Кто ты для меня?

Обессиленно вползаю в библиотеку и мгновенно попадаю в заботливые руки младшей сестрёнки – она обнимает меня за плечи и утягивает к дивану. Там я сворачиваюсь клубочком, укладывая голову ей на колени. Майю ласково гладит меня по волосам и чуть раскачивается со мной из стороны в сторону. Мы очень долго молчим, но в конечном итоге сестрёнка всё же заговаривает: — Всё закончилось, Миса, всё позади. Голос тихий, мягкий, тёплый, словно старается успокоить и меня. Я улыбаюсь. С самого начала она всегда так заботилась обо мне. Даже когда папа воспротивился нашим с Сатору отношениям, Майю первая сказала, что рада за меня, и постаралась поддержать, как только могла на тот момент. Однако, в этот раз всё немного иначе. — Ничего не закончилось, — устало выдыхаю. — Стало ещё хуже, чем было. Чувствую, как она опускает голову, и удивлённо переспрашивает: — О чём ты? Отстраняюсь, садясь рядом с ней, поднимаю затравленный взгляд в её глаза и заговариваю: — Он целую цивилизацию уничтожил, потому что группка фанатиков хотела убить меня. Всё равно придётся рассказать ей, так что лучше вывалить все шокирующие новости разом. — Что? — через несколько секунд тихо переспрашивает Майю. Синие, как у отца, глаза смотрят на меня с искренним непониманием, и я почти вижу в них фразу «не очень прикольная шутка». Рушу её надежды, поясняя: — Они выяснили, что я связана с Двуликим, и решили, что поспособствую увеличению его силы. Собирались убить меня, чтобы он не достиг своей цели. Майю выглядит разозлённой и огорошенной одновременно – даже непроизвольно хватает меня за ладошку и стискивает между своими, словно пытается спрятать всю меня. Этот жест заставляет улыбнуться в то время, как младшая всё же спрашивает: — Но как тогда мы выжили? Пожимаю плечами. — Двуликий явился туда вместе с Ракиросом, оставил его с тобой и ушёл искать меня, — я болезненно свела брови, вспоминая свои видения. — Ты представить не можешь, что там происходило – этого просто не передать словами, Майю. Со всех сторон раздавались истошные крики, вопли, мольбы о помощи, и непрекращающийся плач детей. Стоял такой грохот, будто на эту землю обрушилась кара небесная, клянусь тебе. Всё полыхало огнём, казалось, что даже земля горела прямо под ногами, а камни плавились как лёд… — картинки воспоминаний снова замелькали перед моим взором, приводя в ужас от того, что произошло тогда. — Он затопил весь континент в крови из-за того, что надо мной занесли нож. Он звал меня дочерью, уничтожал любую угрозу и, — беспомощно и внезапно всхлипываю, фокусируясь на глазах сестры. — Он безупречно охранял тебя и яростно убивал за меня, Майю. Он, чёрт бы его побрал, любил меня, понимаешь? Так уверенно и крепко сдерживаемая обида на Короля Проклятий, которую скрывала от Тору и детей, Акихико-сана и родителей Сатору, теперь переливалась через край, когда Майю с таким сочувствием смотрит мне в глаза. Вот я уже сама держусь за её руки, не в силах остановить поток слов – рассказываю ей абсолютно всё, что узнала и увидела, а она в свою очередь внимательно слушает меня, не отрывая взгляда и крепко держа за руки, будто говорит мне – «я здесь, я рядом». Младшая проявляет чудеса самообладания, когда я рассказываю ей об Атлантиде, о том, как развивались наши отношения с Сатору. О том как Третий из Семи был моим вернейшим другом и защитником на пару с Ракиросом. О том, как сама Майю, что не разделяла моего энтузиазма от общения с про́клятыми, заступалась за меня и перед Проклятиями, и перед Сукуной, когда того требовала ситуация. — Помнишь он говорил, что я погибла, пока он защищал тебя? — проговариваю под конец своего рассказа и, дождавшись кивка сестры, продолжаю: — Я видела и это. Он едва добрался до тебя, и мы успели встретиться взглядами. Я улыбнулась ему. Понимала, что не выживу, и просто хотела, чтобы он не расстраивался слишком сильно, ведь я всё равно вернусь. Я сказала «до встречи», а он… — закусываю губу, сводя брови, мой голос сел почти до шёпота: — Ты бы видела это лицо, Майю, – ощущение было, словно это не мне, а ему