Исповедь вампира

      Перед Андреем оказался лоток с картофелем-фри, но слой хрустящей соли в сочетании с ароматом масла не вызвали аппетита. Эрнест презрительно глянул на картофель, затем на уходящую официантку и проговорил:       – Да уж... Знаете, вы вряд ли в это проверите, но у негодяев однозначно кровь слаще. Вот она наверняка такая у хозяина этого местечка.       Миша громко рассмеялся и вдруг спросил:       – Будешь это проверять?       Хищные зелëные глаза с вызовом глянули в его, тëмно карие, и по телу Миши пробежали мурашки. Эрнест ухмыльнулся и ответил:       – Посмотрим.       – Так и что, прям тыщу лет живëшь? Есть история какая-нибудь интересная? – не унимался Миша, отчаянно смеясь про себя при виде негодующей физиономии Андрея.       «Что он творит?!» – подумал Андрей, стараясь мимикой показать Мише, что тот явно перебарщивает: даже если парень фрик, в конце концов, надо же его уважать.       Но Эрнест был весел и будто не внимал резкости сказанных собеседником слов.       – Есть, – Эрнест окинул долгим взглядом Андрея и Мишу, и те ощутили, как слабеют их руки и ноги, но сердца бились спокойно.       Сладким ядом по венам растекался голос Эрнеста, в котором местами забавно прорезался акцент. Андрей и Миша больше ничего не говорили, а только слушали его, будто загипнотизированные.

***

      За всю свою бессмертную жизнь Эрнест любил три вещи: живопись, стихи и кровь негодяев. Прежде он имел ещë одно пристрастие, но теперь о нëм предпочитал молчать. Но любовь к искусству пронзала его мëртвое сердце хлеще татарских стрел. Он обожал художников, охотно брал уроки рисования и имел успех в этом деле. С поэзией не задалось – стихи никак не складывались, хотя среди поэтов Эрнест ощущал невероятное блаженство. Он дружил с Северянином и Блоком, вëл переписку с Мандельштамом и поклонялся таланту Рождественского.       Поэзия ушедшего века казалась Эрнесту благословением высших сил, подаренным потомкам для удержания их в шаге от пропасти. Он полагал, что искусство отчаянно скатывалось в бездну бессмыслицы и грязи. Эрнест рад был быть знакомым с титанами, на чьих плечах поэзия каменным сфинксом возвышалась над человеческой порочностью.       В них он верил. Но лишь одному из этих титанов был готов молиться.       Об этом он задумался, выводя вновь и вновь углëм один и тот же силуэт в профиль, увиденный им впервые на прошлой неделе в кафе, где собирались его знакомые поэты. То был молодой мужчина неизвестного возраста. За многие века Эрнест умел определять, сколько тому или иному человеку лет, но с этим такого не получалось. Люди без возраста представлялись ему большой редкостью: теми, кто остановился в шаге от родства вампиром. Люди с молодыми лицами и старыми глазами. К ним относился и поэт Ульянов, стихи которого Эрнест с безумной любовью зачитывал вслух по вечерам, ощущая на клыках резкий скрежет стали и дрожь в пальцах от дерзкого вызова, слышного между строк. Именно Ульянова он увидел на прошлой неделе в кафе. Совсем мимолëтно поймал его высокий рыжий силуэт, уходящий через чëрный вход. Тогда Эрнест опоздал на мероприятие и был дико расстроен. Но в следующий вечер он пришëл вовремя: к счастью, встречи организовывались после захода солнца.       Только тогда опоздал Ульянов. Ворвавшись в кафе, тяжело дыша и улыбаясь, он громогласно объявил:       – Прошу простить за опоздание, товарищи!       Низкий, глубокий, с лëгкой хрипотцой голос эхом прокатился по залу, и поэты заметно напряглись. Один, стоящий в тëмном углу буфета, статный, чернобородый красавец шемаханских кровей, воскликнул:       – Ульянов, могли и не торопиться.       – Почему же? Вы ещë не начали? – растерялся Ульянов.       