Кто ты для меня?

1.1

Майю разыгрывает маленькое представление для Мамору и Миры, надев на руки кукол-перчатки. Они втроём сидят на полу, на том самом ковре, который стелил не Двуликий. Он вообще не имеет отношения к этому балагану и самодурству – просто следит за Майю. И ни за кем больше. Его волнует только она. Сукуна поднимается с дивана, но совершенно точно не для того, чтобы осмотреть дом. Он неторопливо, с некой привычной ленностью бредёт на кухню, едва поднимая босые ноги. Ему то́шно, когда приходится обувать человеческую обувь – какого чёрта её вообще нужно носить? Ему никогда не бывает холодно, не бывает больно – ему не нужна блядская обувь. Он привык чувствовать поверхность, по которой ступает, привык ощущать всю проклятую энергию, из которой соткан мир. В обуви тоже ощущает, но она… раздражает. Двуликий медленно обходит кухню, скользя взглядом по мебели и поверхностям. Зачем людям столько всего? Только захламляют пространство. Можно оставить лишь самое необходимое, но нет, эти глупые людишки напихивают в свои дома кучу всякого хлама под названием «мебель». Часами выбирают её в своих магазинах, потом суетятся, стараясь доставить домой без повреждений, а затем долго размышляют, куда это поставить. Несколько раз переставляют с места на место, ругаются между собой… Сукуна тяжело вздыхает, выходя из кухни в коридор, ведущий одновременно к лестнице на второй этаж и к входной двери. Идиоты. Король Проклятий медленно, но совершенно не внимательно, осматривает пространство. И вовсе не задерживается взглядом на своём отражении в зеркале. Розовый цвет, что поначалу был на волосах, из-за того, что пробудился впервые в том мальчишке, сейчас почти совсем сошёл. Теперь они стали такими, какими были всегда – слегка всклоченными, гораздо гуще, и тёмно-русыми. Лишь кое-где в копне виднеются слабые отблески розового. Но Сукуна совсем не видит усилившегося внешнего сходства с девкой. Его нет. Глухо и недовольно зарычав, Двуликий отворачивается от зеркала и цепляется взглядом за густую дымку в одном из углов. И хмуро сводит брови. Что эти прилипала делают здесь? Подобные Проклятия даже назвать таковыми нельзя – самое низшее звено в их иерархии, если не сказать – за иерархией. Они не имеют обличия, не имеют чёткой формы и каких-то сил. Они просто собираются там, где есть кто-то из настоящих про́клятых – ‘нукир* просто следуют за такими, как он, подпитываясь силой. Они – словно отпечатки ног на песке, показывают, где есть или было Проклятие. И конкретно в этом ‘нукир Сукуна ощущает проклятую энергию девки – значит, он здесь давно. Раздражённо фыркнув, Двуликий отворачивается, направляясь к лестнице. ‘Нукир вовсе не сгорает дотла за его спиной. Двуликий поднимается по лестнице, всё так же скользя скучающим взглядом по дому и его обстановке. Он вовсе не смотрит по углам и на стыки потолка и пола со стенами. Он ничего не ищет. Он ничего не сжигает. Он не злится, ему всё равно. Когда Двуликий закрывает дверь, выходя из детской, его внезапно настигает боль. Внезапная, давящая, лишающая возможности вдохнуть. Но болит не это тело. Болит где-то там, вдали – болят остатки его души. Сукуна хлопает дверью чуть громче, чем собирался, едва не ломая ручку в своей ладони. Чёртова девка. Он велел ей не соваться на ебучие острова, и что? Конечно же, сунулась. Своевольная маленькая сучка. Упрямая паршивка. Никогда не умела подчиняться, когда это требовалось. Впервые ослушалась, когда он подчинил себе Хоска́гон, и едва выжила. Он помнит её маленькое человеческое тело, что было изувечено и облито её собственной кровью. Тех минут, что потребовались ему, чтобы добраться до Майю и девки, оказалось достаточно для Первого из Грехов. Он поломал её, словно куклу, но девка упрямо теснила его прочь от сестры и самого Короля. Эта хилая девчонка защищала их, но, несмотря на свои раны, не собиралась сдаваться и, тем более, умирать. Хотя