Лавбургер № 25

Четыре дня спустя

— Ошибка моя была в том, что первичными эмоциями я настраивал яркие, жаркие, быстрые чувства, вроде страсти или ревности, которые даже в хладнокровном человеке могут вызвать настоящую бурю, лишить всякого спокойствия и самоконтроля; медленные и тихие эмоции, которые неторопливо распускаются и облагораживают влюбленность я убрал во вторую и даже третью очередь, а надо было наоборот. Мужчина высыпал картриджи из сумки на пол и разложил по стопочкам: на одних он писал формулы фломастером, другие помечал стикерами из массмаркетного набора для маленьких девочек «Моя первая влюбленность», и каждый тщательно калибровал, раз за разом прогоняя через машинные тесты. Женщина же ходила по квартире и собирала все острое, режущее, все опасное, что можно расколотить и порезаться, в большой мешок. Здоровенный же нож, который все не давал ей покоя и словно обещал кровопролитие, она обмотала сначала тряпкой, затем убрала в пакет, закрепила скотчем, и спрятала на дальнюю верхнюю полку шкафа, за побитый пылью многотомник русской классики. — Мешок я в ванну положу. А с тарелками что делать? Как бы их не побить. — В плед заверни. Разноцветные огоньки весело подмигивали, настраивая на позитивный лад, провода тихо гудели. Эмошнмодул дребезжал и поскрипывал, намекая на солидный возраст, но держался. Пиво стыло в холодильнике. Телевизор тихо шелестел новостями, то и дело перебиваясь на комментарий о важности здоровых отношений, а за стенкой кто-то ругался и бил посуду. — В этот раз сделаем акцент на нежности, на привязанности, на всех бесконечных мелочах, любовных глупостях, которые мы так ценим друг в друге. Чтобы все это плавно в мозгу отпечаталось, прижилось, а затем можно медленно переходить к легкой страсти. Сексуальное вожделение, наверное, пока отключу, но только пока — не знаю просто, как оно отзовется. Настя опустилась на пол и погладила холодную машину: — Будь сегодня хорошим мальчиком, ладно? И не будь жадиной — мы просто хотим вернуть себе капельку счастья. Машинка в ответ только задрожала шлейфами. — Ну что, второй раунд? Мужчина одел на голову обруч, выпил залпом банку пива и перекрестился. Тяжело вздохнул, словно собираясь с духом, а затем дрожащим пальцем щелкнул тумблер и застыл с закрытыми глазами, словно мраморная статуя. — Эта штука уже работает? Если вдруг захочешь меня убить, предупреди. Женщина торопливо накидала подушек в углу кровати и свернулась калачиком, защищая голову пледом. — Ой, все-таки, зря мы вчера не купили мне шлем. Тишина. — Помнишь, как мы побежали под летним дождиком на такси, а ты вдруг захотела целоваться прямо на улице? Нас бы тогда даже тропический ливень не расцепил бы, такие мы были мокрые и такие счастливые. Простудились немного, правда, но разве молодость напугаешь обычной простудой? А помнишь, как тискались в самолете, и как на нас косо смотрели, кажется, абсолютно все. Еще стюардессы ругались, и мы демонстративно пошли вместе в туалет. Кто-то стучал, а мы были слишком заняты друг другом. А помнишь… Жена оттолкнула плед в сторону и удивленно посмотрела на мужа: — Штука работает? Да, работает? — Эх, было дело. Мужчина вдруг почесал голову, словно пытаясь привести мысли в порядок, тяжело выдохнул и медленно опустился спиной на пол. Женщина, побросав подушки, тут же подскочила к нему, проверила пульс и легонько потрясла, но тот лишь лежал, совершенно изможденный, лишенный сил, грузный, как мешок картошки, и тихо дышал. — Ты в порядке? — Я очень устал. Он открыл глаза. — Каждую минуту думать, как бы сохранить наши отношения, оценивать каждую мелочь, каждый свой поступок, каждый шаг, чтобы только где-то не оступиться, не разочаровать тебя, не сломать хрупкую нашу семейную жизнь — это изнуряющий труд. Навроде каторжного. А потом еще по ночам вспоминать, где я что сделал не так, не договорил, недолюбил, прокручивать в голове раз за разом, корить себя за глупости и ошибки — тяжкая ноша. И я правда устал. — Это в тебе опять машина говорит? Женщина рывком убрала обруч в коробку, помогла мужу подняться и принесла пиво из холодильника. Посидели, помолчали немного. — Что-то у нас снова не получилось, любимый. Она как-то сразу осунулась. — Ну, хоть пиво попьем. — грустно усмехнулся мужчина. Настя залпом осушила банку и картинно раздавила ее пальцами. — Нельзя сдаваться, Бог любит Троицу. — В следующий раз точно получится.

