Кто ты для меня?

Ракирос поднимается с кресла и шагает ко мне. Опускается на колени, собирает осколки, а я всё смотрю невидящим взглядом туда, где он только что сидел. Из того, что видела сама, можно понять, что эти двое – Ракирос и Виэдрос – не отходили ни на шаг, неся попеременно вахту по моей охране. Друг друга на дух не выносили, но терпели из-за меня. В чём причина вражды – я не понимала тогда и не понимаю сейчас, но всё было серьёзно. В дополнение к этому, они оба не то, чтобы не ставили ни во что Короля Проклятий, но моё слово было приоритетом. Представления не имею, как Двуликий всё это терпел, но Ракирос жив, да и Виэдрос был поглощён Завистью, а не убит Королём. И сейчас про́клятый говорит мне, что Гнев был поглощён, потому что пожертвовал собой ради защиты моего адского родителя. Почему он это сделал, если я видела сама и несколько раз говорил Ракирос, что Виэдрос охотнее слушал меня, нежели Его Темнейшество? Что заставило его поступить так? — Рийна. Как один из тех, кто печётся лишь о себе, смог пожертвовать собой ради кого-то? Как такое вообще может быть? — Рийна… Тем более, Виэдрос был одним из Семи Грехов, древнейшим Проклятием на земле, третьим по счёту и лидером по своей сути, насколько я успела его вспомнить, но защитил Короля и заботился обо мне. Сам Гнев преклонил колено передо мной, принося клятву защищать и быть верным Королю. Мысль заставляет вздрогнуть и в неверии перевести взгляд на Ракироса. Вот он, проклятый, который ждал меня, чтобы вновь быть рядом, защищать. Как и многие века тому назад, он здесь, рядом со мной, чтобы быть моим мечом и щитом от всех непокорных – он ждал свою принцессу, которой присягнул на верность. Значит, возможно ли…? — Ракирос, скажи мне кое-что, — тихо заговариваю, даже не осознавая, что он сам пытался дозваться до меня с какой-то целью. — Насколько понимаю, Гнев мог противостоять Зависти даже когда тот поглотил пятерых их братьев и сестёр? Мужчина немного хмурится, тихо вздыхает, будто собираясь с силами, и осторожно кивает: — Даже Король всегда считал Виэдроса сильнейшим из Грешников. Думаю, да, он мог бы противостоять Иригису, как Воплощению Грехов. Я тихо сглотнула: — Тогда… тогда, как ты думаешь, почему Зависти удалось поглотить его? Почему, помогая Королю, он позволил случиться этому? Ракирос не спешил отвечать. Он выглядел действительно обеспокоенным и явно сомневался, имеет ли право озвучивать всё, что было на уме. Мужчина, осторожно придерживая меня за руки, помог переступить через россыпь осколков от бутылки, довёл до кресла и аккуратно усадил в него. Всё это время я неотрывно смотрела в его лицо, ожидая ответа. И вот, Ракирос переводит взгляд мне в глаза. Проклятие опускается передо мной на одно колено и заговаривает: — В то время… В то время у тебя были непростые отношения с Королём. Думаю, ты уже вспомнила о тебе и Джаэсе – Шестиглазый Бог отринул все предрассудки, навязанные ему человеческим родом, и принял свои чувства к тебе, ровно как и ты приняла его таким, каким был создан. Вы держались друг друга, доверяли друг другу, насколько я мог видеть и, — он ненадолго замолкает, по-видимому, подбирая слова, и затем, наконец, продолжает: — Ты открылась ему. Ты позволяла ему, иногда мне казалось, что всё. С самого начала, ещё до появления Грешников, этот человеческий маг мог беспрепятственно приходить в твой дом, и Даарис не смел к нему прикасаться, потому что ты ждала его. Я хмурюсь. — «Не смел прикасаться»? Ракирос, это… Он качает головой: — Не смел, Рийна. Потому что ты, как и его невеста, значила для него больше, чем что бы то ни было. Король всегда был рядом со своей невестой, не покидая её, но стоило кому-то прикоснуться к тебе и причинить боль – он впадал в неконтролируемую ярость, выжигая дотла всё, что угрожало бы тебе. И он потакал твоей прихоти общаться с Биире Лаэси Джаэс, хоть и не доверял ему никогда. Но человеческому магу доверяла ты, а Король Проклятий безоговорочно верил тебе. И он действительно не смел прикасаться к тому, что защищала ты – Джаэс, исса, я, Виэдрос… Повторюсь – я не видел, чтобы кто-либо другой любил своё дитя сильнее. Но как я сказал – тогда у вас были непростые отношения. Король умолчал о Виэдросе, а когда ты выяснила это – покинула его, ушла, ища защиты у Джаэса. Даарис, и без того причинивший тебе боль своим молчанием о твоём верном друге, не принял всерьёз ваши отношения с человеческим магом, и вы впервые… поссорились? Кажется, это так называется у людей. Ты не могла простить своего отца, а он слишком боялся тебя потерять, но словами и деяниями только оттолкнул тебя сильнее. Ты же не заметила этого, потому что… —… Потому что не понимала, как единственный человек, которому я всецело доверяла и которого любила так же сильно, как сестру, мог предать меня, — обессиленно бормочу, перебивая. — Иригис, в итоге добился своего – он отвернул меня от Сукуны и заставил ненавидеть его. — Рийна? — Я вспомнила, Ракирос. Кажется, теперь я помню всё. Слёзы, скатившиеся по щекам, казались мне раскалённой лавой – полные жгучей боли потери, утраты кого-то родного, по-настоящему близкого и трепетно любимого. Но теперь всё произошедшее сейчас и тогда, тысячу лет назад, наконец, стало до прозрачности ясным, понятным. Двуликий всё ещё оставался моим отцом даже после того, как я покинула его, и он боялся, что полностью отвернусь от него. Даже когда я приходила на короткое время, он, вероятно, думал, что прихожу только к сестре, потому что скучаю по ней. Но, зная себя, я приходила, потому что тосковала и по нему тоже. А он этого не понимал, и сам продолжал отдаляться от меня, скрываясь за своей гордыней и статусом Короля Проклятий. «Ну, что, Айта, чувствуешь, да? Знаю, что чувствуешь. Ты всегда чувствовал мою радость и мою печаль, оттого всегда оказывался рядом, когда был нужен. И что теперь? Посмотри, ты сам стал источником той боли, что жизнь за жизнью истязала меня изнутри». Сглотнув, я вновь смотрю на Ракироса. — Но, тогда поражение Виэдроса – он защищал Короля, потому что я… любила его? Улыбка Ракироса не требует пояснений, но всё же он заговаривает: — И Виэдрос, и я – мы боролись и защищали всё, что было дорого тебе. Потому что мы оба выбрали тебя, Рийна.