была очень близка к этому. Двуликий перемещается наружу, сквозь распахнутое окно в конце коридора, по пути случайно задевая испепеляющим пламенем последнего ‘нукир. Оказавшись на крыше, Король Проклятий осматривается и останавливает взор на юго-западе. Она там. Он физически и очень чётко ощущает её присутствие там, на клочке земли среди океана. Он знает, где именно она находится – на стыке земли и воды. И она там уже довольно давно. Боль не проходит и не усиливается, но концентрируется, сжимается в одну плотную точку в девке. Воспоминания. Она что-то вспомнила. Сукуна часто слышал от неё раньше, что её воспоминания не просто всплывают где-то в голове – она видит их в реальном времени, может коснуться их. Наверняка так произошло и сейчас. Судя по ощущениям, она начинает понимать, о чём именно он не рассказывал ей. Вероятно даже слышала своё имя от него в своём видении. И если так – назад пути нет. Мисаки не остановится ни перед чем, пока не вспомнит всё. И тогда она перестанет доверять ему так, как доверяет сейчас. Это здорово осложнит поимку Иригиса. Двуликий зло скалится, снова глухо рыча. Демона выводит из себя то, что тянет его в ту сторону, что он почти готов пойти к ней. Этого не должно быть. Это ослабило его в прошлый раз, и едва не убило Майю. Он больше не хотел испытывать нечто подобное, но оно снова возвращалось, неотвратимо, неизбежно. И сколь всемогущим бы ни был Король Проклятий – он не мог препятствовать этому.

1.2

Солнце медленно тает в океане, скрываясь за горизонтом. При соприкосновении с водой, его лучи расходятся по её глади золотисто-оранжевой плёнкой, иногда прячась между небольшими волнами. Однако до берега золотая вуаль плавящейся звезды не доходит. Мои ноги омывает только лишь холодная синева океана. Я сижу как можно ближе к воде, согнув в коленях и расставив ноги, опираясь на колени предплечьями. Кисти безвольно свисают, словно у тряпичной куклы, и я их даже не чувствую. Вообще не могу ощутить ни одного участка своего тела, воспоминание-видение как будто выпило все мои силы. У каждого человека есть особое место, которое он называет домом. То место, где тебе спокойно и тихо, куда ты торопишься вернуться, где тебя поймут, поддержат и защитят. Это не обязательно должно быть конкретное место, даже вообще не обязательно, что место. Сейчас я видела, что тысячи лет назад у моей души тоже был дом. Самый настоящий, крепкий, надёжный… и совершенно немыслимый. Я понимала, знала, что Двуликий рассказал лишь необходимый минимум, ту информацию, без которой я не смогла бы обойтись в нынешних условиях. Он готов отвечать на мои вопросы, без утайки, без секретов, но только лишь на те, которые касаются поимки и уничтожения Иригиса. Рассказал про то, как я встретилась с ним, что происходило, как я себя вела. Рассказал о моём оружии и даже о браслетах, которые демонюка сотворил для меня – а ведь они созданы не столько для нападения, сколько для защиты. И, всё же, рассказал. В ту новогоднюю ночь, хоть и не хотел, но рассказал о том, что злился на себя, что не успел помочь мне, когда мы сражались бок о бок. Злился на себя, что я умерла. Не было ни одного сомнения, что это была его задетая гордость и ничего больше – кто-то посмел уничтожить то, что принадлежало ему, и он не смог ничего с этим поделать, но… «— Здравствуй, Тала». Тала – так он звал меня. Уверена, у меня было человеческое имя, как сейчас, и он мог так же придумать для меня кучу своих глупых и предназначенных обидеть прозвищ, но называл Тала. И его тон был таким, что с переводом не может возникнуть недопонимания. У этого слова есть лишь одно значение, и оно никак не вяжется с этим старым чокнутым ублюдком. Просто в голове не укладывается, как такое чудовище могло так называть меня, так относиться ко мне, ждать меня на этом самом чёртовом берегу. Он едва не убил меня в моей же Территории, швырял и рвал своими когтями, как