перерезали горло. Когда увидела это, то вспомнила момент из детства – тот период, когда ты подросла и стала спрашивать, где мама, — шмыгнув, сглатываю и продолжаю: — Тот взгляд, каким папа посмотрел на меня, когда я однажды не выдержала и сказала, что мама умерла из-за меня, – у Двуликого было точно такое же лицо. Бессилие, боль, ярость – это всё было и в его взгляде, как во взгляде папы в тот день. Не желая, чтобы сестра видела мои слёзы, снова ложусь к ней на колени и зажмуриваюсь. Голос уже не слушается, так что даже звук издать не могу. Да больше и нечего добавить. Снова прижимаюсь, прячусь в объятиях сестры все те медленно текущие минуты полной тишины. Хорошо, что здесь именно Майю, в её руках спокойно почти так же, как было с мамой: она непроизвольно гладит меня по волосам, перебирая пряди, и обнимает, словно готова защитить от всего мира. Моя маленькая сестрёнка, за которую я всегда заступалась, не позволяя обижать её даже отцу, сначала сама заточила могущественное древнейшее Проклятие, не имея необходимого опыта и тренировок, а теперь заботливо баюкает меня и успокаивает, хотя сама в смятении. Ей самой сложно осознать всё, что услышала, но в первую очередь она заботится о том, чтобы мне стало легче. — Миса, — тихо заговаривает она спустя долгое время. — Но почему тогда… — Не знаю, — выдыхаю, перебивая, и чуть качаю головой. — Я не знаю, Майю. И не уверена, что хочу знать. По правде говоря, всё, чего мне сейчас хочется – это чтобы всё, наконец, закончилось, разорвать чёртов круг. Я больше не хочу понимать его, не хочу иметь с ним никаких дел, честно. Я устала, действительно устала. Он – твой мужчина, это у вас должны быть мексиканские страсти. Это ты его приручила. Меня это чудовище вообще не должен был создавать… — Миса! Резко сажусь и во все глаза смотрю на перепуганно-злую сестру – она вот-вот заплачет, а я так и не смогла остановить поток слёз. — Правда, Майю! — отчаянно возражаю. — Я его ни о чём не просила! Хоть я и счастлива иметь такую сестру, как ты, но я ни о чём не просила этого ублюдка! Я не просила отдавать мне его душу, не просила заботиться обо мне и охранять, не просила учить меня! — бессильно бью кулаком ослабевшей руки по спинке дивана. — Я не просила его быть моим отцом! Я не просила! Не просила его об этом, Майю! Слёзы горохом скатываются по моим щекам, и я уже в голос всхлипываю, почти хнычу, продолжая: — Даже ты не можешь понять, а ты получаешь от него всё, и сама любишь его!.. — Это не даёт тебе права говорить такое! — сердито восклицает младшая и зло стирает кулаком дорожку сбежавшей по щеке слезы. — Ты имеешь право жить! Плевать, как ты появилась – ты уже существуешь, и я не могу представить ни дня, где не было бы тебя! — она порывисто обнимает меня за плечи, крепко прижимая к себе, и снова гладит по волосам. — Я даже не хочу думать, что было бы, если бы не было тебя. Даже если ты злишься на Рё,.. , — она осекается, покачав головой, но тут же снова продолжает: — Я понимаю, хоть и не могу в полной мере представить всю ту боль, что он тебе причинил, но понимаю, как ты злишься на него. И я прошу у тебя прощения за то, что позволила ему так обращаться с тобой, за то, что я была такой эгоисткой и никогда не вмешивалась в ваши отношения… — Майю, — пробую прервать её и попытаться оправдать, ведь на ней и в самом деле нет никакой вины, но младшая не позволяет – крепче обнимает меня и мотает головой: — Нет, Миса, молчи! Я виновата! Я должна была защитить тебя от него, должна была заботиться о тебе, ведь всегда была тебе старшей сестрой. Сейчас старшая – ты, и благодаря тебе я вижу все свои ошибки, чудовищные ошибки, из-за которых ты страдала. Если бы я только могла вернуться к самым истокам – клянусь, я бы никогда не позволила ему мучать тебя! Я должна была защищать тебя, не взирая на свои чувства к нему, но вместо этого всегда оправдывала его перед тобой и просила простить его, а ты прощала из-за любви ко мне – такого не должно было случиться. Ты всегда защищала меня, будучи моей младшей, а теперь старшей – я должна была оставаться