Almost dead

Утрата, кража, лишения, заброшенность. Надежда и яркие перспективы.

Сарменти трясёт. Мир скручивается в спираль, тянет воем где-то за сердцем, и он попросту не может сделать ничего, чтобы мелодия не скрежетала за глазами, перескакивая в нотах и фальшивя в полутонах, заставляя его внутренности кипеть в агонии и жажде расправы. Финал с хрустом пробивает грудь виновника всех бед, переламывает кости и разбивается чёрной кровью, чьи капли застревают в воздухе крошечными шариками, и шута ведёт вперёд в желании упасть на колени, прямо в дрожащую под ними бездну, пузырящуюся и бесцветную, так похожую на его душу. Зло растворяется в воздухе с отчаянной тягой выжить, расслаивается туманом и его железный венец переламывается пополам, бессмысленный и уничтоженный. Омерзение замирает и уходит вслед за хозяином, будто послушная псина, плешивая в своей мерзости и беззубая в своей воле. Тьма отступает, малодушие, с визгом, отпускает. Свет, осторожный и трусливый, поднимается над Горой, пробиваясь в зиккурат нежными лучиками сквозь дырявую крышу, чьи куски без поддержки космической силы с грохотом валятся на землю. Платформу, на которой они стоят, остатки сил опускают в относительной аккуратности. Остановленное время продолжает свой ход, опороченный космос уходит восвояси, возвращаясь к вековому бездумному надсмотру за миром людей. Сарменти разваливается на части, как его разбитая маска. Его надежда, слабая и ничтожная, как и его вера, лопается стекляшками, когда Она остаётся рядом. Омерзение, тьма, космос — всё уходит, но тёмная мелодия никуда не девается, продолжая скулить в его ушах с тщеславной гордостью. Надрывное сыграй, убей, смейся звенит в пропущенных частях нотного листа, царапается в груди горькой обидой и давит за глазами влажным и горячим, отдающим медным привкусом на корне языка и вызывая тошноту. Мир со скрипом возвращается в норму, Сарменти остаётся в полном раздрае. — Мы... Победили? — Парацельс удивлённо оглядывается, смотрит на небо, впервые за столь долгий срок блестящее голубым и белым. — Мы победили. Шут тянется к лютне, прижимает её к груди и дёргает струны в кусках порядка, который он помнит. Пальцев не хватает, нужных нот нет, но остатки тени собираются при всём, что он имеет, послушно закручиваются и ждут его чёткой команды, распадаясь атласными клочками, когда он перехватывает лютню за гриф, ударяя ей по камню. Хаотичный звон сломанного инструмента останавливает и гул в ушах, удивлённый и покоробленный. Звуки пропадают, оставляя ему тихое, икающее хихиканье, которое он не сразу признаёт за своё. Истерика, малодушная в своей причине, утаскивает его в омут собственной темноты. Железный венец сломан — пять жертв, приведших к тысячам, оказалось недостаточно. Его сотня подошла бы идеально в своей грешности и преступной любознательности. — Сарменти, — шут оглядывается, старательно игнорируя стучащее убей, убей, убей, убей, убей в ритме сердца, бешеном и неровном. — Мы справились. Всё хорошо. — Ха-ха-ха, — ничего не хорошо. Никогда не было и никогда не будет. Омерзение оказалось не причиной, оно было следствием, как его безумие, на которое он был обречён с самого конца, ещё когда его бабушка дала ему, невинному мальчонке, три карты на вытягивание. Шут, перевёрнутая Смерть, Повешенный — самое худшее в самом возможном, на которое он оказался не способен, ха! Балдуин опускается на колено и протягивает ему руку. Шут пялится на забинтованную ладонь с парой кровавых пятен, а потом понимает одну важную вещь. Очень важную. Они выжили. Они оба выжили. И эта радостная новость заставляет его прыгнуть вперёд и повиснуть на шее Балдуина. Они все выжили, они победили Железный венец, они восстановили мир и теперь... Они могут делать, что хотят. Идти куда угодно, зная, что Омерзение остановлено и теперь людям не угрожает мощь космических отродий, что смерть, голод и страх пусть и не исчезли, но ослабли до привычной нормы. Все дороги теперь открыты, осталось добить остатки космической мерзости и Сарменти не знает, что дальше. Не думал до этого, ведь ожидал, что умрёт. Что битва против Бога окажется летальной и он закончит где-то в яме с дырой вместо кишок, медленно и со вкусом подыхая. Но вот он — жив, относительно цел и запутался. Счастливый конец? Для него? Звучит как жестокая и несмешная шутка. — Теперь мы можем поехать искать твою семью, — напоминает Балдуин, и это пробивает дрожью в дыхании. Они ведь обсуждали это, пусть шут и не считал это чем-то серьёзным. Бессмысленные разговоры и мысли вслух, с шатким умыслом в своей основе. — Я люблю тебя, — говорит Сарменти понятные слова. Маленький заговор, бездумный и беспощадный, который он раскрывает. — Что? — в голосе неверие, удивление, короткая вспышка радости, вызывающая улыбку, едва скрытую маской. — Ты спрашивал, что значат те слова. Мэ тут камам. Я люблю тебя, — он отстёгивает застёжки, позволяет личине упасть и заработать очередную глубокую трещину, и чуть сдвигается, чтобы потянуться к чужим губам. — Счастливый конец для клоуна, ждём свадьбу, — достаточно громко произносит флагеллянт, на что его тыкают локтем под рёбра. Сарменти и Балдуин, увлечённые поцелуем, не обращают внимания. — Что? — Завидуй молча, — предлагает чумница и, чуть подождав, добавляет: — Если что, чур я подружка невесты. Или всё же жениха? Шут хихикает. Ну уж нет. Никакой свадьбы. Мелодия, удовлетворённая и жестокая, звенит в подобии церковных колоколов с издевательской точностью.