***

Уже холодало, но я не чувствовала ни измороси, ни твёрдости ледяной земли под ногами. Даже не видела всех тех недоумевающе-испуганных взглядов жителей деревни, которыми они провожали меня, не смея выйти ближе к моему пути или позвать меня. Они безмолвно следили, как я приближаюсь к обители Биире Лаэси Джаэс – не каждый же день можно увидеть, как дочь Короля в полном боевом облачении добровольно идёт к Шестиглазому Богу. Но вся правда в том, что мне больше некуда было идти. Его дом находился на окраине деревни и больше напоминал поместье – насколько я знала, в то время там жили несколько поколений, включая самого мага. К слову, было вполне вероятно, что они всем скопом накинутся на меня, как только почуют, но лучше это, чем быть сейчас рядом с Айта. Когда до дома осталось совсем немного, я увидела на веранде Джаэса. Он казался немного взволнованным со своими взъерошенными светлыми волосами, да и одет явно наспех. Маг быстро сбежал по лестнице и стремительно зашагал мне навстречу, тут же поймав в кольцо своих сильных рук, когда настиг. А я устало выдохнула: — Можно я у тебя побуду? Только не спрашивай ни о чём, пожалуйста. Лазурь глаз загорелась ярче, светлые широкие брови съехались к переносице, выражая озабоченность моим состоянием. И всё же Джаэс кивнул и, придерживая за плечи, повёл меня к дому. Забавно, но никто так и не рискнул воспрепятствовать моему внезапному визиту и вели себя со мной вполне дружелюбно. Наверное, моё удивление отразилось на лице, потому что беловолосый начал тихо посмеиваться. Когда мы зашли в одну из комнат, он развернул меня к себе и мягко спросил: — Что, ожидала, что на тебя сейчас набросятся с обвинениями и тумаками? В ответ я лишь слабо улыбнулась уголками губ и едва заметно пожала плечами: — Они знают меня, как дочь Короля Проклятий. Джаэс тихо усмехнулся. Он бережно и аккуратно отвёл пряди волос с моего лица, любуясь, и явно собирался поддразнить, но я успела заговорить первой: — Как тебя зовут в этой жизни? Вопрос оказался неожиданным не только для него, но и для меня самой. Я не поняла, почему вдруг спросила об этом – никогда раньше ведь не спрашивала. Просто упрямо звала его «Джаэс», а он стойко терпел мою прихоть. Хотя, может быть как раз из-за этого Айта решил, что я просто игралась с этим магом? Очень похоже на то, что я не хотела привязываться, раз не знала его настоящего имени. По сути, ведь ничего важного о нём не знала – ни любимого цвета, ни имени, ни даты рождения – для меня это всегда было чем-то временным, и я ждала только его, но… Мысли замирают. «Ждала»?.. А ведь так и есть. Едва переродившись, я каждый раз ждала не только встречи с моим Айта, но и Джаэса тоже ждала. Я помнила его так же ясно, как и отца, но долгое время не придавала этому значения, да и поняла это только тогда. Надо признать, Джаэс довольно быстро справился с удивлением. Он продолжил мягко улыбаться, рассматривая моё лицо, и невесомо гладить согнутыми пальцами по щеке: — Родители дали мне имя «Нимэ́ку». Это означает… Звучание языка патокой окутывает слух. Такого приятного хитросплетения звуков на тот момент я не слышала ещё ни в одном языке или наречии. — «Мудрость», — перебила его всё с той же слабой, печальной улыбкой. Он улыбнулся в ответ и кивнул, а я продолжила: — Нимэ́ку… оно очень красивое. Можно я буду так тебя называть? Он как-то задумчиво прищурился, но кивнул: — Конечно. Почему ты спрашиваешь? Горло стиснула вина. Как мне было сказать ему? Что я должна была сказать? Я ведь даже стоять там не имела права после всего, что произошло с ним и его семьёй из-за меня. Такое нельзя принять, нельзя простить – то, что произошло, было чудовищно. Я всегда смотрела на это только со стороны Айта, который защищал меня, но как быть с теми, кто не был повинен в моём заточении? Они ведь все погибли. Его родина, его корни – всё это под толщей воды океана уже не одну сотню лет. — Прости, — едва слышно выдохнула и собиралась отойти от него, но Джаэс крепко сдержал меня в своих объятиях. Молодой маг всматривался в мои глаза, а я чувствовала, как они наполняются влагой. Я… плачу? — Мне стоит спросить, почему ты просишь прощения, или откуда ты знаешь язык моих предков? Представления не имела, как сдержать слёзы, так что они горохом катились по моему лицу. Я ещё никогда не испытывала такого сожаления в том, что когда-либо сотворила. — В том, что ты никогда не видел родную землю, виновата я, — выдохнула едва слышно. Джаэс немного приподнял брови: — О чём ты? Стараясь перебороть панику от возможного исхода разговора, я бормотала неразборчиво и сбивчиво: — Я… однажды я родилась там, откуда твоё род берёт своё начало. Твой народ был очень развит, и они сразу поняли, кто я. И Айта… Айта пришёл за мной. Я… Джаэс поймал моё лицо в свои ладони и заглянул в глаза, перебивая: — Ш-ш-ш, сьерру*, тише. Объясни