на твоей стороне, но бездействовала. — Майю. — Прости меня, Миса. Прошу тебя, прости. Клянусь, я больше не позволю ему вредить тебе. Ты моя сестра, и я люблю тебя, и… Из-за всех её извинений я уже трижды прокляла себя за болтливость. Сама себе ведь обещала, что никому ничего не расскажу, но проболталась. Развела сопли, плачусь в подол и жалуюсь, что нехороший демонюка обидел. И не такое ведь терпела, к тому же всё прошло, к чему теперь было болтать? Только зря разволновала младшую. В общем и целом, состояние нас обеих оставляет желать лучшего, и бог его знает, что б ещё успело произойти, но я, как и всегда, с изящностью бегемота разряжаю обстановку абсолютной чушью – тихо начинаю напевать: — Около тебя-а-а мир зеленее, около тебя-а-а солнце теплее… Сестрёнка замирает на мгновение, видимо, ошеломлённая моим дурачеством, а затем стукает кулаком по лопатке. — Ой! — тихо вскрикиваю. Больше от неожиданности, конечно, но удар у неё вышел довольно-таки ощутимым. — Дура, — беззлобно бурчит она и кладёт голову мне на плечо. Впрочем, через пару мгновений слышу её тихий, чуть дрожащий, но мелодичный голос: — Около тебя я понимаю, что счастье есть, когда ты здесь.*

***

Глушу мотор и, отстегнув ремень, откидываюсь в водительском кресле, а взгляд слепо мечется по парковке. Руки, которыми с силой, до побелевших костяшек сжимаю руль, дрожат, но вовсе не от напряжения. Вчера Сатору позвонил мне и сказал, что возвращается. Самолётом. И ровно с того момента не могу найти себе места. Он почти не разговаривал со мной всё время, что был у Ран-сан, и теперь сказал, что полетит самолётом, хотя мог оказаться здесь в мгновение ока, как и сделал бы в любое другое время. Но он летит. Самолётом. Я предложила встретить, и он согласился. Никаких подколов, никаких обычных восторженных воплей – просто сказал «хорошо». И в тот же момент моё сердце оборвалось и рухнуло вниз. Мне стало так страшно, просто до дикости – всё происходящее совершенно не похоже на него. С одной стороны, если бы не хотел меня видеть, то даже не стал бы звонить. Но он позвонил. И вот я здесь, на парковке, собираюсь с духом, чтобы пойти и встретить его с самолёта. Мельком бросаю взгляд на часы. Пора. Открываю дверь и, подрагивая, выхожу из машины, после чего на негнущихся ногах бреду к зданию аэропорта. Наверное, выгляжу слишком подозрительно, потому что охрана проверяет меня несколько раз на «рамке», задают кучу каких-то вопросов, дважды проверяют документы, но всё же пропускают внутрь. Далеко не с первого раза нахожу нужный мне выход и замираю, пялясь на проход. Обхватив себя руками, закусываю нижнюю губу и заставляю себя дышать ровнее. Я никогда не читала записей Сатору – да и не смогла бы, если бы захотела, – так что не имею ни малейшего представления, о чём именно он рассказывал сам себе сквозь столетия, какие детали освещал. Он всегда убеждал, что не злится на меня, да и вообще не винит в гибели своего народа, но это ведь просто невозможно, так? Но, с другой стороны, Тору никогда не лгал мне, если не брать в расчёт их с Майю дурацкую бракоразводную аферу. И почему он тогда летит на грёбанном самолёте? Для чего ему нужно это время? Чем он занят сейчас, о чём думает? Не замечаю, как искусываю губы до крови, продолжая крепко обхватывать саму себя руками за плечи. Паника медленно и неотвратимо нарастает в глубине души, и я никак не могу с ней справиться. Мысли настолько сильно поглощают меня, что едва не пропускаю мимо ушей мягкий голос моего Бога: — Сьерру. Вздрагиваю и резко оборачиваюсь на голос. Как и всегда в первую очередь вижу его глаза – тёплые, немного хитрые из-за лисьего прищура и одновременно невинные из-за густого обрамления белёсых, длинных ресниц. Взгляд мягкий, сосредоточенный только на мне. Только после глаз уже вижу его целиком – высокая, крепкая фигура с широкими плечами, молочная кожа (я знаю, что очень гладкая и нежная для мужчины, безумно приятная на ощупь), красивое мужественное лицо с небольшим шрамом на брови, прямой нос, слегка взъерошенные чуть длинноватые сейчас волосы. Каждая