Из тени буфета к нему вышел давний товарищ Эрнеста, Самир Гусейнли, и, гордо взирая на толпу, ответил:       – Мы посовещались и решили, что впредь не хотим слушать ваши ужасные стихи.       Ульянова как ледяной водой окатили, но его смятение длилось недолго: взгляд потемнел, а волосы, прежде рыжевато-русые, вспыхнули ярким пламенем.       Эрнест наблюдал за происходящим, предвкушая. Они с Самиром часто спорили о вкусах, но всегда мирно расходились, сохраняя уважение друг к другу. Но тут он был настроен даже не как оппонент, а как враг.       – Ужасны? – спросил Ульянов       – В них нет ни капли души!       У Ульянова на скулах заходили желваки. Он стоял в проходе, не двигаясь, изучая глазами толпу. Эрнест огляделся: все поэты от этого дикого взгляда стушевались и опустили глаза с наигранно важным видом. Самому ему было ни чуть не страшно, а даже интересно. За долгую вампирскую жизнь Эрнест выявил в себе дар предвидения, и тот подсказывал ему: Ульянов в долгу не останется.       – В моих стихах, товарищ Гусейнли, капель души больше, чем в вас и во всëм вашем проклятом кружке.       По залу прошëлся стремительный рокот, а дальше раздались гневные возгласы.       – Так идите к чëрту! – истерично возразил один из толпы.       – С удовольствием пойду, душевные мои! Только не подскажите направление? Вы, товарищ Солнцев, у чёрта частый гость.       Эрнест невольно усмехнулся и, встретившись глазами с Ульяновым, хотел было выразить высшую степень своего уважения, но не успел. Тот улыбнулся и вышел из зала, демонстративно оставив дверь открытой.       Они встретились поодаль от кафе. Ульянов курил и задумчиво глядел в чëрное небо, будто не замечая подошедшего Эрнеста.       – Товарищ Ульянов, – позвал тот негромко.       Ульянов чуть вздрогнул, а когда увидел рядом с собой Эрнеста, расслабленно выдохнул. В глазах его промелькнула догадка: узнал.       – Как вам феерия?       – Признаться честно, я поражëн... Никогда не видел, чтобы кто-то так смело хамил Самиру.       Ульянов прищурился, оценивающе осматривая Эрнеста, а затем выдал:       – Вы же Эрнест Алиев? Я видел ваши работы. Очень здорово.       Эрнест на мгновение смутился, но Ульянов продолжал:       – Обращайтесь ко мне просто Юра. И, если позволите, перейдëм на ты?       – Да, конечно! Я так рад, что мы познакомились с вами. Я очень люблю ваши, то есть, твои стихи, – Эрнест едва сумел остановиться, чувствуя, что вот-вот улыбнëтся и покажет зубы, и тут же вновь смутился.       – Закуришь? – предложил Юрий, но, встретившись с растерянным лицом напротив, осëкся: – А ты, наверное, молод ещë, тебе такое нельзя. Кстати, сколько тебе?       – Восемнадцать, – Эрнест, по сути, не солгал: он действительно стал вампиром в восемнадцать лет. А вот сколько лет он уверяет, что ему восемнадцать – совершенно не важно. К тому же Эрнест имел привычку выпускать часть коротких, в сравнении с остальными, прядей на лоб, отчего казался совсем юным. – Но я не курю.       – Это правильно. Здоровье надо беречь с молодости.       – А тебе сколько лет? – поинтересовался Эрнест.       – Двадцать семь.       – Думаю, ты ещë можешь поправить своё здоровье.       Юра ухмыльнулся и добавил тише:       – Ты даже не представляешь, но жизнь человека зависит целиком и полностью от его привычек. А я имею достаточно скверных привычек, и каждая даже в холостую может меня уничтожить, – он потушил сигарету, беспечно улыбаясь одними уголками губ, а следом сказал: – Я тут живу, кстати, недалеко. Можем зайти, выпить чаю. Ты не против?       