***

Неделю спустя

— Нам не хватает позитивного отношения, визуализации успеха, как говорит одна тиктокерша — последние дни мы слишком концентрировались на провалах. Женщина достала из сумки книгу. — Вот здесь они, например, попадают в ужасную засаду, сидят под пулями, но, знаешь что — не теряют самообладания. Держат удар. В конце героиня, вообще, висит, ухватившись рукой за железный прут, торчащий из бетонного блока на высоте сотен метров, того и гляди упадет, а он в последний момент спасает ее, почти что играючи. Наверное, даже не вспотев. А мы из-за пары мелких промахов куксимся, дома почти не разговариваем. Спим, как соседи. — Да настроения просто нет, — пожал плечами мужчина. — Все казалось таким реальным еще месяц назад, а теперь я не уверен, работает ли вообще эта штука. Может быть, из всех тестовых экземпляров нам попался единственный бракованый? Машина в ответ обиженно помигала огоньками. Женщина опустилась на пол с банкой пива и погладила мужа по голове. Тот не отшатнулся, не дернулся, только грустно покачал головой, словно отстраняясь от нее. Яркие чувства давно потухли, так что они снова обратились к одиноко стоящему посередине комнаты громоздкому Эмошнмодулу. — Мы слишком остро реагируем друг на друга — слишком много пережитого. Ревности, ссоры, страхи, склоки какие-то мелкие по глупости, измены, ладно, ладно, не было измен, мысли о разводе… — У тебя были мысли о разводе? — Испуганно отреагировал она. — Думал, у тебя были. — Поднял бровь он. — Не важно, все равно наш багаж уже не удалить, нужно подходить с другого боку. В этот раз первичной эмоцией я подключу легкий эгоизм, самовлюбленность, чтобы поднять немного самооценку, и на нее уже наслаивать более сложные чувства, вроде привязанности и любви. Пауза. — Чтобы не было отторжения, нужна уверенность в себе. Настя отхлебнула из банки и потянулась к картриджам. — Я тут почитала на днях твои заметки и, кажется, что-то поняла. Не такая уж я и дура. — подмигнула она, — Смогу, наверное, даже сама все настроить, если захочешь. Главное ведь практика. Вдвоем они быстро перекалибровали систему и уселись с пивом перед телевизором. — Боишься? Он потер щетину рукой и ответил: — Немного. По новостям опять рекламировали стариковские парки, делать было откровенно нечего, так что Настя поставила банку на пол и очень серьезно посмотрела на мужа. — В этот раз моя очередь. Таким же тоном она когда-то соглашалась прыгнуть с парашютом. — Даже не спрашивай — боюсь, боюсь страшно. Просто мне кажется, ты слишком сомневаешься, ты как бы внутренне отталкиваешь машинные чувства, потому что переживаешь, что не получится. Стыдишься и за промахи, и за надежду, и за то, что тогда бросил меня — за все, а надо не стыдиться, а верить. Вздох. — Сейчас точно все получится, я знаю. У нас будет и свой небоскреб, и свой открытый сад, свой счастливый финал и свой реальный лавбургер. Женщина одела на голову обруч и щелкнула тумблер. Посидела несколько минут в тишине, а потом вдруг рассмеялась: — Видишь, все в порядке. Кулаками не машу, по комнате не прыгаю, пена изо рта не брызжет. Это потому, что я — волевая и решительная, и не дам никакой дурацкой штуковине запудрить мне мозги. Гуди не гуди, машинка, а меня ты не проведешь. Настя потянулась, как ленивая кошка, и в полном экстазе взглянула на мужа: — Я так тебе завидую, ты отхватил себе самый драгоценный приз. Ничего для этого не сделал, а получил меня, представляешь? Не за миллиард долларов, или волшебное королевство — за так. За свою нищенскую зарплату и уродливую морду, за пустоту в голове. За вонь и нестираные носки. Не подходи ко мне, я тебя презираю. Она бросилась к зеркалу в исступлении: — Какая же я все-таки невероятная девчонка, куда там Елене Прекрасной и Анджелине Джоли. Ева Грин по сравнению со мной — пугало, Софи Марсо — колхозница. Невозможно, что я вообще когда-то посмотрела в твою сторону. Мужчина одним резким движением стащил обруч с жены и толкнул ее на кровать. Та упала, как подкошенная, полностью лишившись всяких сил, словно марионетка, которой в кукольном театре перерезали веревочки, и только тихо постанывала. — Не слушай меня, это все неправда. — Я знаю. По щекам ее потекли слезы. — За что же нас так прокляли-то, любимый? Какая же страшная эта анти-любовь, что выжгла в нас всякое чувство. Он присел рядом и погладил ее по щеке. — И какая бессмысленная погоня за этим чувством. — Нет, — она дернулась, — еще не все потеряно. Нужно попробовать включить прибор на полную, зарядить чувства на максимум, чтобы не оставить места печали и сомнениям. Только так мы сможем все вернуть. * * *