дикий зверь. Да, я сама спровоцировала его на это, но он и без того собирался разобраться со мной, я лишь ускорила события. Ложусь спиной на мокрый песок, вытягивая руки над головой. По телу сразу пробегает дрожь: к вечеру ветер стал прохладнее, солнце почти совсем село, а вода стала остывать. Невидящим взглядом рассматриваю чистое небо – ни одного облака, даже самого маленького, – лишь тёмное покрывало ночи опускается на синеву. «Сукуна тихо смеётся и осторожно треплет меня по волосам». И всё же, он остановился тогда. До сих пор не объяснил даже Майю, не говоря уже обо мне, почему остановился, почему исцелил и почему уступил мне. Вряд ли он испугался гнева Сатору, да и младшая всё равно не сможет оставить его даже из-за моей смерти. Он – всё для неё, это даже описать вряд ли реально. Между ними слишком прочная связь, Майю пойдёт за ним, как я пойду за Сатору – без раздумий и куда угодно. Не сразу понимаю, что у меня надрывается телефон. Но осознав, не глядя, достаю его из кармана, провожу по экрану и прислоняю к уху. Набираю в грудь воздуха, чтобы сказать «алло», но слышу голос из динамика: — Маленькая, ты же знаешь, что лежать на мокром песке вечером чревато последствиями? Даже для тебя. Голос Сатору мягко окутывает меня теплом. Тору говорит тихо, немного взволнованно, но мгновенно вырывает меня из лап некого отчаяния, что я испытывала буквально мгновение назад. Тянет меня к свету, к себе. Я прикрываю глаза, накрывая их предплечьем, и широко улыбаюсь, заговаривая так же тихо, как и он. — Опять подсматриваешь, Годжо? — Я обещал присматривать за тобой. — Кому? — тихо усмехаюсь. — Самому себе, — просто отвечает он. Ну, конечно. Он ведь вбил себе в голову, что виновен во всех моих болячках, расстройствах, слезах и боли. Даже если её причинил её не он. Сглотнув, выдыхаю: — Я в порядке, мой Бог. Со мной всё хорошо. — Я знаю, — тут же отзывается он. — Просто захотел услышать тебя. «Я знаю, что тебе плохо, и очень хочу быть сейчас рядом» – вот как это переводится. Сложно представить, что мой повеса может быть настолько чутким, но он действительно такой – когда мы только познакомились, он уже был таким. Даже когда он был очень молод, и с моральными принципами была некая напряжёнка, учитывая его отношение к человечеству в целом, Сатору был аккуратен со мной. Чуткий, ласковый, нежный Тору,… способный в любое мгновение оторвать кому-нибудь голову. Буквально. Тихо вздыхаю. Может быть, я не так далеко ушла от сестры, которая прощает Сукуне любой всплеск жестокости? — Сам великий Годжо Сатору нуждается в моём голосе? — легко поддразниваю его. Затем убираю предплечье от лица и в несколько подходов поднимаюсь на ноги, отряхиваясь от песка. Слышу его дыхание и могу с уверенностью сказать, что он очень хочет поговорить со мной, потому что видит, в каком я состоянии, но сильно сомневается. И всё же заговаривает: — Маленькая… — Как дети, Тору? — перебиваю его самой важной для нас темой. Он тихо вздыхает, молчит пару мгновений, а затем отвечает: — Я уехал, РуМи сейчас с Майю. Нанами в городе, так что всё должно быть в порядке. Он хотел зайти, навестить своих крестников. Тихо смеюсь: — Кажется, намечается что-то интересное? Дело в том, что Нанамин очень нравится малышам. Как только наш друг приходит в гости, РуМи сразу забираются на его колени и сидят смирно, обнимая. Обычно шумные маленькие наследники семьи Годжо становятся домашними пушистыми зайчиками рядом с Кенто. И если Сатору только посмеивается с подобной метаморфозы, то моя младшая жу-у-утко ревнует малышей к Нанами – то и дело норовит забрать на руки, причём, обоих сразу. И ей абсолютно всё равно, что едва может удержать – Майю ещё меньше, чем я, а Мамору и Мира уже довольно сильно выросли к своим почти четырём годам. Слышу, как Сатору тихо посмеивается. — Вероятно, Королю Проклятий придётся несладко. Думаю, он такого ещё никогда не видел. Упоминание