И Эрнест согласился. Он дико волновался, как не волновался прежде никогда. Он боялся Юрия. И в то же время тот манил его. Было в нëм что-то притягательное за этой грубостью. Странный, но увлекательный ход мысли вился резче, чем Питербургские дороги. И эта выправка: сильная, властная. Эрнест знал таких людей, и их психология была ему более чем ясна: Юрий пришёл в кружок, полагая, что все восхитятся им. Но пламенная натура Самира, руководящая собранием, дала сигнал толпе: чем больше витиеватости в речах, тем хуже то для искусства. Эрнест называл таких людей, как Юрий, настоящими плутами и даже не смотрел в их сторону. Но отчего то чем дольше длилось их знакомство, ему становилось спокойнее и приятнее.       – Так и что же ты называешь душой? – спросил Эрнест, поднимаясь по скрипучей лестнице в квартиру Юры.       – Я понимаю, к чему ты клонишь, – усмехнулся тот, открывая дверь и приглашая гостя первым шагнуть в его квартиру. – Я так ярко заявил о себе и о своей душе в кружке, а сейчас извиваюсь, как самый настоящий аферист. Но будь уверен, я ни в чëм тебе не солгал.       – Я и не сомневаюсь.       Юра с надеждой глянул на Эрнеста, а тот спокойно продолжал:       – Раз я последовал за тобой в твой дом, то, думаю, ты должен был полагать, что нравишься мне. По крайней мере, для меня пустить человека в дом – шаг интимный. Поэтому, надеюсь, ты чувствуешь ко мне то же самое.       – Это взаимно, не сомневайся, Шемаханский принц, – рассмеялся Юрий, заставляя Эрнеста вновь сдерживать улыбку, а затем вернулся к прежней теме беседы: – Я полагаю, душа – это ядро нашей личности, наша уникальность. Душа есть у всего живого и у всего она своя. Они не почувствовали души в моëм творчестве. Так не значит ли это, что она просто чужда им: что она тëмная, неуловимая, злая.       – Напрасно ты наговариваешь на себя. Всë гораздо проще: Самир, как полагает нашему народу, не мирится с хамством. Как угодно, такова его душа: пламенная, резкая. Ты такой же. И вы оба не приемлете, чтобы кто-то укорял вас в отсутствии таланта.       – Каждый готов оспаривать свои таланты и уникальность.       Юра жил в совсем не большой квартире, состоящей из кухни, одного коридора и спальни. Разместились за столом, и Эрнест неуютно сжался, сидя на хлипком табурете.       – Не все. Мне, например, всë равно.       Юра улыбнулся ему, но уже иначе, чем прежде: тепло и бесхитростно. Он прищурился, и Эрнест смутился.       – Тебе всë равно, потому что ты не осознал своей уникальности. Ты мудр не по годам, но знаешь, эта неопытность в общении чувствуется за версту.       – О чëм ты? – напрягся Эрнест.       – Ты ужасно застенчивый. И комплименты воспринимаешь с огромным трудом, я это уже заметил.       – Ты и не делал мне комплиментов.       Юра замолчал, а Эрнест рассмеялся, но тут же осëкся, поймав изумлëнный взгляд широко распахнутых глаз. Он хотел уже прикрыть рот ладонью, как вдруг услышал:       – Не прячь своей улыбки, – Юра сел напротив. – Да, признаюсь, комплименты – моя слабая сторона.       – Всë в порядке. Ты прав в какой-то степени. А если быть точным, во всëм.       Юра задумчиво прикусил нижнюю губу. Эрнест ни чуть не сомневался в том, что собеседник верил ему: он давно отточил мастерство лжи и свободно излагал выдуманные факты о своей жизни. Но этот пристальный взгляд напротив изводил его.       – Ты мне предлагал мой портрет. А сам себя не писал?       – Нет.       – Сделай одолжение: если хочешь подарить мне портрет, то подари свой. У тебя необычное лицо, даже для выходца из Азербайджана. Хотелось бы сохранить его, раз фотографию сделать я не имею возможности.       Эрнест опешил от такой просьбы. Он сидел молча, не в силах выдавить и слова. Тем временем Юра навис над ним и сказал:       – Вот видишь – стесняешься. Ты не знаешь себя, не осознаëшь себя, а ведь ты уникален. Я бы сказал, единственный в своëм роде.       – А ты много азербайджанцев видел, чтобы судить?       – Я вижу тебя. И мне этого вполне достаточно.