Кто ты для меня?

Едва мы оказываемся дома, как Сатору до хруста позвонков, на грани сломанных рёбер стискивает меня в своих объятиях. Прижимает к груди так крепко, что едва могу вдохнуть, но не говорю ему ни слова, не жалуюсь – лишь аккуратно обнимаю за плечи и прижимаюсь щекой к его волосам, в то время как сам он прячет лицо на моей шее. Шестиглазый Бог тихо, сдавленно дышит, и я начинаю замечать, как немного дрожит его тело. Понимая, что он напуган, обнимаю чуть крепче и целую в волосы за ухом, чтобы хоть дать ощущение реальности, дать понять, что я рядом, что всё закончилось, что со мной всё в порядке, и нам больше ничего не угрожает. — В следующий раз я сам разбираюсь со всеми древними ублюдками, договорились? Голос Сатору звучит надломленно, и именно это показывает, насколько он вымотался за это время. Мой Бог сильно беспокоился и, скорее всего, если я знаю его, заставлял себя работать больше, при этом не прекращая следить за мной, – это заставляет понять, насколько крепко, тесно его душа привязана к моей, насколько безграничны его чувства, если, несмотря на всё, что произошло тогда, в прошлом, а также в этой жизни, он ничего не желает сильнее, чем быть со мной. То есть, конечно, в отличии от меня он не может помнить о своих прошлых воплощениях, но тем не менее – Сатору изначально тянулся ко мне, несмотря на то что являлась его противником. Да, мы дрались. Да, сильно. И всё же, я никогда не ощущала от него искренней ненависти желания уничтожить, искоренить зло в моём лице, – Шестиглазый Бог всегда называл меня, дочь Короля Проклятий, человеком, жутко злясь, когда приписывала себя к роду про́клятых. Сатору разгадывал меня, стараясь понять, был рядом, шёл навстречу, разговаривал, объяснял... очеловечивал меня. Защищал. Отвоёвывал. Любил – самозабвенно. Умирал за меня. Прятал. Берёг так тщательно, словно я – единственная ценность всех его жизней. Словно сделана из мусковита: один неверный шаг, и раскрошусь, будто стекло, а дальше – пустота. И искренне боясь увидеть во мне ту самую пустоту, этот мужчина не раз разбивался вдребезги вместо меня. Обнимаю его чуть крепче, глубоко вдыхая, до отказа заполняя лёгкие густым ароматом мяты. — Только если пообещаешь всегда возвращаться невредимым, мой Бог, — мягко шепчу в ответ, целуя его в волосы. — Ты ведь знаешь, как сильно нужен мне. Он кивает. И, вдруг, внезапно напрягается и вскидывает голову. Замечаю, что глаза моего Бога снова светятся лазурью, а взгляд становится отрешённым – он что-то почувствовал и теперь "осматривается". Немного отстраняюсь и заглядываю в его лицо: — Что такое, Сатору? Он шумно выдыхает носом, раздражённо морщит нос и снова прячет лицо на моей шее, откуда тихо бурчит: — То Проклятие – Ракирос, – он здесь, — крепкие руки беловолосого мага теснее прижимают меня к его груди, и мой Бог снова ворчит: — Когда они от тебя отстанут уже? Я тихо смеюсь и снова целую его в волосы, мягко отзываясь: — Ракирос тебе не соперник – он что-то вроде моего телохранителя. — Я твой телохранитель. — Тору, ты не так хранишь моё тело. — Я многогранный, переквалифицируюсь. — Сатору. — Нет. — Годжо Сатору. — Не пущу. Пошёл вон, плебей. Снова прикрываю глаза, тихо смеясь. — Сатору, он не испытывает ко мне того влечения, о котором ты думаешь. Он даже не называет меня «госпожа» только потому, что я это когда-то ему запретила. Беловолосый снова напрягается, медленно выпрямляется, сразу же находит взглядом – суровым и искренне недоумевающим, – мои глаза и тихо переспрашивает, стараясь заглушить сталь в голосе: — То есть, ты, правда, считаешь, что я должен впустить в дом про́клятого мужика, который жаждет называть мою жену «госпожа» и повинуется любому её слову? На этот раз, не в силах сдержаться, я