спокойно. Мне потребовалось несколько глубоких вдохов, которые Джаэс делал вместе со мной, и не отводил взгляда. После этого я смогла заговорить: — Это отец уничтожил цивилизацию Атлантида, — едва слышно проговариваю, смотря в лазурь его глаз. — Меня узнали, и чтобы обезопасить народ – заковали и заточили. Айта ощутил, что мне угрожает опасность, и пришёл раньше… он… я… Из-за меня пал твой народ. У тебя нет дома, потому что я переродилась там. Поэтому я знаю твой язык – потому что родилась там. Однако, вопреки моим ожиданиям, звенящее молчание не настало. Наоборот, Джаэс почти сразу задал вопрос: — Тогда почему я здесь? Я была сбита с толку, а оттого глупо переспросила: — Что? И Джаэс терпеливо повторил: — Как я оказался здесь, имея происхождение атлантов, если ты сказала, что Король Проклятий погубил эту цивилизацию? Вопрос настолько прост и настолько сложен одновременно, что я вновь переспросила: — В каком смысле – «как ты оказался здесь»? На этот рас Джаэс тихо рассмеялся. Он подошёл ближе, взял меня за руки и чуть склонился, заглядывая глаза: — Хочешь, расскажу одну историю? — Историю? — Угу, — он кивает. — У начала моего рода было много поколений, но повествование событий на «ра́куту э́кель»* начинается от лица женщины. Она рассказывает о том, что их народ постигло несчастье – гнев высшего существа, что не смогли остановить боги. Атланты оказались слишком горды своими знаниями и достижениями, и решили, что сами могут вершить судьбы людей без вмешательства богов. Их жрецы увидели в маленькой девочке зерно тьмы, ужасной и беспроглядной, оттого решили отвести от себя прибытие Галлуу́, дьявола, и избавить свою землю от духа его силы. Но из-за гордыни и самоуверенности навлекли гнев отца на весь свой народ. Эта женщина описывала происходящее лишь одним словом – ад. Однако, когда она потеряла надежду спасти своего сына от праведного возмездия, отец этого дитя пощадил её, помог выбраться и позволил ей спасти сына. Она навсегда запомнила дочь Галлуу́, что сдержала ярость своего отца и сохранила жизнь ей и её сыну. Качая головой, я старалась отойти от него, но Джаэс продолжал держать мои руки и договорил: — Зная себя, я мог искать тебя лишь из любопытства и узнал благодаря удивительно чёткому описанию, что прочёл однажды в рассказах о моём народе – твои глаза особенно впечатлили мою прародительницу, — он усмехнулся. — Она писала, что такие чистые зелёные глаза не могут принадлежать тьме. — Нет, это неправда. Всё было не так, я… — Я могу показать тебе эти записи, — немного резко перебил он, но добавил уже мягче: — Если хочешь. Я прочёл их не единожды, прежде чем встретить тебя сейчас. Я хотела продолжить возражать, что всё было не так, что я повинна в гибели целого народа, эпохи, континента, когда вдруг поняла, о чём он пытался мне сказать. Мои глаза расширились от ужаса осознания, когда я вскинула на него свой взгляд и тихо спросила: — Так ты… знал? Он улыбнулся уголками губ, кивнул и просто ответил: — Да, — после чего добавил: — Всегда знал о том, что с тобой сделал мой народ. — Джаэс!.. Он немного игриво улыбнулся и вновь перебил меня: — Можешь звать меня «Ни́мэ», если «Нимэ́ку» слишком протяжённое имя. Но я лишь поджала дрожащие губы. — Почему ты не злишься? Он пожал плечами: — Злюсь – никогда не любил людей за их самоуверенность и глупость. Не знаю, почему, но эти его слова вырвали из меня слабый смешок, а губы сами произнесли: — В тебе самоуверенности больше, чем во всей этой деревне. Джаэс… нет, Нимэ́ку мягко притянул меня и спрятал в своих объятиях, тихо посмеиваясь. — Я ведь действительно сильнейший, сьерра. И я снова повторила: — Прости. — Я никогда не злился на тебя, — тут же прервал Нимэку. — И не стану. Уж точно не после того, как тогда обошлись с ребёнком. — Но твой народ, — попробовала возразить я, на что получила ещё одно почти безразличное пожатие плечами: — Рано или поздно это всё равно бы произошло – люди возомнили себя богами, а так быть не должно. Не зная, что сказать, я спрятала лицо на его груди и крепко обхватила руками за талию. Стыд, горечь, бессилие и сожаление слились в одно чувство, и я не могла – не знала, – как передать юноше, насколько сильно моё желание повернуть время вспять и хотя бы попытаться сохранить хоть часть его народа, а не только ту женщину и её дитя. Но до того, как смогла бы облечь чувства в слова, мы оба услышали тихий шорох двери, после которого раздался ровный голос: — Молодой господин, к Вам пришли. Объятия моего Бога стали крепче, а сам он довольно резко отозвался: — Вели провести его в комнату для переговоров. Но, по-видимому, слуги этого дома довольно хорошо знали нрав своего господина, потому что слуга продолжил, хоть и чуть более несмело: — Это невозможно, господин. Вас уже ждут на заднем дворе. С тяжёлым вздохом беловолосый