Исповедь вампира

      – Ни разу не слышал об этом Ульянове, – проговорил Андрей и сделал небольшой глоток холодного пива.       – Это было в дореволюционной России, – ответил Эрнест. – Ульянов не разделил взгляды большевиков, отчего те потом уничтожили его наследие.       – Склочная натура, – хмыкнул Миша и скрестил на груди руки.       Эрнест помолчал, а затем улыбнулся одним уголком рта и произнëс пугающе низким голосом:       – Я бы сказал, безрассудная.

***

      «Безрассудство».       То был стиль жизни Эрнеста последний месяц. Одно только безрассудство движило им ночами, когда он в обличии летучей мыши порхал на другой конец Петрограда, стучался в одно окно, откуда всегда струился тусклый жëлтый свет, и оставался там. Бывало, на час, бывало, чуть ли не до рассвета. В те разы, когда он опаздывал и солнце наступало ему на пятки, то жутко сердился на себя. Но гнев накатывал короткими вспышками, а дальнейшая истома разгоралась насыщенно и ярко.       Эрнест полюбил Петроград. Полюбил новый век: такой дикий, отчаянный и глумливый. Полюбил пуще прежнего поэзию. Впервые та отзывалась в мëртвом сердце пожаром, а не скользким, вкрадчивым теплом. Ныне ночи были горячее, а стихи страстнее и пронзительнее. Эрнест понимал, что полюбил, и понимание того заставляло его чувствовать себя живым. Полюбил впервые и так восторженно, и так дерзко. Тому была лишь одна причина: Эрнест впервые полюбил человека.       Теперь же, порхая у окон в квартиру Юры, он чувствовал, как это жуткое осознание пробивало его тело электрическим током.       «Любовь?»       Увидев Эрнеста, Юра заулыбался и открыл окно. Тот влетел в помещение и как только обратился в человека, оказался в тесных объятиях. В душном воздухе витали терпкие ароматы табака и алкоголя. Юра, ни секунды не медля, примкнул к Эрнесту в поцелуе, зарываясь обеими руками в густые чëрные волны волос. Тот только успел ахнуть, а дальше доверчиво вжался в чужую грудь.       Юра стал первым, кто не испугался его клыков. С ним Эрнест начал улыбаться беззастенчиво и смело. Юрий был первым, кто увидел его истинное обличие и пригрел, как греют обездоленных путников сердобольные люди.       – Я думал, ты не прилетишь сегодня, – сказал Юра, сладко придыхая.       На столе возле окна были разбросаны исписанные тетрадные листы, в углу стояла наполовину опустевшая бутылка водки.       Юрины руки торопливо спустились к пуговицам на рубашке Эрнеста. Тем временем губами он не переставал ласкать его холодную кожу. Целовал шею, ключицы и грудь. И делал это до того настойчиво и жадно, что Эрнест не удержался и повалился на кровать. Под напором Юриной страсти он немного нервно усмехался и чуть останавливал Юру, мягко выставляя перед собой руки, но тот без остановки целовал каждый попадающийся кусочек обнажëнной кожи. По итогу Эрнесту не оставалось ничего, кроме как сдаться. Оказавшись раздетым, он помог раздеться и Юре, а следом лëг на спину, расставив в разные стороны ноги.       Странная тяжесть давила грузом на мëртвую грудь. Тяжесть не то чтобы физическая, нет: Юрино тело, вопреки его страстной мощи, ничуть не давило. Это была тяжесть чужой души: спесивой, странной, надрывной, но до того очаровательной, что Эрнест млел.       Юра всегда будто был в атаке или готовился к ней. И атаковал он со всей силы, не жалея ни себя, ни жертву. Жертву тем более, заставляя Эрнеста извиваться под натиском пальцев, уверенно двигающихся внутри него. Видя блаженное лицо напротив себя, окутанное поволокой бессмертной тайны и вуалью чëрных прядей, Юра намеревался взорвать это спокойствие: заставить содрогнуться дыхание и вырвать из уст желанное признание. Только вместо него послышалось сдавленное:       – Не медли.       Этих двух слов и хриплого голоса хватило, чтобы покачнуть самообладание Юры, и он, хватая Эрнеста с яростью за щëки, рванул к нему с поцелуем, а затем плавно двинул тазом. Раздался приглушëнный стон. Эрнест весь выгнулся и нервно дëрнул ногами. Внезапный толчок отозвался грубым треском пружин внутри матраса. Затем ещë один, и каждый такой ужасно резал слух, играя с и без того истерзанным терпением.       Никто не мог больше сдерживаться.       Ни Юра, чьи руки то беспорядочно били Эрнеста по бëдрам, то сжимали его горло. Тот вздрагивал и мычал, и когда готов был закричать, вжимался губами в полураспахнутые губы напротив. Долгота ласк сводила его с ума: никогда его надменные уста не жаждали любви больше, чем в эту ночь. Казалось, что века во тьме прошли не даром: наконец и его жизнь озарилась светом. Светом жарким, долгим, вечным, сильным. Этот свет пробудил его от сна и заставил раскрыть глаза. Открыть миру эту пленящую зелень и одарить еë холодным блеском глаза напротив: пытливые и дикие.       Глаза, что мгновенно зажмурились от внезапной боли: в порыве Эрнест укусил Юрину нижнюю губу, но в момент накатившей истомы виновато отпрянул и хотел было начать извиняться, но услышал:       – Это было восхитительно.       – Что именно?       – Боль. Эта боль от поцелуя, – Юра весь полыхал от неожиданного порыва вдохновения. Взгляд его был задумчив, но в нëм горел неукротимый огонь. – Какая же восхитительная боль... Я обязательно напишу об этом стих.       Стих и вправду был написан и назывался «Восхитительная боль». Знал бы Эрнест о последующей судьбе стихов малоизвестного поэта Ульянова – трепетно хранил бы каждый. Впрочем, он помнил их наизусть и вечерами частенько зачитывал. Он помнил миг, когда его бесконечная жизнь озарилась светом.       Помнил миг восхитительной боли.