демонюки заставляет вздрогнуть и замолчать на пару мгновений, но Сатору тут же исправляется и задаёт вопрос: — Кстати, не расскажешь мне, почему Мегуми-чан такой спокойный? Тихо хохотнув, отвечаю: — А ты бы предпочёл, чтобы он рвал и метал? — Нет-нет, я рад, что он снова занудный, ворчливый дед, но побрякушка на его руке меня немного озадачила. Пожав плечами, поясняю: — Он сильно волновался, и я хотела хоть как-то вселить в него уверенность в моей безопасности. Поэтому создала браслет – он покажет, если мне нужна будет помощь. — То есть, просто красивая цацка? — Нет, он действительно работает. Пока приглушённо мерцает – я в порядке, но ярко засияет, когда мои силы будут на исходе. — Правда? — Да. Он уже взрослый, мы можем полагаться на него. — Помечу день в календаре¬ – ты признала сына взрослым. — Годжо, прекрати. И не называй его так. — Он сам себя так называет, помнишь? «Уют в доме и тепло, которым я был окружён с первой нашей встречи, – целиком и полностью твоя заслуга. И видеть, как ты подвергаешь себя опасности, чтобы в очередной раз защитить всех, – я просто не могу смотреть на это, оставаясь в стороне. Я тоже хочу защищать тебя, как ты всё это время оберегала меня». Улыбаюсь. — Да, помню. Горло стискивает тоска по ним. Мне очень хочется убаюкать перед сном малышей, хочется крепко обнять Фуши и успокаивающе погладить непокорные вихры брюнета, хочется прижаться к Тору, вдыхая полной грудью запах мяты. Мне физически необходимо увидеть их воочию, убедиться, что всё хорошо, что они целы и невредимы. Но нельзя. Я должна закончить то, что начала. Для этого потребуется вернуть воспоминания, и я сделаю это несмотря ни на что, потому что это гарантирует безопасность моей семьи. Я справлюсь с этим. Откашливаюсь и заговариваю: — Сатору, какое-то время я буду не на связи, как уже говорила. Появилась возможность подобраться ближе к решению нашей проблемы, и я собираюсь воспользоваться ей, хорошо? Беловолосый молчит какое-то время, а затем спрашивает: — Это как-то связано с тем знакомым деда? Поджимаю губы и кривлюсь, как от зубной боли. Вот глазастый мерзавец. — Ракирос, — тихо вздохнув поясняю. — Он, м-м-м, не совсем маг. — В каком смысле «не совсем маг»? — Ну,.. он живёт уже давно. Очень давно. И знает меня. Снова тишина, а затем осторожный вопрос низким и вкрадчивым голосом: — Так он – Проклятие? — Эм… — Миса! Покаянно вздохнув, осторожно объясняю, кто такой Ракирос и откуда он взялся. Однако вопреки ожиданиям гневных воплей, а то и вовсе тушки благоверного рядом со мной, не наблюдается. Зато он просит подождать минуту и ставит звонок на удержание. Проходит чуть больше, и я уже начинаю догадываться, в чём же дело, когда в трубке звучит голос Мегуми: — Миса, привет. Сатору сказал, что ты со мной поговорить хочешь. Вот белобрысая лохматая скотина. Даже дважды скотина – я так и не успеваю сказать ни слова, когда Сатору заявляет: — Да, Мегуми-чан, твоя чокнутая мама хочет рассказать тебе, что связалась с очередным Проклятием вековой давности. — Что? — непонимающе бормочет подросток. — Годжо! — гневно рявкаю я. Начинается, естественно, полный балаган – Мегуми сыпет вопросами, я ору на Годжо, а Годжо успевает подначивать Фуши и орать на меня. Моё терпение заканчивается весьма быстро, и я просто отключаюсь. Огромных усилий стоит не вышвырнуть телефон в океан, а постараться дозвониться до взвинченного подростка. Удаётся попытки с пятой, и едва услышав «Мисаки!», я начинаю тараторить, что всё в порядке, Ракирос для меня безобиден и наоборот – печётся о моём благополучии и безопасности. Мой повествовательно-восхваляющий монолог растягивается минут на пять. Возможно, растянулся бы ещё дольше, если бы воспитанник не попытался меня перебить. — Миса… Миса… Мисаки!.. Я замолкаю, тихо вздыхаю, морально готовясь к тому, что придётся собирать манатки и лететь, лично успокаивать Фуши, но он удивляет меня. Брюнет