маг нехотя отстранился от меня, бросив слуге через плечо, что сейчас подойдёт, а сам всё смотрел на меня. Затем, наконец, заговорил: — Подождёшь меня? Постараюсь вернуться, как можно скорее. Кивнула: — Хорошо,.. Нимэ. Он вновь улыбнулся, поцеловал меня в лоб и вышел из комнаты. Я же тяжело вздохнула, потёрла лицо ладонями и устало опустилась на стул, нашарив его вслепую рукой позади себя. Поверить не могу – он знал, всегда знал, что я сделала, но искал меня. Он был рядом со мной, несмотря на всю боль, причинённую его народу, его семье. Как он может? Это ведь невозможно простить – даже понять сложно, но… На одно мгновение мне послышался родной голос – взволнованный и резкий. Сердце мгновенно сорвалось на бег – как и я. Ноги сами вынесли меня из комнаты, и я торопливо шла по хитросплетениям коридоров, будто ходила по ним каждый день, – и вышла к заднему двору. Сердце остановилось. Спиной ко мне – Биире Лаэси Джаэс, а перед ним – Даарис ‘эн Гримброссэн. Не могла бы сказать, что он зол, но выглядел встревоженным. Ещё бы – я ведь устроила скандал, раскидала несколько Проклятий по сторонам и ушла, а теперь он нашёл меня у Шестиглазого Бога, который не позволял увидеться со мной. Почуяв моё присутствие, Айта перевёл взгляд в мою сторону и позвал тихо, но твёрдо: — Тала. Пока спускалась по ступеням, я заметила удивлённую реакцию Нимэку, который, вероятно, впервые видел моего Айта таким. Я подошла медленно и остановилась рядом с Шестиглазым Богом. Король привычно осмотрел меня – проверил, всё ли в порядке, – а затем перевёл взгляд на беловолосого мага: — Отпусти её, и все души позади тебя останутся нетронутыми. Даю слово. На лице Шестиглазого Бога появилась привычная мне ухмылка, после которой раздался такой же голос: — Рийна пришла сюда по собственной воле. Она здесь не пленница. Хоть Айта и не воспринимал моё отношение к Биире Лаэси Джаэс всерьёз, но всё же не смел нападать на него, особенно после того, как умолчал о Виэдросе. Я видела, как в нём кипит гнев – Айта долго не смог бы сдерживать его, потому с тихим вздохом обернулась к беловолосому и попросила: — Можешь оставить нас на пару минут? Это никому не навредит, обещаю. Но он покачал головой, и я снова заговорила: — Нимэку, пожалуйста. — Прости, но я не могу подвергнуть тебя опасности. Утробный рык Короля звенел от гнева: — Ао инэ броозаа оодрикагон сит н’уа тала?! * Больше, чем сдержанность отца, меня удивила холодная ярость, что исходила от Шестиглазого Бога, когда он заслонил меня своим плечом и ответил моему Айта не менее гневно: — Она пришла ко мне в слезах, ища защиты. И останется здесь до тех пор, пока не пожелает покинуть этот дом. И всё это время она – моя гостья, а значит находится под моей защитой, Король Проклятий. — Н’уа тала кесса джикагон леэда ник, Биире Лаэси Джаэс. — Я останусь здесь, Айта, — я мягко возразила ему и взяла Нимэку за руку. — Я хочу здесь остаться. — Тала, ты… — Айта, я останусь здесь, — повторила упрямо и крепче сжала ладонь моего Бога. Айта собирался возразить, сказать что-то ещё, что заставило бы меня уйти с ним, но внезапно раздался звонкий, но мягкий голос моей Андиа: — Тебе здесь будет хорошо? Мгновение спустя она изящно появилась откуда-то из-за спины моего Айта и ласково улыбнулась мне. Её яркие синие глаза мгновенно согрели меня теплом своего взгляда и заставили улыбнуться в ответ. Я кивнула: — Да, Андиа. Джаэс позаботится о моей безопасности. Она подошла ближе, и мы синхронно коснулись кончиками пальцев правой щеки друг друга. — Я буду скучать, сестра. Не забывай обо мне. — Приду, как только смогу, — я отозвалась эхом. Мы смотрели друг на друга ещё пару мгновений, после чего её рука соскользнула с моей щеки, и Андиа вернулась к Королю. Она взяла его за руку и мягко заговорила: — Пойдём домой, Рё. Ты слышал Рийну – она в безопасности. Взгляд, который бросил на меня Айта… его невозможно было передать словами, но я отчётливо понимала, что он боялся оставлять меня там одну. Он знал, что виноват передо мной, знал, что мне нужно было время, чтобы простить его, и не мог заставить себя дать мне это. Не успев опомниться, я произнесла: — Ави джорааэлан, айта. Леэда мирре н’уа пруумиа.* ...И впервые не получила ответа. Король Проклятий лишь вскинул гневный взгляд на не менее разгневанного Бога, после чего увёл за собой мою сестру. Я смотрела им вслед, не двигаясь с места, пока их спины не исчезли в спустившихся сумерках, но даже после этого я оставалась на месте. — Что я могу сделать для тебя? Я заставила себя обернуться к Нимэку – он выглядел… подавленным? Будто бы ему было больно от молчания отца так же, как и мне. Хоть я и не поняла тогда, почему он так воспринял поведение моего Айта, я всё же слабо улыбнулась сквозь слёзы, чтобы отвлечь его: — Ты и так делаешь для меня больше, чем я того заслуживаю, мой Бог.