хохочу, уронив голову на грудь Сатору. У меня просто в голове не укладывается ход его мыслей: мы буквально только что едва расправились с мировой угрозой в лице Воплощения Грехов – я даже всё ещё в одеянии Дочери, – а сильнейший маг, который сейчас должен быть озадачен несколько иными вопросами, устраивает мне сцену ревности. Это было бы неимоверно печально, если бы не заставляло задыхаться от смеха. — Не вижу ничего смешного, Мисаки, — продолжает Годжо. — Ты на несколько недель потерялась на просторах нашего густонаселённого шарика, запретила идти с тобой, но зато позволила сопровождать тебя Проклятию, хрен знает, с какими способностями, да ещё и мужского пола, — он бережно берёт меня пальцами за подбородок, заставляя поднять голову, и строго смотрит прямо в глаза, нахмурив брови: — Ты под домашним арестом, поняла меня? Ни шагу из дома без меня. Приходится приложить все усилия, чтобы заглушить смех и хоть как-то постараться возразить: — Сатору, я ведь уже не маленькая. Муж хмурится ещё суровее и выдаёт: — Зато ты всё ещё моя жена. Временами непутёвая и взбалмошная, но жена, и я люблю тебя. И я дьявольски зол на всё то, что произошло в последнее время. — Тору. — Нет, Мисаки. Ты – Годжо, помнишь? Это – твой дом, я – твой муж, и я очень люблю тебя и наших детей, и ты больше никуда без меня не пойдёшь. Я серьёзно – вообще никуда. Наверное, это всё-таки нервное, но мне приходится закусить губу изнутри и глубоко вдохнуть носом, чтобы не засмеяться. Затем, угомонив приступ неуместного веселья, осторожно переспрашиваю: — В туалет, хотя бы, можно? Он со всей серьёзностью кивает, отвечая: — Естественно. Я буду за дверью. Ритуал укрощения истерического хохота повторяется. Даже успешно. И всё же я препираюсь с Сатору ещё несколько минут, по прошествии которых мой Бог сатанеет ещё сильнее, но соглашается выйти со мной наружу, чтобы я могла поговорить с Ракиросом.

***

Мерное тиканье часов по-прежнему не даёт мне уснуть. Рядом сопит моё лохматое чудище, дальше по коридору – малыши, которых едва удалось успокоить после встречи со мной. Мегуми ещё не видела, но он обещал прийти утром. Звучал, к слову, так же грозно, как старший опекун несколькими часами ранее. Бросаю взгляд на часы на тумбе – 4:07. Представления не имею, с чем конкретно связана моя бессонница – дети в безопасности, Сатору рядом, Майю не пострадала, Двуликий не отходит от младшей. Но сон так и не идёт. Устало потерев ладонями лицо, сажусь на кровати, свешивая ноги и смотрю в пустоту. После возвращения воспоминаний и возможности использовать все мои способности, по сути, ничего не поменялось. Но почему-то не отпускает ощущение незавершённости, несмотря на то что Иригис повержен. Могу со стопроцентной уверенностью сказать, что воскреснуть ему не удастся – Сатору и Двуликий столкнули свои про́клятые техники и уничтожили куб, в котором Майю запечатала Воплощение Грехов – после такого выжить не удалось бы никому. Но что-то определённо не даёт мне покоя, гложет изнутри. Тихо вздохнув, поднимаюсь на ноги и иду в свою так называемую мастерскую – Тору перетащил все мои картины, холсты и принадлежности для живописи и художеств в целом в отдельную комнату. Она угловая, две из четырёх стен состоят из окон в пол, похожих на те, что в нашей спальной. Зайдя внутрь, тихо прикрываю дверь и бреду к мольберту, на котором стоит чистый холст. Даже не задумываясь над тем, что именно собираюсь изобразить, надеваю фартук, подготавливаю палитру и кисти и сажусь на табурет. Как и всегда, едва взяв кисть в руки, отключаюсь от внешнего мира, сужая всё своё внимание до прямоугольника шестьдесят на сорок. Кисть сама накладывает штрихи на поверхность, руки хватают необходимые кисти, периодически вытирая их о