Almost dead

Стабильность, власть, покровительство; выдающаяся личность; поддержка, благоразумие, убежденность.

Шут выдыхает, тянется под одеялом, шевеля ногами, и устраивается поудобнее, утыкаясь носом в пропахшие мазью бинты на медленно вздымающейся груди Балдуина. Под одеялом в мягкой постели при хорошей компании спится лучше, чем в его одинокой, продрогшей каморке, которая пугает его до слабой дрожи в костях. Слишком темно даже при свечах, свист ветра за окном напоминает шепот, который давит изнутри, пародируя звуки в слова, несущие слишком много и слишком мало смысла. В комнате прокаженного... тихо. По-уютному тихо, по-аскетически просто и Сарменти нравится. Балдуин делает глубокий вдох вне ритма, медленно открывает глаза, отмаргиваясь от мутно-белёсой пелены и опускает взгляд на лежащего шута, мягко улыбаясь. Сарменти фыркает. — Доброе утро? — Доброе утро, — отвечает прокаженный. — Как ты себя чувствуешь? — М-м... — неопределенно тянет шут, не желая прислушиваться. Ему достаточно прикрыть веки, чтобы услышать звон гниющей стали и бульканье нот вне стана. Если есть Она, есть и он в состоянии сделать какую-нибудь опасную для чьей-то жизни дурость. — Неплохо, — Сарменти зевает, чуть щёлкнув зубами. Последняя неделя выдалась не самой ужасной, но могло быть и лучше — им вновь пришлось разрубать цепи на сознании мироздания, прежде, чем они начали бы влиять на мир снова. И за это время они с Дамиеном успели разругаться в кровь, напиться в таверне и помириться, а затем Сарменти едва не истёк кровью во время битвы на проклятых баррикадах. Кинжал и серп едва могли нанести вред окованному в железо дереву, а от каждого последующего финала его начинало ощутимо подташнивать и в глазах начинало темнеть, когда мелодия приближалась к нему слишком близко, слишком больно, разрежь, выкорчевай, разорви, уничтожь, убей, до звона в ушах и гула в крови, текущей из рваной раны на боку, оставленной мечом. Но это прошло. Они выжили и победили. Осталось дожить до победного, и тогда он... Шальная мысль приходит ему в голову, оседает где-то на уровне сердца, и он вытягивается на руках. Волосы неудобно лезут в лицо, но ему плевать. — Мэ тут камам. Балдуин на это аккуратно обнимает его за талию, стараясь не задеть наложенную повязку, а затем приподнимается, коротко целуя Сарменти. — Надеюсь, однажды ты сможешь сказать мне, что эта фраза значит, — может быть, если всё пройдёт удачно и они оба выживут. Сарменти не оптимист, он знает, что шансы подобного крайне малы, но слабый свет надежды теплится у него в груди, как маленький огонёк свечи. — Я люблю тебя. Шут сдвигается, нависает сверху, сгорбившись и целуя вновь. Мягко и нежно, ощутимо размеренно, пробуя произнесённые слова языком, отчего сосущее ощущение под ложечкой растёт по телу горячей дрожью, разбавляемой прикосновением тёплых ладоней, любовно поддерживающих едва с губ срывается слабое шипение от боли в швах. Одних поцелуев ему недостаточно, эгоист внутри — забитый и передушенный, но всё ещё живой, — просит больше и ощутимо колет в самом низу живота. Как бы сильно Сарменти не притворялся безумной машиной для убийств, но его человеческий организм требует удовлетворение своих потребностей. И сейчас, когда объект его вожделения так близко, руки ему не помогут. Ему уже ничего не поможет. Секс всё ещё остаётся для них вещью неловкой и непривычной. Сарменти не требует много, лишь немного внимания, пара ласковых слов — никакого шепота, пугающего и напрягающего — и ему вполне хватает пальцев. Балдуин... не требует ничего. Тело чувствует прикосновения, местами целая кожа отзывается теплом на жесты, но остальное измученный лепрой организм забыл и даже не пытался вспомнить. Никакого возбуждения, никакой похоти, никакого