***

Хмурясь, обдумываю всё, что рассказал мне Ракирос. Всё выходит достаточно складно и вполне себе логично, но вот только очень смущает то, как он нашёл Сатору. То есть, меня-то найти не проблема, но Сатору всегда был тайной за семью печатями – несмотря на свою «божественную» силу, он – человек, и найти его душу не так-то просто даже для такого, как Ракирос. — Но как тогда ты… Мужчина тепло улыбается мне и отвечает на незаконченный вопрос, перебивая: — Потому что получил от своей госпожи первый и единственный приказ за всё моё существование. Непонимающе хмурюсь. Что я могла ему приказать? Зная себя, я вообще ничего не могла ему приказать – ненавижу принуждать людей. О чём говорить, если я даже не могу себя заставить сказать Мегуми, что нужно стричься немного короче и чуть чаще, пока он не начал напоминать Чубакку? А тут целое древнее Проклятие – как я могла приказывать? То есть, я могла разозлиться и рявкнуть, но, чтобы пересилить себя и действительно велеть ему что-то сделать, я должна была… Догадка заставляет приоткрыть рот и распахнуть глаза. Верно, ничто другое не заставило бы меня так разговаривать с другом, которым я всегда считала Ракироса. Тихо выдыхаю и высказываю свою догадку: — Защита… я приказала тебе защищать его род. Проклятие снова тепло улыбается и кивает: — Да. Ещё до того, как уйти, ты нашла меня и велела защищать его семью, — что-то в его взгляде меняется, когда он договаривает: — По твоему приказу я должен был в случае опасности защищать его, а не тебя. Сразу же приходит понимание, что увидела – вина. Ракирос винит себя в произошедшем в моей последней жизни, когда погибли мы с Тору. Тихо заговариваю: — Поэтому ты не искал меня в этой жизни, хотя знал, что я переродилась – ты считал, что не справился. И вновь кивок. Но взгляд так и не поднимает. Кажется, Двуликий создал не своё отродье, а какую-то кару небесную для проклятых – я впервые в своей жизни вижу, что Проклятие испытывает стыд. Аккуратно касаюсь его предплечья и возражаю: — Ты не мог знать, что Тору убьёт его же народ, – даже я не предполагала подобного. Но ты верно хранил его семью всё это время, и Сатору снова здесь. Я благодарна тебе за то, что защищал и оберегал семью человека, которому я отдала своё сердце. Спасибо, Ракирос. Это – лучшее, что ты когда-либо мог сделать для меня. Спасибо тебе. ...После нашей тяжёлой беседы, я едва дождалась, когда уснёт Ракирос. Да, Проклятия редко этим балуются, но его желание защищать меня вынудило его воспользоваться маленьким трюком для восстановления сил. А я только этого и ждала. Выбраться из номера оказалось проще простого, вот только что делать дальше – вопрос. То есть, причина тихой вылазки-то как раз ясна́, вот только в этой жизни я ещё никогда не пользовалась своими способностями в полную силу, а оттого не знаю, выйдет ли с первого раза. И всё же, приходится рискнуть. По мере моего медленного, тихого выдоха, плотная, густая проклятая энергия начинает окутывать всё тело. Ленивыми змеями расползаясь по коже, светясь всё ярче, накрывая всё более и более плотным слоем, до тех пор, пока вокруг меня не образуется плотный кокон. Ощущение, как нагревается тело, перестраиваясь, принимая всю положенную силу, одновременно странное и очень знакомое. Затем сияние энергии угасает, сама материя тает лёгкой дымкой, и я остаюсь в том виде, в котором всегда была раньше. Вовсе не в одеянии Защитницы, который был чем-то вроде моей судейской рясы – этот наряд предназначался изначально вовсе не для защиты сестры, как я думала, а для исса. Именно в этом одеянии я судила и предавала казни свои творения, защищая от них иссарос, людей. Истинный же облик дочери Короля напоминал его собственный: босые ноги, тёмные шаровары, развязанная светлая юката до щиколоток, и всё отличие только в эластичных бинтах, которые перетягивают мою грудь. Волосы распущенны и немного всклочены проклятой энергией, чтобы не лезли в глаза. Я не вижу себя со стороны, но могу поспорить, что, если сейчас рядом со мной поставить Двуликого, сомнений в моём происхождении не возникнет ни у кого. Но что самое удивительное – стоит лишь призвать те самые браслеты, что когда-то сотворил для меня Король Проклятий, как сразу начинаю ощущать нужную мне проклятую энергию Иригиса. Представления не имею, почему и как именно это работает, но сила моих способностей возрастает в разы. Более того – могу сказать, что самостоятельные скачки в пространстве тоже не доставляют удовольствия, как и когда тебя переносят. С горем пополам, добираюсь до источника запаха и