тряпку, что небрежно кинута на угол мольберта. Время обтекает меня, не тревожа, позволяя забыться. Мазок за мазком, переношу на холст то, что чувствую, и это снова выливается в портрет единственного человека, что способен заставить меня забыть обо всех невзгодах и неурядицах. Конечно, даже учитывая незаконченность картины, Сатору не похож на него нынешнего – скорее, это более ранние его воплощения. Совсем ранние, если честно. Но мне всё равно нравится. — Мам? Я с удивлением выглядываю из-за мольберта. Приоткрыв дверь, на пороге застенчиво замер Ру. Почему на пороге? Потому что Сатору очень долго и очень серьёзно разговаривал с малышами, объясняя, что в «мамину комнату» заходить без мамы нельзя, а если она там – входить нужно только после разрешения. В принципе, он предотвратил многие беды – малыши очень любопытные и активные, а разрушения от них на уровне Сатору, – но мне было их очень жалко, потому что раньше «плюшевый» папа с ними никогда так серьёзно не разговаривал. Улыбаюсь и машу рукой: — Входи, Ру-Ру, смелее. Малыш бодро направляется ко мне, аккуратно прикрыв за собой дверь. Пока он идёт ко мне, я успеваю снять фартук, откинув его на столик, что рядом с мольбертом, и тщательно вытереть руки, после чего поднимаю сына себе на колени. Он тут же обнимает меня и по обыкновению трётся щекой о мою – немного странное приветствие, понятия не имею, откуда он его взял, но ничего не имею против, потому что делает он так только со мной. Целую его в лоб и мягко заговариваю: — Ты чего не спишь? Мамору пожимает плечами: — Больше не хочется. — Но ведь рано же. — Уже десять. Последняя реплика доносится из-за мольберта, и выглядываем из-за него теперь уже вдвоём с малышом Ру. На пороге оказывается сонный, всё ещё немного суровый Годжо с Мирой на руках. Дочка улыбается мне, но затем переглядывается с братом, оба смотрят сначала на меня, потом на Сатору, и как-то затихают. Я понимаю, что оба решили, будто мы ссоримся – у несносного Годжо, так невовремя снова начавшего пыхтеть, едва ли не пар из ноздрей валит. Вполне вероятно, что наш великовозрастный капризный дитятя вознегодовал, не обнаружив меня рядом при пробуждении, и теперь, увидев, что я пошла рисовать вместо того, чтобы разбудить его и поделиться тяжкими думами, не дающими уснуть, беснуется и пыхтит как паровоз. В принципе-то он отлично и максимально положительно относится к моим художествам (это я сейчас о его упрямстве при украшении нашей спальни моими картинами), но, видимо, моё долгое отсутствие пагубно повлияло на супруга и подпортило ему манеры. Оно и понятно – дражайший супруг уже давно вбил себе в голову, что виновен во всех моих ранениях и невзгодах (отчего-то забыв, что это всё я получала благодаря родству с адским родителем), и старается уберечь меня даже от насморка. А тут я вдруг взяла и сунула голову в пасть крокодила и травила там анекдоты – по его представлению. Немного недовольно поджимаю губы и вскидываю бровь, смотря в глаза негодующего мага. Но детей из-за этого пугать всё равно некрасиво. Поняв намёк, муженёк раскаивается, начинает заверять детей, что «всё в порядке», «папа с мамой и не думали ссориться» и вообще «пора завтракать, пока он не умер от голода». Увещревает* настолько убедительно, что верю даже я и совершенно не обращаю внимание на его вскользь брошенную фразочку о том, что «папуля приготовит блинчики», но чуть позже, как громом поражённая, вытаращиваю глаза, когда супруг берётся за сковороду и миксер – навыки кулинарии у него, как можно припомнить, заканчиваются на качественной варке кофе. В остальном моё лохматое блондинистое счастье на кухне разрушителен ещё больше, чем в схватках с про́клятыми. Совершенно точно я бы не успела остановить его вовремя – на моих