желания получить удовольствие — духовное удовлетворение не считается, — и шута это совсем немного... разочаровывало. Бесило, выводило из себя и давило на его чувство собственного достоинства. Не их отношения, нет. Балдуин был самым нежным и понимающим человеком в его жизни, а отношения с ним были верхом радости. Но сомнения в голове, беспочвенные и беспощадные, шептали в самые уязвимые моменты, что Балдуину Сарменти не нужен. Ни как человек, ни как друг, ни как партнёр, ни как любовник. Он король, заслуживающий королев и герцогинь, а не тщедушного уличного клоуна, не способного дать ему ни-че-го. Прокаженный выкорчевывал семена выдуманной лжи, но те каждый раз возвращались. В такие моменты Сарменти скучал, что Она приходит лишь когда сама захочет, но никогда не по его зову. Обломки себя мелодия давала с радостью, но полностью, во всей своей гротескной массивности массовой резни, она не появлялась. К сожалению и к радости. Сомнения бы ушли, конечно, но сломанные кости, бульканье крови и пятна вина на некогда белом ковре, выблеванные внутренности и смех, смех, почти дисгармоничная истерия были бы хуже. И опаснее, даже несмотря на нехватку пальцев. Дыхание сбивается, поцелуи глотают воздух из его лёгких, и это по-хорошему плохо бьёт его внутренности, заставляя их сжиматься в неровном порыве, пульсирующем всё ниже и ниже. Горячие большие ладони гладят по спине, обхватывают шею пальцами — мягко, без желания свернуть кости — и чешут под линией роста волос, вырывая из горла издушенный звук, похожий на урчание кошки. Старой, выкурившей не одну сигару и с перебитым до дыр горлом, но всё же кошки. — Позволишь ли ты мне, — Сарменти хрипит «да», не дослушивая, — попробовать кое-что? Секунда паники — он сделает больно, сломает, раздавит, будет смеяться над мольбами и хохотать над криками и скрипом сломанных костей, пусть он-! — вспыхивает и исчезает, когда ладони сползают на бёдра, чуть сжимают мышцы и подтаскивают ближе к груди, вынуждая выпрямиться в непонимании и раскрыть рёбрами лёгкие, делая неровные, нервные глотки тёплого от света свечей воздуха. Балдуин смотрит и засматривается, и дискомфорт мешается с лестью в ненормальных пропорциях — Сарменти знает, что он некрасив. Тряпки шута скрывают бледные шрамы, засевшую в костях бедность и костяк на голодухе. Без них — без кинжала, серпа и маски — он чувствует себя уязвимым, жалким и беспомощным. В спальном он выглядит... кем-то, кем он не является. Балдуин в спальном выглядит как король. Измученный жизнью и болезнью, но всё ещё величественный и великий. Шрамы — доказательное украшение его побед, а не остатки чужих желаний, засевших на коже. Даже лепра не способна отнять того, что пришло к нему с первым вдохом: не только корону, но и того, кем он является. — Ты невероятно прекрасен, — комок яда вгрызается шипами в горло, и шут едва проглатывает его, выдыхая хриплый смешок, которым он давится, ощущая, как пальцы, шершавые и сухие без бинтов, ползут под завязки штанов, останавливаясь на неаккуратном узелке в вопросе о разрешении. Сарменти разрешает одним кивком, опуская взгляд и наблюдая, как медленно его штаны перестают быть барьером для касаний. Осторожных, аккуратных и долгих, приносящих дрожь в голос каждый раз, когда Балдуин проводит подушечкой большого пальца по истекающей естественной смазкой головке, чуть нажимая на неё. Поза неудобная, вес шута давит на чужую грудь, и сам он сгибается в полууходящей позе, оперившись одной рукой на кровать, сжав белые простыни в кулаке, а второй закрыв себе рот, прикусив край ладони едва не до солёного привкуса. Стены усадьбы настолько старые, что при нужной тишине можно услышать любой особо громкий скрип, и Сарменти не хочет кормить Одри новыми вполне подтверждёнными