с удивлением отмечаю знакомый пейзаж – я снова в Индии, возле того самого дворца, в который когда-то явился Зависть, и откуда я вышвырнула его, разъярённая тем, что он посмел произнести имя, которым позволяла называть меня лишь Королю. Да. Это вовсе не Сукуна пригрозил всем муками ада и заживо содранной шкурой, если кто-то кроме него посмеет назвать меня именем «Тала», – я сама запретила так называть меня и лично убила четырёх ослушавшихся проклятых. Айта был в восторге – с гордостью смотрел на меня и… улыбался. Совсем как в том воспоминании, на берегу. Нахмурившись, фыркаю, отгоняя образ из воспоминания, и иду в обход дворца – Иригис не внутри, он за ним. Но прежде, чем вижу его, слышу голос: — Ао маастан найеот ник. Когда же прохожу дальше, то вижу сияющего восторгом Второго из Семи. Он в прямом смысле падает на одно колено и покорно склоняет голову, восторженно продолжая: — Ритзас, н’уа Даариа.* Его приветствие не сбивает с толку, как это было в прошлый раз – после того, как всё вспомнила и поняла, что на самом деле движет мной, чего истинно хотела тогда и сейчас, мной овладевает… ледяное спокойствие. Именно то спокойствие, которое неоднократно видела на лице Короля Проклятий, и никогда не могла понять, как он может быть спокоен в таких обстоятельствах? Но теперь, когда столкнулась с чем-то похожим сама – понимаю. Мой голос звучит негромко и спокойно, когда спрашиваю у Иригиса: — Костагон ао скорос ник маастан сит?* Всё ещё не поднимаясь с колена, он воинственно отзывается: — Ник кивигон, хеэнкирии кеси эеринагон се Лантарлион се джиоорагон скорос иксис дреэдже аоохон.* Действительно ли я казалась такой со стороны, когда была подле Короля? Действительно ли думал кто-то, что я желаю его власти? Я была груба и резка, не подбирала слов и действовала в тот же момент, как принимала решение, но… Может быть, всему виной, что я позволила Ракиросу и Виэдросу быть рядом со мной? Может быть, принеси они клятву Королю и слушайся его приказов, этого не произошло бы? Но тогда стала бы я той, кем являлась тогда и кто я сейчас? Был бы рядом Сатору и Майю? Принял бы меня Мегуми, будь я другой? Откровенно говоря, даже думать о таком не хочется. Эти трое слишком важны для меня, и потеря любого из них способна свести меня с ума, лишить способности мыслить и нормально жить. Что тогда было бы с малышами? И была ли бы у меня семья? На эти вопросы нет ответа. Но я и не жажду их – у меня есть настоящее, то, что происходит сейчас. Я уже позволила всему этому случиться, отмахивалась от выходок Иригиса, когда надо было либо самой с ним разделаться, либо обратить на это внимание Сукуны. Наверное, из-за разочарования в самой себе мой голос звучит немного расстроенно, хоть и по-прежнему твёрдо: — Даор, Иригис. Эман маазигон найеот ругхагон ва ао сит моригон эн н’уа пазавор ракирос се сит эзиимагон эн н’уа лентор. Сит икса гоонтан хэн биса.* Однако Иригис не замечает моей разочарованности в самой себе – он поднимается, с неверием смотря прямо в глаза, и медленно шагает в мою сторону. — Но, моя госпожа, — Зависть настолько ошеломлён, что даже снова переходит на язык людей. — Это ведь ты – истинная обладательница трона. Та, кто должен вести нас. — Я никогда не была и никогда не хотела быть королевой, Иригис, – это ты решил, что я должна быть ей. — Потому что это твоё по праву! — По праву чего? Я рождена человеком. — Да, но есть возможность проявить твою истинную суть, н’уа Даариа, — Иригис почти совсем рядом со мной. Его медные глаза источают яркое сияние, похожее на свет глаз Тору, но только взгляд не тёплый и любящий, а ледяной и по-больному обожающий – он восхваляет меня, возводит на пьедестал. Подобное отношение сейчас, кажется, называют словом «яндере» – болезненная увлечённость человеком, переходящая все границы разумного. Он протягивает ко мне руку, собираясь коснуться, и неотрывно смотрит в глаза. — Моргон, я… Проклятый не то, что коснуться, – не успевает даже договорить. Его отшвыривает от меня прочь, будто ударом взрывной волны. Я вижу, как он сносит собой несколько деревьев прежде, чем удариться о скалу. А меня накрывает густым запахом пряностей, и в этот же момент вижу перед собой словно из ниоткуда появляющуюся огромную фигуру Двуликого, привычно облачённого сейчас в тёмные шаровары и развязанную светлую юкату, полами которой играет поднимающийся ветер. Даже на расстоянии вытянутой руки чувствую жар, исходящий от него, – Король Проклятий переполнен гневом. И мою догадку подтверждает его тяжёлый, металлический голос, негромко звучащий в сторону Воплощения Грехов: — Иидра даор ао найеот ренигон зириила.