черта в нём – родная и настолько знакомая, что смогу воспроизвести в любой момент. — Тору, — выдыхаю и пробую улыбнуться. Выходит не очень, потому как брови мужа чуть сходятся вместе, а взгляд приобретает оттенок обеспокоенности. Я полностью разворачиваюсь к нему, делаю несмелый шаг ближе и нерешительно тяну руку к его лицу – Тору стоит неподвижно и наблюдает за мной. Наконец, соприкасаюсь кожей с его, ласково прижимая ладонь к щеке и невесомо поглаживая большим пальцем. — Как долетел? — тихо спрашиваю, не отрываясь от лазури глаз ни на мгновение. Он улыбается – немного игриво, ¬– и пожимает плечами: — Скучно. Хотя даже билет в эконом брал. Не удержавшись, прыскаю от смеха и немного качаю головой. Затем хочу отнять руку от его лица, но муж перехватывает её и вновь прижимает к своей щеке, после чего слегка наклоняет голову на бок и прикрывает глаза. — Смотрю, ты уже целый бразильский сериал себе придумала, пока я летел? Закусываю губу и немного свожу брови вместе. — Знаешь, — выдыхаю. — Кажется, я теперь буду ненавидеть самолёты. Тихая усмешка срывается с его губ. Сатору обхватывает свободной рукой мою талию и, притянув ближе, прижимается губами к моему лбу на несколько мгновений, всё так же держа мою руку на своей щеке. Какое-то время мы так и стоим – близко и безмолвно, – но вскоре я снова слышу его голос: — Поедем домой? В ближайшие пару дней не хочу никого видеть и выпускать тебя из рук. Я всё ещё насторожена, хоть и вижу, что Сатору в полном порядке и только лишь соскучился за эту кратковременную вынужденную разлуку, потому не возражаю и отвожу его домой. Всю дорогу муж совершенно спокоен и лишь не сводит с меня взгляда, который приправлен безмятежной улыбкой, играющей на его губах. Однако ни спустя день, два, ни спустя даже неделю после приезда от Ран-сан, Сатору так и не заговаривает об этой поездке и всём том, что узнал из собственных записей. Лишь начал называть меня «сьерру», как прежде, многие столетия назад. Впрочем, и то, и другое меня полностью устраивает, так что я не лезу к нему с расспросами, да и самих вопросов как таковых не возникает. Постепенно повседневность входит в прежнее русло, и моя паника полностью рассеивается. Мне даже смешно от самой себя, что так беспокоилась, хотя уверена в Сатору больше, чем в самой себе – мало ли, почему ему приспичило полететь на самолёте. Мы с Майю начинаем готовить, чтобы отвлечься от мыслей и поднять себе настроение, а Сатору часто наблюдает за людьми и подшучивает над ними, почти совсем безобидно. А тут на него свалилось столько информации вкупе со всеми моими демоническими исследованиями прошлых жизней – вполне естественно, что он так решил отвлечься. Только лишь одна маленькая гаденькая деталь слегка портит настроение – теперь я часто вспоминаю о Сукуне. Дело вовсе не в том, что иногда страхую Итадори на заданиях, как старшая, и совершенно не в том, что Майю на некоторое время перебралась к нам с Сатору, потому что обожает возиться с малышами, и весьма забавно конкурирует из-за этого с Мегуми и нашим редким гостем – Нанамином. Редким он стал вовсе не из-за работы, а потому что начал с кем-то встречаться, хоть и молчит, как партизан. Но по-прежнему с радостью видится с крестниками и невозмутимо противоборствует с Майю за право прогулки с малышами. Уходят они, конечно, вместе, но как же смешно за ними наблюдать… Двуликий пропал – вот какова причина внезапных и частых мыслей о Короле Проклятий. После того случая, когда я прогнала его из нашего с Сатору дома, Майю сказала, что не нашла его в квартире по возвращении домой. Естественно, позвонила и даже поговорила, вот только вернуться его это не заставило. Ей он сказал, что должен завершить пару дел и просил не беспокоиться, что лично мне показалось очень странным – он никогда не оставлял Майю дольше, чем на пару-тройку часов, демонюка буквально зависим от её присутствия. Ещё более странным кажется то, что это произошло после нашей с ним стычки – но не могла же я ранить это чудовище? Даже смешно. Обиделся? Ха. До сих пор помню тот момент и его насмешку.

