Almost dead

Материальное благополучие, удачный брак, довольство.

Одри ловкими движениями ножа и пальцев срезает с трупов кошели и драгоценности, распихивая ценности по карманам и слабо морща нос при переходе от трупа к трупу, под комментарии Парацельс об осторожности при взаимодействиях с телами. Никто из их группы не осуждает — мёртвым это не пригодится, а живым ещё понадобится. Купить травы и мази в дорогу, запастись едой и отремонтировать дилижанс, заметно стучащий левым задним колесом на очередной колдобине разбитых дорог. Да и лошадям нужен фураж — бедные животные терпеливо и устало работают, несмотря на полное опасностей окружение, которому подобное пригодится как ужин. Вместе с группой из четырёх человек, на десерт. От последней мысли его пробивает на слабый смешок. Шкатулка, набитая бисквитным печеньем. — Сарменти? — Сир? — обращение, созданное, чтобы вызвать реакцию, ожидаемое отвращение не вызвало, но застряло, прицепилось и использовалось как укол, едва ощутимый проеденной лепрой плотью. — Нуждаетесь в своём верном шуте? — Сарменти в игривой, кривой пародии опускается в реверансе, звеня бубенцами и едва слышно шипя — один из кадавров оставил на его боку крупный синяк, ноющий от каждого движения. Искаженное от боли лицо за маской бывший король не видит, но чувствует. — Всего лишь хотел справиться о твоём самочувствии. — У-у, — едкий ответ кислит на кончике языка под тихий звон, почти как предупреждение ядовитой змеи. — Тело полно сил и готово к любым испытаниям, дух мой крепок, — шут щурится, — рассудок давно уже утерян, а вера не нашла дорогу в сердце много лет назад. Достойный ответ для Вашего величества? Балдуин кивает. За золотой маской Сарменти не способен разглядеть ни проблеска недовольства, разочарования или отвращения, лишь заволоченные бледной синевой почти слепые глаза смотрят на него с каким-то тошнотворным пониманием, от которого шут едва удерживает руку от хватки на рукояти кинжала, желая вонзить острую сталь в замотанное бинтами горло, пустить кровь и слушать мучительные хрипы издыхающего короля. Глотать чужой ужас и смеяться, смеяться, смеяться, пачкая руки и шутовской наряд в крови, под режущую уши какофонию знакомой мелодии, шепчущей то, что он хочет услышать и собирается сделать. Он достаёт лютню, перебирая струны в ожидании музыки, но пальцы выбирают несобранные звуки, отдающие изъедающей кожу кислотой. Шут помнит Её на самых задворках разума, слабую, но знакомую, и всё же такую далёкую. Ту, что дала ему то, что он хотел — деньги и славу. Золото, за которое пришлось отплатить кровью и плотью. Криками, мольбами, слезами, болью— Тяжелая ладонь осторожно касается его плеча, и Сарменти отшатывается, едва не заваливаясь назад, и его секундный страх превращается в злобу. Ещё не ярость, но почти на грани. И прежде, чем шут открывает рот, его перебивают. — Прошу прощения, мне показалось, что тебе стало плохо, — в голосе прокаженного звучит обеспокоенность, от которой Сарменти хмурится и качает головой, перебивая мысли головы знакомым звуком. Может, ему было плохо. Может, ему никогда не было хорошо. В этом нет ни смысла, ни разницы. И от этого шута вновь пробивает на смех. Нервный, с тихой икотой и почти до слёз, как обычно бывает в его самые худшие дни. В лучшие дни он даже не думает об убийствах. Почти. Зато вспоминает о них с излишком, стирая воображаемую кровь с серпа, пробуя его остроту пальцами — ничего страшного, у него есть ещё девять шансов. — Может быть. Доживём до таверны — посмотрим.