* Двуликий Демон заслоняет меня собой, не давая Иригису даже увидеть, а не то, что подступиться, и я понимаю – с ним что-то произошло. За то время, пока меня не было, в нём что-то изменилось, это ощущается интуитивно. Но что? И, главное, – почему? Даже если подумать, что он в курсе всего, что со мной произошло за эти пару недель, потому что чувствует меня, – он ведь и так всё помнил. Он знал всё, что происходило в прошлом, но его это не волновало. Он продолжал вести себя, как и до моего отъезда. Что же пошло не так, раз он встал на мою защиту? Почему… И внезапно перед глазами вспыхивает воспоминание, длящееся не более нескольких секунд: «…Я едва держалась на ногах. Тело стремительно холодело, кровь заливалась в глаза, мешая обзору, но я упрямо поднялась на ноги и снова вскинула меч. Гордыня усмехнулся и вскинул голову: — Признаю, человечешка, ты превосходишь других. По крайней мере, ты ближе всех ко мне, за исключением, пожалуй, того демона – его порок сильнее твоего. — Закрой пасть! — рявкнула я, яростно сверкнув глазами. — Ты даже со мной справиться не можешь, так что не имеешь права так отзываться о Короле Проклятий! Хоскагон медленно поднял руку и насмешливо вскинул бровь: — Не могу справиться? Я… — Головка от хуя́, — усмехнулась я, перебивая. — Что, неприятно осознавать, что человечешка оттеснила тебя от цели? То же мне, древнее Проклятие. Ты не выдержишь и взгляда моего Айта, мунак’огралбар.* Собственно, даже не стараясь, я добилась, чего хотела – Хоскагон ослеплён яростью из-за того, что задела его гордость. Теперь нужно было только заставить тело шевелиться, чтобы убить его до того, как умру сама, – нельзя подпускать его к моей Андиа. Она хоть и сильна, но не сможет навредить кому-то, не сможет защититься. Но весь мой план рухнул вместе с тихим, гневным голосом: — Иидра даор ао дэйр ренигон н’уа рин’а.* Сразу после этого пронеслась ударная волна, которая не только снесла с ног проклятого, но и вдавила его в землю с такой силой, что та начала трескаться. Я тоже не устояла на ногах, но так и не коснулась земли – меня подхватили все четыре сильные руки моего Айта. Его лицо было непроницаемо спокойно, как и всегда, но глубоко в его взгляде я видела первобытные страх и ярость. Мне хотелось пошутить, что "он, наверное, задаст мне трёпку за то, что какой-то вшивый Грешник смог меня так отделать", но говорить уже не могла – не хватало сил, – и потому лишь виновато улыбнулась. А в этот момент Айта склонился к моему лицу и коснулся губами лба, словно благословляя, – он исцелял меня, стоя прямо последи поля боя». Глаза непроизвольно широко распахиваются от удивления, и я перевожу взгляд в спину Двуликого. Он не мог знать, что я здесь, я не говорила никому, что сама решила разобраться с Иригисом – он ощутил это. Как в тот раз, что увидела сейчас, он ощутил, что мне грозит опасность, и явился. Он здесь, потому что чувствует. — Уходи, Мисаки, — бросает через плечо Двуликий, однако я не реагирую на его слова, несмотря на то что он назвал моё имя. Боюсь, что даже не способна сделать хоть один-единственный шаг – мои глаза намертво прикованы к Двуликому. Я с глубочайшим изумлением смотрю, как он делает шаг вперёд, а уже в следующее мгновение рвёт голыми руками Воплощение Грехов, заставляя испытывать невыносимую для любого человека боль, и совершенно не могу осознать происходящее. Даже после всех обрушившихся воспоминаний, когда видела его мягкую улыбку, обращённую ко мне, заботливо подставленные руки, когда делала первые шаги, и слышала все те слова, что он говорил мне – не могу поверить, что сейчас он не просто завершает неоконченное тысячи лет назад дело, а борется за меня, за мою жизнь. Просто потому, что ощутил грозящую мне опасность. Моё сердце то ли колотится, ломая рёбра, то ли вовсе не бьётся. Сукуна неистовствует – разрывает Воплощение Грехов на куски, после чего дожидается, когда тот восстановится, что происходит довольно быстро, и бросается на него вновь. Двуликий Демон вымещает весь свой гнев на неповиновавшемся Проклятии, после чего загоняет в угол, и дальнейшее происходит словно в замедленной съёмке: демонюка чуть смещается в сторону, открывая обзор на изувеченное вместилище силы Грешников, а в следующее мгновение сквозь пелену отстранённости ощущаю густой запах мяты и свежескошенной травы. Это оказывается тем единственным, что способно переманить моё внимание от Двуликого. Прямо рядом со мной оказываются Сатору и Майю. Оба, судя по одежде, готовы