«Он фыркает и начинает смеяться: — Ты думаешь, что на меня как-то повлияет твоя… обида?»

Но куда же он подевался в таком случае? И почему? Есть, конечно, вариант, что решил передушить всех последователей Иригиса лично, чтобы Майю ничего не угрожало за то, что она заточила его, впоследствии чего он был уничтожен. И этот вариант кажется мне самым оптимальным выводом из происходящего. Вот только покоя не даёт тот факт, что он точно бы возвращался к младшей, как только прихлопнет «очередное ничтожество». «‘Нуа джора:елагон се ‘нуа тала орегон биса вис. Мирре». «Моя возлюбленная и моя дочь владеют этим миром. Вечно.» – это он сказал, сорвав с меня ошейник, после того как уничтожил Атлантиду. Зло тряхнув головой, отгоняю глупые мысли и возвращаюсь в машину, где меня ждёт Сатору. Мы только что отвезли РуМи в детский сад и в ближайшие несколько часов предоставлены сами себе. Сев на пассажирское рядом с мужем, пристёгиваюсь и тихо выдыхаю. Со стороны Сатору раздаётся тихий смешок и лёгкое поддразнивание: — Ну, и сколько вы ещё будете дуться друг на друга? Поворачиваюсь к нему и недоумевающе переспрашиваю: — О чём ты? Сатору хмыкает и, надев очки, выезжает с парковки. Спустя пару минут отвечает: — Ты и Двуликий. Я, конечно, безмерно счастлив, что надменная скотина больше не показывается моей любимой женщине на глаза, но ты что-то слишком озадаченная из-за его отсутствия. — Годжо, клянусь тебе, если это опять глупый выпад дурацкой ревности… Он смеётся в ответ и качает головой: — Я бы и рад был, если бы это была ревность. Тяжело вздыхаю и отворачиваюсь к окну. — Ми-и-са, — настойчиво тянет Сатору. Тихо фыркаю: — Он оставил Майю. Мне это не нравится. — Не думаю, что он не присматривает за ней. Снова оборачиваюсь к Сатору и хмурюсь: — Не важно. Он не оставлял её так надолго. Никогда. Это странно. — И ты волнуешься за него. Поджимаю губы. — Я волнуюсь за Майю. — Врушка, — весело фыркает Сатору, но оставляет меня в покое. Вместо дальнейших обсуждений неприятной темы, муж ведёт меня в ресторан, затем в магазин, после чего идём в кино. Фильм оказывается абсолютно идиотским, но мы всё же досматриваем его до конца и по окончанию садимся в кафетерии, где не спеша уплетаем круассаны и пьём чай, обсуждая абсурдность некоторых сцен. Постепенно начинаю понимать, что Сатору нарочно устроил эту прогулку – не хочет везти меня домой, где я расслаблюсь и уж точно не стану говорить, что меня беспокоит, так что решил вымотать меня гулянием по магазинам и городу, чтобы я устала и, сдавшись, рассказала ему всё сама. Должна признать, это единственно действенный метод по выуживанию информации. Так что в какой-то момент я действительно не выдерживаю и, тяжело вздохнув, заговариваю сама. — Мы поругались, и я прогнала его, — буркнув, отпиваю чай и поднимаю взгляд в глаза Тору. Он доедает круассан, запивает его чаем и кивает. — И теперь ты думаешь, что являешься причиной, по которой он не возвращается к Майю. Снова тяжело вздыхаю, слегка киваю и тут же морщу нос: — Но это ведь глупо! Он не мог действительно пропасть с глаз только из-за того, что я злюсь и не желаю его видеть. — Уверена? — тут же переспрашивает муж. Вскидываю бровь: — Смеёшься? Чтобы этот престарелый мудак взял и обиделся