выдыхает и совершенно спокойно заговаривает: — У меня всё ещё есть твой браслет – я знаю, что всё в порядке, — он замолкает ненадолго, по-видимому, подбирая слова, а затем продолжает: — Хоть я и волнуюсь, но стараюсь верить в то, что ты знаешь, что делаешь. Поэтому важно, чтобы ты ответила лишь на один вопрос: ты уверена, что Ракирос на твоей стороне? Задумавшись на пару мгновений, отвечаю: — Как ни странно – уверена. Он ведёт себя не так, как другие Проклятия, которых я встречала, да и вообще проклятые слишком прямолинейны, — тут я вспоминаю о том, что увидела буквально минут двадцать назад, и добавляю: — Они могут молчать о чём-то, но врать не станут. Я верю ему. Почти вижу, как воспитанник медленно, неохотно, но согласно кивает: — Хорошо. Тогда я тоже верю, — затем Фуши тяжело и глубоко вздыхает. — И попробую угомонить Сатору, чтобы не донимал тебя. Но, если честно, с тех пор как ты уехала, он себе места не находит. Я его таким не видел вообще никогда – даже во время вашего мнимого развода. — Серьёзно? — удивлённо вскидываю бровь. — Может быть, в городе что-то происходит? С РуМи точно всё в порядке? — Младшие в полнейшем порядке – Майю с ними почти всё своё время проводит, мне остаётся их только утром разбудить и накормить. Да и учитель Кенто не теряет бдительности. В городе тоже всё тихо – по крайней мере, не более шумно, чем обычно. Закусываю губу, задумываясь. Что же не так? Почему мой Бог так взбеленился, что устраивает истерику почти на пустом месте и даже впутал сюда Фуши? Он ведь всегда трезво оценивает ситуацию и продумывает всё наперёд. Взять хотя бы ту ситуацию с Тюрьмой – он предполагал, что может произойти нечто подобное, поэтому встретился с Ютой и дал тому пару советов на крайний случай. Что же сейчас не так? Не может же он, в самом деле, ревновать меня к Иригису? Это ведь глупо. То есть, да, Тору ревновал меня к Нанамину, но это совсем другое – он больше привлекал больше моего внимания к себе, нежели действительно ревновал. — Кстати, Миса, — вдруг снова заговаривает Мегуми, вырывая меня из размышлений. Чёрт возьми, я совсем забыла, что он всё ещё на линии. — Что такое, Фуши? Он снова вздыхает. — Не знаю, как сказать, — голос воспитанника кажется задумчивым. — Меня беспокоит Двуликий. Зло фыркаю: — Передай этому престарелому пеньку, что я ему все руки поотрываю, если он не оставит тебя в покое! Что ему ещё надо? Ты, итак, уже создал для него… — Нет, не в этом смысле, — поспешно перебивает Мегуми. — Он… странный. Осекаюсь, непонимающе хмурюсь и переспрашиваю: — «Странный»? В каком смысле? — Говорю же – не знаю, как объяснить. Он… как будто нервничает. По крайней мере, так себя ведут нормальные люди, когда их что-то очень беспокоит. Даже Сатору перестал его задирать, как обычно. Удивлённо вскидываю брови: — Серьёзно? Что у вас там… Догадка со всего размаха обрушивается на мою голову пыльным мешком с колотыми кирпичами. Дважды. Во-первых, Тору чувствует неладное – нынешняя ситуация очень похожа на ту, что предшествовала моему растерзанию Двуликим. Вероятно, моё лохматое чудище сейчас землю носом роет, пытаясь разнюхать, чем занимаюсь я, Двуликий и Зависть. В прошлый раз ведь я осталась жива только лишь потому, что Король Проклятий сам остановился и даже исцелил меня. Свободной рукой хватаюсь за голову и длительно выдыхаю. Твою мать, и как до меня раньше не дошло, что этот голубоглазый глазастый, простите за тавтологию, засранец неустанно бдит за мной и вообще включил дедукционный режим Шерлока?.. Боже, я просто обязана ему сейчас позвонить, ввалить знатных пиздюлей и успокоить, пока он землю вверх тормашками не перевернул. Вторая догадка касается Двуликого – он чувствует меня. То есть, реально чувствует, что со мной происходит. Он знает, что я вплотную подобралась к его секретам, и оттого бесится больше обычного… Но как? Как он может чувствовать меня? То есть, это же невозможно. Мы