коленях сидят соскучившиеся за время разлуки малыши и бесцеремонно скинуть их я, естественно, не могу. Даже ради спасения нашего жилища и, чего уж там, – жизней. Однако ситуацию спасает ещё одно лохматое счастье, уже не моё, но, всё равно, родное – Мегуми возникает посреди кухни, словно джинн из лампы, обдавая слабым запахом фиалок, преспокойненько и невозмутимо теснит старшего опекуна подальше от техники и плиты (давая мне надежду, что мы все доживём до обеда), и в несколько минут замешивает тесто. Попутно воспитанник здоровается, выписывает витиеватыми выражениями старшему опекуну пару кренделей за то, что тот вознамерился угробить младших и меня своей выдающейся готовкой, а также достаётся мне. За что – не представляю, но, наверное, здесь можно предположить, что по той же причине, по которой второй день ворчит Годжо – волновался и скучал. Завтрак проходит довольно весело и уютно, я даже успеваю расслабиться и забыть про настойчивый маячок внутри, что неустанно зудит о чём-то незаконченном. Сейчас, когда я в кругу моей семьи, все проблемы и невзгоды отступают на второй план, ведь слышу их смех, вижу улыбки и наблюдаю за тем, как Мегуми вдоволь издевается над всё ещё ворчащим Сатору – при мне муж не смеет подкалывать воспитанника в ответ, и Фуши отрывается на полную. Малыши хохочут, находя весьма забавным поведение папы, и продолжают ластиться ко мне, не забывая за обе щеки уплетать блинчики и тёплое молоко. Когда завтрак завершён, воспитанник огорошивает тем, что везёт младших в поместье Годжо – на выходные. Сначала РуМи начинают протестовать, но я обещаю, что вскоре присоединюсь к ним, так что они успокаиваются, собираются и с воодушевлённым энтузиазмом (доставшаяся по наследству страшная скрытая сила Сатору) отправляются вместе с Фуши к бабушке и дедушке. — Прости, — виновато и немного устало вздыхает Сатору, когда дверь за Мегуми и малышами закрывается. Переведя взгляд, вижу, что он, и правда, расстроен собственным поведением. — Никак не могу взять себя в руки после того, что видел. Тепло улыбаюсь ему в ответ. — Ничего страшного, — подхожу ближе. — Я всё понимаю, Сатору. С тех пор, как Двуликий решил воскреснуть, вообще всё идёт наперекосяк. Тору закатывает глаза и фыркает: — И без него тоже не радужно было. Шутливо пихаю его в бок и усмехаюсь: — Прекрати. Я знала, на кого училась. Он склоняется, прислоняясь лбом к моему виску. Выглядит действительно уставшим и немного обеспокоенным, хоть и пытается бороться с этим. А ещё чётко осознаю, что совершенно не хочет говорить об этом всём, хоть и явно заинтересован моим видом пару дней назад, когда я была в той же одежде, в которой обычно любит щеголять Двуликий. — Покажешь, что рисовала? — Конечно. Беру его за руку, и мы неторопливо поднимаемся по лестнице и бредём в сторону моей мастерской. Мы входим в комнату, доходим до мольберта, и, не говоря ни слова, не смотря по сторонам, Сатору садится на мой табурет и сажает меня себе на колени. Он обнимает за талию и зарывается носом в мои волосы за ухом, после чего медленно и тихо выдыхает – почему-то кажется, что с облегчением. Положив ладонь на его плечо, мягко, неторопливо глажу кожу вверх-вниз. Проходит больше двадцати минут, в течение которых мы так и сидим в безмолвии, не меняя положений тел, но зато Сатору, наконец, успокаивается. Медленно отстраняется, легко трётся кончиком носа о мою щёку, а затем нежно касается губ и тихо выдыхает, заглядывая в глаза: — Я скучал. — И я скучала, мой Бог, — отзываюсь эхом. — Очень скучала. Уголки его губ приподнимаются в улыбке, а я целую его в кончик носа и немного отклоняюсь назад, чтобы показать холст. Увидев собственный своеобразный портрет, пусть и не законченный, Сатору ухмыляется уголком губ и