на меня? Сатору качает головой: — Нет, я имею в виду, вдруг, он действительно беспокоится о твоём состоянии? У меня едва глаза не вываливаются на стол от такой абсурдной идеи. Однако, прежде чем успеваю возмутиться вслух, муж продолжает: — Сама посуди: он исчез с глаз, как ты и хотела. Не забрал с собой Майю, потому что это взволновало бы тебя ещё сильнее, и носа не кажет в городе. — Чушь, — отмахиваюсь, отводя взгляд. — Просто устроил резню среди проклятых и не хочет, чтобы младшая всё это видела. Он знает, что я не оставлю её без защиты и что ты тоже присмотришь за ней. Она с нами в безопасности, и он пользуется этим, чтобы устроить себе кровавый загул. Сатору фыркает от смеха: — Ты сама себе противоречишь – только недавно сказала, что прежде он не оставлял её так надолго. Раздражённо отодвигаю от себя полупустую чашку, складываю руки под грудью и снова смотрю на мужа. — Не знаю. Может, что-то задумал. Сатору качает головой и улыбается уголками губ. — Ты такая упрямая, — вздыхает он. — Хорошо. А что ты скажешь на то, что он спас Мамору и Миру, когда их похитили Проклятия, подосланные Иригисом? Изумлённо замираю и таращусь на беловолосого в неверии. — Что?.. Муж кивает. — Да. Я это видел сам – увидел опасность для детей и переместился к дому, но Двуликий уже устроил охоту за Проклятиями. И должен тебе сказать – он был в ярости. Даже когда ты устроила с ним бои без правил в собственной Территории, он не выглядел таким бешеным. Не скрою, было трудно заставить себя не вмешиваться, меня самого пробрала злоба на такую наглость со стороны того паршивца, но Демон был так же зол, как я, — он усмехается. — Знаю, что это звучит странно, я и сам сначала глазам не поверил. Но он отобрал детей и разорвал Проклятия, не применяя энергию. А потом, для верности развеял их – в мгновение превратил в пепел и иссушил остатки крови на улицах. И взял на руки Мамору, когда тот попросился. По мере всего рассказа Сатору, моё сердце гулко бу́хало в груди, отдаваясь шумом крови в ушах. Я во все глаза смотрела на мужа и не могла поверить в сказанное им. Мне хотелось отрицать каждое слово, ведь Сукуна и правда не мог так себя повести, никак не мог. Скорее, это Майю рванула за детьми, а Двуликий защищал её – именно её, а не РуМи. Тихо сглатываю. Сатору всё видел, а не верить ему или думать, что он ошибся, неправильно понял, не то увидел, у меня не было не единой причины. Значит, то, что он сказал – правда, от начала и до конца. Но почему? Это ведь мои дети, мои, а не её. — Это неправда, — тихо и жалобно отзываюсь по прошествии нескольких минут. — Не правда, Сатору. Я знаю его – он не мог их защищать. — Миса. Упрямо мотаю головой: — Нет, Сатору. Одно дело – сидеть рядом, когда Майю играет с ними, или позволить забраться на себя. Но он не мог бросить всё и спасать их, тем более так. Не мог. Тору с лёгкой улыбкой наблюдает за мной. Он знает, что я поверила, это видно по взгляду, и просто ждёт, когда успокоюсь. Муж заговаривает только когда я прижимаю тыльную сторону ладони к губам и поджимаю подрагивающие пальцы. — Поедем домой? — голос Сатору звучит мягко и успокаивающе, но вместе с ним я слышу тихий голос из воспоминаний. «‘Нуа джора:елагон се ‘нуа тала орегон биса вис. Мирре».