Два дня спустя

В середине дня, прямо на рабочем месте, он вдруг почувствовал внутри себя странную пустоту, предательский холодок под сердцем. Холодок с каждой минутой становился все леденее и леденее, обрастал инеем, беспокойство не отступало, мурашки побежали по спине стройным маршем, и ему даже показалось вдруг, будто что-то очень важное у него только что украли. Но что? Леша отпросился домой, но поехал в гостиницу. Бегом он поднялся на четвертый этаж, открыл дверь и обомлел. Разбитый телевизор лежал на боку у стены, разодраные страницы, осколки посуды, ложки, вилки и побитые картриджи валялись по всему полу, а на перевернутой тумбочке красовался аккуратно сложенный лист бумаги. Но подозрительнее всего был шум воды. Мужчина ворвался в ванную комнату и увидел тот самый здоровенный нож на полу, и свою жену, мирно лежащую в ванной с обручом на голове и перерезанными венами на руках. Все эмоции, чувства исчезли, он не кричал, только рефлекторно бросился к ней и вытащил на лестничный пролет, и сразу же вызвал скорую. * * * Настя с трудом разлепила глаза и увидела перед собой больничную палату, и мужчину, пристроившегося рядом на неудобном стуле. — Где машина? — Сломал. И выбросил. — Черт. — Как себя чувствешь? — Лет на двести. Она потрогала пальцем пересохшие губы и потянулась к стакану с водой. — Читал мою записку? — Нет. Порвал и тоже выбросил. — А вот это правильно. Мужчина взял стакан и аккуратно напоил жену. Поправил ей подушку. — Что случилось? — Слишком много ярких эмоций. Веселье, радость, даже восторг. Она облизала губы, чтобы легче было говорить. — А потом я вдруг поняла, что это конец, мы теперь навсегда чужие люди. Никакая фантастическая машина или волшебная сила нашего прошлого уже не вернет. Страсть, вожделение остались навсегда там, в воспоминаниях, а мы теперь просто такие неудачливые соседи. Уходим, приходим когда захотим. Пауза. — И ты опять уйдешь. — Нет. — с горячностью ответил он. — Я ведь на несколько секунд, кажется, умер, когда увидел тебя в ванной. Как будто у меня сердце вынули, а ведь мое сердце мне в тот день шептало, что что-то не так. Шептало не о пылком влечении, а о важности заботы и понимания. Пускай горячие чувства ушли, но мы-то друг у друга остались. Лучшая парочка две тысячи двадцать седьмого по версии нас самих. Плевать мне на страсть и на вожделение, главное, чтобы ты была жива. — Ты меня не бросишь, как тогда? Она попыталась сесть, но силы предательски оставили ее, и она опустилась на подушку. — Я не говорила тебе, но те полтора месяца я каждый день думала о самоубийстве. Убегала в лавбургеры, только бы не переживать снова и снова это иссиня-черное, холодное, бесконечное одиночество. Пообещай, что не бросишь. Не хочу, как в прошлый раз, не хочу возвращаться в эту черноту — я этого больше не переживу. — Обещаю. Он очень осторожно, чтобы лишний раз не побеспокоить, прикоснулся губами к ее губам: — Давай попробуем еще раз, только, теперь сами, без любовного допинга. — Ага. — У меня к тебе, кстати, очень важный вопрос. — Шоколадное, — улыбнулась женщина. — Когда мы пойдем гулять по стариковскому парку, купишь мне шоколадное. — А я поем ванильное. — Но дай слово, что мы там будем самыми-самыми крутыми. Мужчина рассмеялся: — Станем хватать друг друга за разные места, обляпаемся мороженым и обольем кого-нибудь сладким сиропом, и целоваться на скамеечке будем не по-стариковски, а как-нибудь по рок-н-рольному. Нас потом покажут по телику, и скажут, что все парочки как парочки, но вот эти двое совсем отмороженные, как их вообще только пустили, ведут себя, будто бы им по семнадцать. Никакого стыда, будто бы на них проклятье машины толком и не сработало. — Так и сделаем. — Она засмеялась и, спустя мгновение, добавила: — Я люблю тебя. — И я тебя. Перед уходом, он оставил ей на тумбочке купленный в больничном книжном новый лавбургер, чтобы скоротать время. Она потянулась было к нему, подержала немного в руках, пролистнула несколько страниц, — на них происходили невероятные, фантастические приключения, кипела страсть, бурлило сексуальное напряжение, — и с вздохом облегчения выбросила в мусорку.