заговаривает: — Это я так выглядел? Пожимаю плечами: — Только в самом начале и при полном использовании всех способностей. Я не знаю историю твоего рода, так что не могу сказать, почему проклятая энергия меняла твоё тело. Он цыкает. — Даже завидую, что ты всё о себе помнишь. Я бы не отказался от подобного. Обняв его за плечи, тоже перевожу взгляд на холст и заговариваю: — Ты довольно интересно решил эту проблему. Чувствую, как мой Бог поворачивает лицо ко мне и озадаченно переспрашивает: — О чём ты? Хоть мне и не хотелось ничего ему рассказывать – что бы он ни говорил, но помнить всё иногда очень обременительно, и я не хотела загружать и без того обеспокоенного мужа ещё больше, – но всё же не имела права молчать об этом. Он сам для себя в определённый момент решил, что должен знать важные детали, которые точно могут упустить члены его клана, а то и вовсе решить, что ему не стоит этого знать. И тогда Сатору стал записывать ключевые моменты, но вместо чернил использовал проклятую энергию – благодаря своим способностям создал технику, позволяющую ему соткать полотно, внешне напоминающее обычный лист бумаги. Силой никакой не обладает, но зато бережно хранит на себе важную информацию. Всё это и рассказываю Сатору. — Кроме того, — продолжаю увлекательную лекцию, задумчиво рассматривая многообразие тюбиков краски на столике. — Созданный тобой лист всем кажется абсолютно чистым, никто не способен рассмотреть на нём ни чёрточки – даже кто-то из клана Годжо, это подвластно только тебе, энергия проявит написанное только силе твоих глаз. И, предупреждая твой следующий вопрос, – Проклятия тоже не могут увидеть ничего на тех листах. В том числе, Двуликий, и я. После этих слов мне снова выкатывают лекцию о том, что безосновательно сравниваю себя с про́клятыми. Решаю просто выслушать, покаянно кивая, и не перечить и без того беспокойному мужу. Вместо этого мягко добавляю, что ему лучше бы навестить бабулю в Исландии, после чего улыбаюсь так широко и лучезарно, что Шестиглазый бог отчётливо понимает мой намёк, а также то, что больше ни слова ему не скажу ни о чём подобном. Дело в том, что пусть и есть эти важные рукописи Шестиглазого Бога, но ведь нельзя же их бросать, где попало, – потом ищи-свищи по всему белому свету в поисках ценных листочков. Пусть над ними не было властно время и прочесть их тоже никто не мог, но порядок в повествовании должен быть, потому нужен был Хранитель. Такого Сатору нашёл в своём клане – была побочная ветвь, утратившая все основные отличительные черты основной, но зато в этой ветви передавалась одна очень интересная способность – долголетие. Передавалась, слава всем высшим силам, без перерождения души, и в немного хаотичном порядке, но этот человек вполне мог хранить полученные талмуды Шестиглазого Бога, оберегать их и передавать эстафету следующему своему преемнику. Этим Хранителем и оказалась Ран-сан, жена Акихико-сана. Именно поэтому и ей, и дедушке уже за сотню, но чувствуют себя оба просто превосходно – матушка-природа смилостивилась над магами этого рода, так что, когда те образуют пару с человеком, жизненная линия избранника длится столько же, сколько и у обладателя способности. Есть, конечно, нюанс, что чувства должны быть искренними и крепкими с обеих сторон, чтобы энергия мага активировалась на своеобразную защиту, но, думаю, оно того стоит. Обо всём этом Сатору должен узнать сам и непосредственно от бабушки и из своих записей, я не имею права вмешиваться в дела и устои его клана, хоть теперь и являюсь его частью, – мы с ним те, кто мы есть, и любое подобное вмешательство может оказаться фатальным для нас обоих. Негодующе попыхтев ради приличия, Сатору, всё же, извлекает из кармана телефон и набирает номер бабушки.