***

Знакомый запах влажного камня, поросшего мхом, несуразные львы на крыше, вытесанные из камня – я снова здесь. Не знаю, спустя сколько жизней, но я снова стою перед некогда подаренным мне храмом. Сукуна однажды привёл меня сюда на двадцатилетие и сказал, что Кайласа теперь принадлежит мне. Шагаю в сторону, обходя ступени, и прижимаю ладонь к камню стен. Он всегда что-то дарил мне – представления не имею, зачем, но время от времени делал подарки вроде личного проклятого или вот, к примеру, храма. Был внимателен ко мне, хоть и проводил основную часть времени с Майю, – я никогда не чувствовала себя одинокой. И дело даже не в Шестиглазом Боге, который практически всё время был поблизости от меня, а именно в семье, которая ждала меня каждую из жизней. Двуликий Демон, Король Проклятий – это жестокое, кровожадное и своевольное чудовище, убийца и деспот, был для меня папой. Более того – сам решил им быть для меня. Горло снова сдавливают слёзы, и я шумно сглатываю, с трудом удерживая их в себе. Невозможно представить, чтобы красноглазый искренне заботился обо мне, но это так – он становился жутким монстром, если кто-то позволял себе в адрес Майю что-то хоть отдалённо напоминающее грубость или пренебрежение. И впадал в неконтролируемую ярость, если кто-то из проклятых касался меня – это было недозволительно. С тех пор, как Двуликий установил свои порядки среди Проклятий, каждый из них знал Майю и меня. Каждый проклятый знал, что она – Проклятая Невеста, а я – Тала, Дочь Короля. Неприкосновенные, несмотря на принадлежность к людскому роду. Оторвав ладонь, прижимаю тыльную сторону к губам на пару мгновений, глубоко вдыхаю и выдыхаю, стараясь успокоить истерику, и шмыгаю носом. Впрочем, уловка с дыханием срабатывает – слёзы отступают. Я направляюсь по неприметной тропе, обходя гору, в которой вырезан храм. Все пейзажи и новы́ для меня, и, одновременно, знакомы, будто только вчера я шла здесь с Сатору – совершенно ничего не изменилось с того времени. Скорее всего, наложено проклятье, не дающее изменяться местности, а так же не позволяющее обычным людям попадать на эту землю, но, всё же, приятно быть здесь. Я не успеваю уйти далеко от храма, когда на возвышенности впереди вижу сидящую на земле огромную фигуру мужчины. На нём всё ещё шаровары и юката, полами которой по-прежнему играется ветер. Болезненно свожу брови, рассматривая фигуру. Майю видела, что я мучаюсь из-за изменения отношения Сукуны ко мне, поэтому, когда проводила ритуал перерождения души, думаю, нарочно упустила все мои воспоминания о прошлых жизнях – хотела, чтобы я была спокойна и счастлива, не помня, что это чудовище, любившее меня прежде, стало пренебрегать мной, отворачиваться от меня. Сестра хотела защитить меня, но прошлое всё равно всплыло на поверхность. Хоть забвение продлилось совсем недолго и боль от правды до сих пор заставляет задыхаться, я искренне благодарна ей за попытку дать мне прожить спокойную жизнь. Медленно бреду к холму. Время растягивается в вечность, но я приближаюсь к Двуликому и сажусь, как ни странно, рядом, так же устремляя взгляд вперёд, осматривая реку впереди и редкие деревья на холмистой местности. Наверное, это было моим любимым пристанищем из-за количества зелёной растительности вокруг. — С детьми всё в порядке? — вдруг, хрипло заговаривает Двуликий. Не ожидавшая и подобного вопроса, и разговора в целом, вздрагиваю, но поворачиваю лицо к Королю. Он по-прежнему не смотрит на меня и едва заметно хмурится, кажется, даже не видя того, на что смотрит. — Да, — тихо отзываюсь. — Они сейчас с Майю. — Хорошо. После пары минут молчания, я снова устремляю взгляд вперёд. Странно и, одновременно, привычно вот так сидеть с ним бок о бок после всего, что я узнала, и что произошло. Ещё пару дней назад была полностью уверена, что никогда не захочу видеть Короля Проклятий снова, но вот я здесь, рядом с ним. Что самое удивительное – это вновь заслуга Тору. Он в очередной раз подтолкнул меня к Сукуне, хотя, мягко выражаясь, недолюбливает и не одобряет. — Мисаки, — вдруг снова зовёт Двуликий. Оборачиваюсь. На этот раз он смотрит прямо в глаза. Взгляд удивительно полон печали. — Я должен был сам рассказать тебе обо всём, — продолжает красноглазый. — Это твоё прошлое, и ты имела право узнать о нём от меня. Хоть и удивлена подобным заявлением, но пожимаю плечом. — Ты – Даарис ‘эн Гримброссэн, тебе не пристало отчитываться перед кем-то. Слабо ухмыляется. Кажется, проходят годы прежде, чем он отзывается: — А ты – Тала ‘эн ииа Даарис, и я не должен был