосок, сворачиваясь в позу эмбриона. — За то, что твои звезды не горят, а гаснут. Со дня на день на коленях ползать будешь, чтобы я тебя подчинил. Ни прав, ни сердца, ни души. Все мне отдал, глупый звереныш, — альфа присел на корточки и сдавил пальцами челюсть. — А теперь «место». Мальчишка встал на четвереньки, постанывая от боли в животе, умостил задницу на пятки, ладони положил на бедра, а голову опустил вниз в ожидании похвалы. — Послушная сука. Ни в какой Чикаго ты не улетишь, понял? Я сообщу полковнику, что ты на своих двоих ко мне заявился. Юнги сплюнул в сторону и ушел, оставив Хосока ловить снег лицом, наблюдать за птицами и ждать, когда сэр Пак за ним придет и напоит горячим чаем с рук. Он думал, что терапевт нервный из-за таблеток, что вышел на работу, чтобы заботиться о нем, но Чимин лишь приставленный отцом телохранитель. Психиатр купленный, и неизвестно, какие именно таблетки подсовывали, что именно клали дома в еду, подмешивали в воду и ананасовый сок. Папа хотел помочь, чтобы обойти спецлечебницу, и подарил шанс на размытое «завтра», где капитан бросает своего утонченного омегу, возвращаясь в квартирку на окраине Пусана, и кладет Хосока в свою постель, чтобы, проснувшись, слушать стихи и поливать одинокую фиалку с черными лепестками-звездами. И курить одну на двоих сигарету на широком подоконнике в крошечной кухне. Альфа прилип лопатками к стене курилки и крепко затянулся, вдавливая ладонь в живот, чтобы приостановить кровотечение из разошедшегося шва. Дым выходит с болезненным всхлипом, и он заплакал, как ребенок. Ребенок, которому 37 лет, у которого в груди мукомолка, у которого искажено восприятие реальности. Он слаб перед Хосоком настолько, что не смог совладать с собственным разумом, утверждающим, что нужно бежать «от», а не «за». Но вместо побега — желание бездыханно лежать на асфальте, пока эксперты обводят тело мелом. Юнги ненавидит до скрежета зубов, до бешенного сердцебиения хочет обладать, ревнует до выкрученных костей и вновь пылает ненавистью. Как сильно нужно зависеть от человека, чтобы возненавидеть? Каким глубоко несчастным надо быть, чтобы испытывать удовлетворение от чужой боли? Человек в здравом уме не будет издеваться над другим. Насилие — гимн замученных.