***

Проведя выходные в поместье Годжо с детьми, приходится вернуться в город – Сатору у Ран-сан, и мне нужно подменить его в техникуме, а соответственно я снова оказываюсь поблизости и от адского родителя. Вообще, в целом, игнорирование Короля Проклятий проходит успешно. Отчасти из-за того, что бо́льшую часть времени провожу с учениками, отчасти же потому, что Майю, что находится рядом в оставшиеся крохи времени, сверлит того негодующим взглядом, стоит красноглазому только приблизиться ко мне. Но Двуликий не был бы Королём, если б был идиотом. Так как я всё ещё пересекаюсь со своими учениками, которые либо периодически появляются в техникуме, либо просто вытаскивают меня в город, технически мы с демонюкой, всё же, видимся. Например, сейчас на меня таращится сердитый глаз и надутые губы рта со щеки Юджи. Двуликий упорно продолжает попытки докопаться до меня, то оскорбляя, то подначивая, то шантажируя сестрой. И если на меня это практически никак не действует, то Сора, которая ещё не совсем привыкла к подобным финтам, находится в лёгком замешательстве, а Мегуми начинает тихо закипать от бешенства – парнишка перенял от Сатору привычку с ходу пресекать попытки достать меня, вне зависимости от того, любимый ли это дедуля Акихико, либо адский родитель его младшего опекуна. Юджи же тем временем, не торопясь и очень методично, открывает упаковку овощей. Мы только что зашли домой – ребята помогали мне делать покупки. Вообще, я просила только Мегуми ввиду отсутствия Сатору, который, к слову, накануне своего отъезда устроил мне скандал, что «если я ещё раз назову сама себя Проклятием и попробую подумать, что опасна для наших детей, то он лично выбьет из меня эту дурь». Подозреваю, что имел в виду вовсе не свою силу Шестиглазого Бога, а мой очередной декрет, но это совершенно другая история. Итак, покупки. Я брала с собой только Мегуми, но он не мог оставить Сору, так что она пошла с нами, а с ней собралась уже Нобара, которую Юджи отказался отпускать одну. И вот тут-то из-за всё ещё имеющейся связи Итадори и Двуликого, последний понял, что я нахожусь неподалёку от парня, и вновь объединился с ним. К чести Юджи – он каждый раз в подобных ситуациях старается вытурить Проклятие обратно, но, к сожалению, в большинстве случаев – безуспешно. Кто бы мог подумать, что Двуликий окажется таким упрямцем? В общем, пока Нобара отошла на пару минут по понятным делам, я стараюсь отвлечь лёгкой болтовнёй Мегуми и Сору от ворчащего рта на лице Юджи, сам Итадори тем временем уже распаковал перцы и задумчиво крутит один из плодов в пальцах. Двуликий, очевидно, заметив манипуляции сосуда, затыкается на пару мгновений, после которых, вдруг, заявляет: — Э, пацан. Дай-ка это сюда. — С чего бы? — скучающе отзывается Юджи. — Потому что я так сказал, — недовольно фыркает Проклятие. — Раскомандовался, — негодующе бурчит парень, но закидывает перец в рот, что прямо под скулой. Уже в полёте замечаю форму красного овоща, навскидку вспоминаю, что это за сорт, а также замечаю расплывающиеся в неизмеримо счастливой улыбке губы самого Юджи. Парень продолжает сиять восторгом, даже когда Сора и Мегуми подпрыгивают на стульях от неожиданности, услышав громогласные вопли Двуликого на языке проклятых. Я же сижу с такой же довольной моськой, как