слухами. Она и Джуния уже знают — подозревают в крайней степени, — чем они занимаются друг с другом наедине, и наверняка фантазируют себе самые пошлые вещи к которым способен прийти женский разум. Шутовской разум тоже придумывает себе самые пошлые вещи, от которых ему приходится сильнее сжать зубы на плоти ладони. Прокаженный гладит его, сжимает у основания до тихого беззвучного скулежа, и затем поднимает глаза. В синей мути Сарменти видит себя: покрасневшего, растрёпанного и слишком человечного, отчего приходится отвести взгляд, смущённо и сконфуженно. — Могу я— — Делай, что хочешь, — невысказанное «пожалуйста» звучит мольбой, которая провоцирует слабую улыбку. А затем Балдуин сдвигает шута ещё ближе и берёт член в рот. У Сарменти перехватывает дыхание от горячего и влажного ощущения, вырывающего из горла жалкий стон. Каждое движение головы рвёт его горло звуками, прикосновение губ заставляет шептать бессмыслицу и язык — Свет, Свет, Свет — лишает его почти всех мыслей, кроме единственной, отдающей пульсом в голову и головку: кончить. От неловкого, постоянно утыкающегося в зубы и прерывающегося холодом вдоха, но всё равно старательного минета. Внутренности скручивает и давит от позы — хуже было бы, если бы Балдуин стоял на коленях, — тёплые ладони гладят подрагивающие от напряжения бёдра, удерживающие Сарменти от неосторожного движения тазом, чтобы ощутить чуть больше, чуть глубже, чуть уже, и шут стонет в голос. Жалобно и скрипуче, будто он успел сорвать голос, но ему плевать. Балдуину, методично двигающемуся с осторожностью и внимательностью — не плевать. Совсем, абсолютно, до невозможного не плевать. — Пожалуйста, — просит Сарменти без какого-либо смысла в просьбе. Весь он в этот момент не имеет смысла для самого себя, даже дыхание, быстрое и рваное, скулящее на выдохе, перестаёт иметь значение, когда в пару рваных движений его доводят до пика — белой вспышки перед глазами, удалённого скрежета шестерней на грани сознания и ощутимого пропуска удара в груди. Время останавливается, тьма разливается под веками звёздным небом, зовущим и тянущим, а затем выплёвывает его обратно в реальный мир, горячий и усталый. Его укладывают на постель, сморят чуть обеспокоенно, и ему хватает сил только на то, чтобы стряхнуть мешающие пряди с лица и попытаться собрать себя по кусочкам. Пара частей орнамента заметно выпадают, часть не встаёт на место без усилий, но в целом шут вспоминает, кто он, где он, как и почему он попал туда, где он находится. И эти мысли отдают притоком крови к щекам в бессмысленном смущении. Уставшее сознание требует сон. Уставшее тело требует горячую ванну. Уставшая мелодия свистит успокаивающими четырьмя нотами. Сарменти чувствует покой. — Ты в порядке? — Балдуин оказывается рядом. Все следы стёрты небольшим количеством бинтов из тумбочки у кровати, но Сарменти всё равно пялится на чужой рот с удивлением, стыдом и вожделением. И совсем немного засматривается. — Это самый ужасный вопрос, который можно задать после секса, — голос хриплый и пытается зажевать буквы, но шут перебарывает это. Маску весёлого клоуна на лицо натянуть не получается, оставляя его с Балдуином наедине в виде Сарменти, просто Сарменти без нужной весёлости. Прокаженному это не нужно. И ему становится от этого спокойнее. — В следующий раз говори, что задумал, прежде, чем я соглашусь. Я чуть не умер, — а может умер и возродился. Снова. — Мне понравилось. — Приятно знать, — прокаженный наклоняется, проводит пальцами линию вдоль челюсти и останавливает движение на подбородке, чтобы замереть, как статуя, в ожидании разрешения. Это должно быть мерзко, целовать человека, который брал в член ртом и в рот которого попала сперма. Благо Сарменти не брезгливый в этом плане.