к драке, да и выглядят весьма сосредоточенными, и всё же бросают взгляды на меня. Оба сильно удивляются, но Тору легко одёргивает Майю, и она, с явным усилием отрывая от меня взгляд, чуть выступает вперёд и вскидывает руки, с которых обильным потоком срывается проклятая энергия и трансформируется в цепи, сковывая Иригиса. И я не замечаю, как, но вижу, что Сатору возникает по другую сторону от Воплощения Грехов, швыряя тому под ноги небольшой куб, после чего оборачивается и кивает Майю. Сестра делает ещё несколько шагов вперёд, подступая ближе, а затем обхватывает цепи, как канаты, наматывая на предплечья, выставляет одну ногу вперёд, как упор, и начинает тянуть на себя. Моя хрупкая, маленькая сестрёнка всем телом дрожит от напряжения, но уверенно стаскивает Грешника с выступа, куда его вбил Двуликий, и неотвратимо тянет к кубу. Она сурово-сосредоточена, смотрит исключительно на проклятого, и что есть сил тащит его всё ближе и ближе к кубу. Иригис начинает приходить в себя и упирается, цепляется за землю, старается сбить с себя цепи, и Майю даже чуть проезжает на ступнях вперёд. Сатанея ещё больше прежнего, Двуликий заносит руку над Завистью, а Сатору дергается, собираясь подойти, и с меня, наконец, спадает оцепенение. — Нет! — выкрикиваю на всю мощь лёгких. Бог и Король тут же резко бросают на меня взгляды. В прошлый раз, когда дралась с ним сама, защищая Инумаки, поняла, что он способен вбирать в себя силу ударов противника, постепенно истощая его, и мои многочисленные воспоминания только подтвердили это. Вообще, чисто повезло, что Двуликий не использовал ни одну проклятую технику, пока рвал его на части. Может быть, вовремя вспомнил об этой способности проклятого, а может быть хотел лично, сам ощутить, как разрушается тело Воплощения Грехов – Сукуна всегда любил кровь противника на своих руках. Хотя, может быть, просто способность Зависти не способна поглощать силу Короля Проклятий. Но проверять я это не хочу, и поэтому сама бросаюсь к Зависти, а как только оказываюсь позади него – призываю Щит. Упираюсь им в сплетение цепей на вместилище сил Грешников и наваливаюсь всем телом, изо всех сил толкая Проклятие к кубу. Кожей чувствую взгляды Сатору и Сукуны, которые поочерёдно, зло и беспомощно смотрят на меня и на Майю. Сильнейшие из всех существ сейчас оказываются совершенно бесполезными из-за способностей Иригиса – если кто-то из них хоть пальцем прикоснётся к нему сейчас, то только придаст ему сил. Поэтому они могут только беспомощно наблюдать, как мы с Майю постепенно заталкиваем упирающегося проклятого в куб. Однако перед тем, как коснуться его, Иригис оборачивается, находя взглядом мои глаза, и задаёт лишь один вопрос: — Скоро сит, Даариа?* Его выражение лица и взгляд, полный искреннего непонимания, заставляют меня замереть. Казалось бы, это могло быть уловкой, но он больше не сопротивляется и лишь ждёт ответа. Искренне. Да, я всё так же злюсь на него, но не могу не ответить: — Ник даор уундегон иа иссарос хэмбар найеот ник килоони джаэлагон найеот приджагон н’уа лентор, — и, чтобы развеять любые недопонимания, подумав, добавляю: — Виэдрос иксин р’ан хен биса лентор.* Иригис так и не понимает, почему я делаю это, но принимает моё решение, как своё собственное. Вместилище силы Грешников мягкой полупрозрачной дымкой перетекает в куб, скрываясь в нём. Цепи Майю исчезают, пропадает мой Щит, а я всё смотрю в ту точку, где исчез Иригис. Он не смог понять моё желание защищать семью и почему в семью включён один из его братьев, а я не могу понять, как он мог повиноваться моей воле, обрекая себя на заточение и смерть, когда так долго противостоял Королю Проклятий. — Миса? Мягкий, полный нежности голос Тору заставляет меня обернуться к нему. Улыбаюсь, видя его обеспокоенное лицо, и отзываюсь: — Я в порядке, Тору, он ничего мне не сделал. Он тихо выдыхает и улыбается мне в ответ. Хочу пойти к Майю, но меня останавливает голос Двуликого: — Иилон джорааэлагон найеот иидрагон.* Не знаю, что именно из произошедшего тогда, да и сейчас, является виной моему поведению, но даже не оборачиваюсь, а лишь с насмешкой бросаю через плечо: — Скорос аралл гаомагон ао тренагон ник, Даарис?* Уж не знаю, какой эффект воспроизвёл на него мой вопрос, но Двуликий смолчал. Однако его молчания мне оказывается мало – в груди из мерно тлеющего уголька обиды начинает разгораться гнев. Обернувшись, расправляю плечи и смотрю прямо в его глаза, хлёстко, но тихо договаривая: — Ао сагон иа пиртириис, Даарис. Ао миттиис ник, се иксан даор шийетра ао бона.*