у Итадори. — ЧТО ЭТО ЗА ХЕРНЯ?! — яростно рычит Двуликий, материализуясь возле стола. — Перец, — спокойно отвечает Юджи, одним глотком допивает чай, и договаривает. — «Каролинский жнец», если быть совсем точным. Я начинаю сдавленно смеяться, Фуши поднимается и встаёт за спиной, порядком напуганной появлением Двуликого, Соры, а в следующее мгновение на кухню возвращается Нобара. Девушка внимательным взглядом окидывает проклятого, затем задумчиво рассматривает Юджи, после чего ещё пару раз перекидывает взгляд с одного на другого и, остановившись на парне, заявляет: — Либо ты перестаёшь столько жрать, либо я только сверху, Итадори. Без вариантов. Краем глаза замечаю, что Мегуми закусывает щёку изнутри, помогая Соре подняться, а затем уводит её к двери, махнув мне рукой. Несколько смущённый Юджи, бормоча что-то из разряда «и вовсе я не толстый», также поднимается и подходит к девушке. Они оба вежливо прощаются со мной и уходят вслед за укротителями Теней и Проклятий. Увы, но я остаюсь наедине со всё ещё взбешённым Королём проклятых. Понимаю, конечно, что сейчас мне от него не отвертеться, но чисто из повышенной вредности (и отсутствия инстинкта самосохранения), молча, поднимаюсь из-за стола, собираю чашки и отношу их к раковине. Успеваю помыть их, вытереть и убрать в шкаф, а также достать книгу рецептов, собираясь выбрать что-нибудь этакое, чтобы приготовить на ужин, когда из-за спины, наконец, раздаётся голос красноглазого: — Тала. Надо признать, что тон уже гораздо более спокойный, но я всё ещё злюсь на него за весь обман и отрицание, так что продолжаю игнорировать. Да, я знаю, кто он, знаю, что не стоит ожидать от него теплоты, кроме адского пламени, или отеческой мягкости, но, всё же, очень обидно. Он вспомнил меня едва ли не сразу, именно меня, ту, о которой он добровольно, хоть и в своей особой манере, но заботился. Ту, которую он всегда, начиная с первого моего рождения, называл «тала» – дочь. Он понимал, кто я, добровольно принял это, сам решил для себя, кем хочет меня видеть, решил, что хочет быть для меня отцом. И всё же был полнейшим козлом всё это время, ещё и лживым, плюс ко всему прочему. Он позволил мне думать, что я ничего не значила – никогда, – что я была лишь оружием, созданным случайно. Заставил ненавидеть саму себя за то, что я когда-то испытывала к нему ту самую искреннюю любовь, привязанность ребёнка к родителю, вне зависимости от того, что он творил. Заставил ненавидеть себя за преданность ему и желание защищать, беречь, заботиться. — Тала, посмотри на меня, — снова заговаривает он. Я медленно выдыхаю, приоткрыв губы. Да, пора разобраться со всем этим, и теперь уже окончательно. Захлопываю книгу, разворачиваюсь, складывая руки под грудью, и прислоняюсь поясницей к столешнице. — Давай, — на мгновение поджимаю губы и вскидываю брови в гримасе «удиви меня». — Расскажи мне. Двуликий тут же зло щурит глаза и приподнимает верхнюю губу, обнажая клыки. — Знай своё место, — цедит сквозь зубы. — Уже знаю, спасибо, — киваю, отвечая точно таким же взглядом. — Ты очень чётко указал мне на него в этой жизни. Хочешь добавить что-то ещё, Даарис ‘эн Гримброссэн? — Тала! — яростно одёргивает он. — Не смей обращаться ко мне так! — рявкаю в ответ. Теперь, когда помню, кто я такая, кем была, проклятая