с ним никак не связаны, а проклятая энергия не передаёт чувства, эмоции. Он никак не может знать, что мне обидно или больно, он не может знать, о чём я думаю. Закусываю губу и невидящим взглядом всматриваюсь в песок под ногами. Нужно поговорить с Ракиросом – может быть, он что-то знает об этом. — Мисаки? — Да, Мегуми, я здесь, — тихо выдыхаю, крепко зажмуриваюсь, зажимая пальцами переносицу, а затем улыбаюсь, смотря на океан передо мной. — Потерпи ещё немного этих придурков, ладно? Думаю, я скоро закончу с этой глупой поездкой и вернусь. И мы вчетвером съездим куда-нибудь отдохнуть. — Вчетвером? — немного озадаченно переспрашивает Фуши. — Хочешь взять с собой Сору? — Нет, я имел в виду… без Сатору? — Ведёт себя плохо, — усмехаюсь, а Мегуми весело фыркает. — Наказан. Не знаю уж, ради приличия, или же на самом деле, но Фуши заступается за старшего опекуна. Причём настолько самоотверженно, что я соглашаюсь подумать над тем, чтобы взять его с собой. На том и прощаемся. Я убираю телефон обратно в карман, сцепляю руки в замок и закидываю за голову, вытягиваясь. С Мегуми решили, теперь надо придумать, как успокоить нервного Шестиглазого Бога. Фраза типа «ой, да тут всё ерунда, я просто не хочу видеть красноглазого ублюдка, но мы точно не собираемся драться» не прокатит. Сатору слишком сильно испугался тогда за меня, чтобы отмахнуться от этого на сей раз. «Блондин наотмашь бьёт кулаком по стене позади себя и рявкает: — Сейчас же замолчи! Знаю – он смотрит, и я благодарна, что до сих пор не снял эту глупую повязку. От его тона холодеет всё внутри – яростный, тяжёлый и ледяной.» Тяжело вздыхаю. Стоит ли рассказать ему о том, что видела? Если расскажу, он будет переживать за меня. Он всегда принимает мои чувства, моё состояние близко к сердцу. Но, с другой стороны, если не расскажу, то он продолжит неистовствовать. Что же делать? «Всегда говори со мной, Миса». Приняв решение, не даю себе передумать – выхватываю телефон из кармана и набираю мужа. Гудки, как таковые, даже раздаться не успевают, – он сразу принимает звонок, будто ждал. Хотя, наверное, и ждал. Вот только я не даю ему ничего сказать – сразу же выдыхаю: — Он называл меня «Тала», Сатору. Пару секунд длится тишина. Вязкая, неприятная, холодная. Но затем Тору тихо заговаривает: — Это что-то на языке проклятий? Киваю: — Да. Это слово означает «дочь». Он называл меня дочерью, Сатору. Сам. Искренне, насколько могу судить по увиденному. В ответ на это впервые в своей жизни слышу настолько ошарашенный голос моего лохматого чудища: — Что?.. — Поэтому, — сглатываю, стараясь сдержать слёзы, и продолжаю: — Я не могу остановиться. Я должна найти ответы, должна сама всё вспомнить, потому что он мне не расскажет. И ты сам это понимаешь. Мы замолкаем. Даже представить страшно, что из-за меня сейчас испытывает Сатору. Но все предшествующие события доказали, что молчание – не лучший способ защиты. Более того, его можно принять за недоверие, а я очень не хочу этого. — Мне, — его голос звучит немного сипло, и Тору откашливается прежде, чем продолжить: — Мне приехать к тебе? Вздохнув, качаю головой: — Нет, Сатору. Я должна сама с этим всем разобраться. Наконец, выяснить всю правду и принять. Я до смерти устала от своей родословной, честно. Устала не понимать, что происходит, устала тревожиться, устала быть такой, какая я есть сейчас. И вы страдаете вместе со мной от этого незнания. Думаю, станет гораздо лучше и легче, когда буду помнить, кто для меня Двуликий и что нас с ним связывало. — Мисаки, иногда лучше не знать. Снова качаю головой: — Только не в этом случае. Он шумно выдыхает и молчит. Молчит настолько долго, что я начинаю беспокоиться, но вдруг слышу его голос: — Я присмотрю тут за ним. Делай, что нужно. — Спасибо, Тору. — Не заставляй меня пожалеть об этом, Миса. Мы прощаемся, и с моего сердца сваливается не только камень, а целый горный хребет.