Almost dead

Мастерство, дипломатия, умелое обращение; болезнь, страдание, утрата, несчастье, самоуверенность, сила воли.

Временами болезнь душила его сильнее обычного. Разъедала остатки его бренного тела, занимая собой все мышцы, кости и мысли, вынуждая испытывать ничего, кроме сожаления. Горького, как настойки, которые ему давали лекари, когда лепра приковала его к кровати, виня за его излишнюю сердечность к простому люду. Королям не пристало шататься вокруг чумных районов; королям не пристало помогать несчастным; королям не пристало испытывать сочувствие. Так ему твердили чиновники, кружащие вокруг него воронами в попытке сломить своей властью, мудростью и авторитетом. У них не было ни мысли о том, чтобы позаботиться о других. Их волновали лишь собственные животы и карманы, а их любимым занятием был пир во время чумы, полный вин, удовольствия плоти и смех над несчастными. Этого Балдуин выдержать попросту не мог. Терпение, увы, никогда не было и не стало его благодетелью. Матушка ещё во времена его беззаботного детства твердила, что помощь нуждающемуся — это то, что отличает их от жестоких чудовищ. Сострадание и сочувствие это блага, которые даровал им Свет и которые они должны испытывать к народу, который верит в них. Народу, которые верили, что их принц станет лучшей версией своего отца — тяжелого в характере короля, который, всё же, был справедлив и жил по законам Света. Сына он учил тому же, доверив его священникам церкви и вынудив выучить все молитвы, в ожидании того, как Балдуин продолжит чтить церковь так же, как она уважала его. Церковь принц уважал и ценил её вклад в уход за убогими, но предпочтения всё же отдавал матери, проводя с ней всё своё свободное от уроков и тренировок время. Королева верила в хорошее в людях и учила своего сына видеть то же, что и она. Свет, доброту и нежность, которые были слабыми и хрупкими вещами в человеческих жизнях, часто скрываясь за тьмой, злобой и жестокостью, которые их сопровождали. И как бы больно это ни звучало, но от них нельзя было скрыться или бороться с ними. Без тьмы свет не имел сил, доброта теряла смысл без злобы, а нежность трескалась, как маленькие крылышки бабочек из королевского сада, без жестокости. Весы переставали работать, когда не было груза на второй чаше. Горько, неприятно, и маленький принц ещё не понимал, что осознание придёт позже. Что оно придёт тогда, когда в его теле, как плата за проявленную доброту, поселится болезнь, что его смирение сменится праведным гневом ровно на одну ночь, и что, оказывается, убийство может стать высшей мерой заботы о доверившихся. Он сделал то, что смог и что должен был, а после смирился со страданиями и медленно пожирающей его болезнью, отнявшей у него почти всё, в особенности зрение, оставив едва различимую муть перед глазами и режущие память воспоминания о чём-то старом. Голос матери, строгий взгляд отца, страх в глазах советников и ощущение крови, впитывающейся в бинты — чужой, не его. И всё же, тем самым почти была сила — сила его духа и воли, позволяющая ему двигаться, видеть и карать мечом — проржавевшим, сломанным и тупым, но всё ещё лезвием Палача — врагов, предателей и чудовищ. В окружении таких же сломленных однажды, но вставших с колен он проводил время, возвращая людям веру в Свет, пряча за тенью маски своё изъеденное ранами лицо почти-трупа, и за бинтами — тело, уже не столь могучее, но всё ещё сохранившее в себе силы, чтобы держать меч. И только в темноте он мог позволить себе освободиться от брони, выпустить собственный мрак и позаботиться о себе, совсем редко и осторожно прислушиваясь к шуму жизни за стенами под тихую мелодию лютни. Ибо матушка была права, без тьмы свет не имел сил.