энергия мгновенно вскидывается, становясь на мою защиту, частично окутывая тело. — Кем бы ты ни был – у тебя нет права говорить мне это! — Я всегда обращался к тебе так. И впредь… — Прошла тысяча лет, Двуликий, — обрываю его, наступая и не сводя пылающего первобытной яростью взгляда с алых глаз Короля Проклятий. — Ты утратил право на подобное обращение – сам решил отказаться от меня, и я не в праве требовать от тебя чего-либо, но ты больше никогда в своей бесконечно долгой жизни не посмеешь называть меня дочерью, лживый самодовольный ублюдок. Скорее по привычке, нежели желая того на самом деле, он хватает меня рукой за горло, и я впервые призываю браслеты по назначению. Благодаря им, мне хватает сил скинуть руку проклятого Короля, а также отпихнуть его от себя. Глаза жгут слёзы, и очень хочется сцепиться с ним, отыграться, выместить всю боль, что сжимает грудь, не давая вдохнуть, но вдруг слышу звук открывающейся двери, за которым следует мягкий, приятный и родной запах скошенной травы. Вопреки ожиданиям, Двуликий не произносит ни слова. Даже не дёргается, чтобы напасть на меня за оскорбление и прикосновение – лишь прожигает взглядом, тяжело дыша. — Моя сестра снова выбрала тебя, — сглотнув, заговариваю вновь. — И я не стану препятствовать, потому что хочу, чтобы она была счастлива – так уж вышло, что её счастье составляешь ты. Но я тебя не выбирала, Двуликий Демон. Майю вольна быть с тобой, но я больше не желаю тебя видеть, никогда – ни в этой жизни, ни в последующих. С меня хватит всего этого дерьма. — Ты… — Уходи. — Мисаки! — Прочь! Запах скошенной травы становится чуть гуще, а следом слышу голос Майю: — Миса, я тебе тут кое-что купила – пойдём в библиотеку? Заставляю себя отступить от Двуликого, а спустя пару мгновений перевожу взгляд на младшую. Она выглядит немного взволнованной и переводит хмурый взгляд с меня на Двуликого и обратно, ожидая моего ответа. Приходится дёрнуть всех своих демонов за поводок, чтобы не давать Майю повод волноваться ещё сильнее. Я приподнимаю уголки губ в слабой улыбке, киваю и заговариваю, стараясь звучать мягче: — Да, хорошо. Иди, я сейчас тебя догоню. Майю хмурится сильнее: — Догонишь? Тихо вздыхаю, унимая злость от прямого взгляда Двуликого, направленного на моё лицо, и отзываюсь: — Да, Майю. Мы закончили. Сестрёнка всё ещё хмурится, но доверчиво кивает и начинает подъём по лестнице, хоть и явно не хочет оставлять меня одну. В это же время отзывается демонюка: — Нихера мы не закончили, девка. Голос Двуликого звучит уже не так угрожающе, хоть и всё ещё гневно. Вновь повернувшись к нему, шумно выдыхаю носом и заговариваю тихо, но жёстко: — Нет, Король Проклятий, мы закончили. Раз и навсегда. Считай, что после того, как ты выдрал сердце из моей груди, я больше не перерождалась. Меня зовут Мисаки, я – старшая из дочерей Айюдзава и маг особого уровня. Я – человек, не имеющий никакого отношения к роду Рёмен. Казалось, после моих слов Двуликий должен был взбеситься. Он должен был зарычать, вновь становясь монстром, наброситься на меня, попытаться разорвать, а после – разнести весь город и начать резать людей, словно скот. Но этого не происходит – ни через минуту, ни через две, ни через десять. Стиснув зубы, Король лишь вспыхивает багровым пламенем и бесследно исчезает.