забывать об этом. Удивительно, но сейчас, когда Сукуна называет меня Дочерью Короля, былая ярость, как тогда, на кухне, не вспыхивает раскалённым пламенем. Скорее наоборот, все внутренние демоны словно успокаиваются, будто услышав команду «место». Улыбаюсь уголком губ: — Сам говорил, что при бесконечно долгой жизни память становится ни к чёрту. Двуликий хмыкает. — Не так давно была готова разорвать меня на куски, а теперь защищаешь? Пожимаю плечами. — Настроение меняется, как погода. Наверное, пошла этим в отца. Двуликий устало смеётся, покачивая головой. — Думаю, раздражающая невозможность захлопнуть рот вовремя тоже передалась от меня. Ухмыляюсь: — Спасибо? Смех становится чуть громче. — Ты невыносима, девка. Когда наблюдаю за ним сейчас, горло снова сдавливают слёзы – то ли обиды, то ли радости, – ведь я вижу перед собой того практически-человека из моих воспоминаний прошлых жизней. Он говорит со мной на равных, готов стереть с лица земли любую угрозу мне, так же, как и Майю. Чувствую, как на ладони сам собой материализуется ободок тёмного серебра. Опустив взгляд, начинаю перебирать его в пальцах. Сукуна перестаёт смеяться, внимательно наблюдая за моими манипуляциями с вещицей. — Пока дулась на тебя, кое-что вспомнила, — заговариваю, продолжая рассматривать блестящий на солнце металл в ладонях. — В ту последнюю жизнь я жутко злилась от непонимания, но также очень беспокоилась. Ты отдалился от нас с Майю, невесть, где шарахался, и я не знала, что с тобой. Кроме того, Тору рассказывал, что их маги ищут тебя, чтобы убить, так что, несмотря на всё негодование, я создала этот браслет. На него ушло довольно много времени, не говоря уже о силах, но я слишком волновалась за тебя, — слабо улыбаюсь. — Ты всегда мог узнать, почувствовать, где я, чтобы найти и помочь, защитить, но у меня такой способности никогда не было, так что решила её обрести, — зажимаю грани браслета между пальцев, приподнимая, и нахожу взглядом алые глаза Двуликого. — Этот браслет создан, чтобы я могла ощутить, когда ты в опасности, а также дать тебе призвать меня, как я призываю мои орудия и доспехи. Выражение лица Короля Проклятий заставило бы смеяться до колик в животе, если бы не была настолько разбита всем произошедшим. Сказать, что Двуликий удивлён – не сказать, ровным счётом, ничего. Он ошарашен, изумлён, и совершенно точно не догадывался о наличии этой вещицы среди моего арсенала. Хоть и не помню, но, как и предполагала, я не успела ни показать его Сукуне, ни даже обмолвиться о нём хоть словом. Осторожно тянусь к Двуликому и надеваю созданный артефакт на его запястье. — Я хочу, чтобы он был у тебя, — поясняю, защёлкивая замок, и снова поднимаю взгляд на лицо всё ещё удивлённого демонюки. — Ты можешь снять его сам в любое время, если захочешь, но было бы здорово, если бы ты этого не делал. По крайней мере, пока я не придумаю, как убедить Совет и остальную шушеру в том, что ты надёжно запечатан и не представляешь угрозы для мира. — Зачем? Пожимаю плечами. — Ты защищал Майю и меня тысячелетиями. Недавно стёр с лица земли уйму проклятых, которые прознали о моих детях. Не дал и близко подойти к малышам и Мегуми, а также вновь защитил меня. Теперь моя очередь позаботиться о тебе. — Майю и без этого сделает выбор в твою пользу. — Она не при чём, — качаю головой. — Я хочу защитить тебя не из-за неё, а потому что ты – это ты. Я всегда только брала, ничего не давая взамен, и сейчас должна исправить это. Никто в мире, в любом времени, не знает тебя так же хорошо, как я, даже Майю. Потому что я – часть тебя, и наоборот. Да, я понимаю, — усмехаюсь. — Что ты – корень зла, дьявол во плоти, и несёшь в себе угрозу всему живому. Знаю, что ни во что не ставишь человечество и с радостью бы избавился от всех, но… ты никогда не сделаешь этого, потому что Майю и я – часть этого мира. Конечно, продолжаешь вносить хаос и разруху, особенно, когда встаёшь не с той ноги, но никогда не заберёшь у нас то, что мы с ней защищаем. И я благодарна тебе не только за это. Ты, пусть и не ведая, что делаешь, дал мне жизнь, долгое время был моей единственной семьёй вместе с младшей. Никогда не говорил об этом вслух, но был мне настоящим отцом, позволял делать, что хочу, хоть и многое вставало тебе поперёк горла, как в случае моих непростых отношений с Сатору. Нёс за меня ответственность, что при твоём характере просто восьмое чудо света, подвинувшее с пьедестала любое из остальных семи. Я до сих пор очень сильно злюсь на тебя за всё, что натворил, но, — на мгновение поджимаю губы, слабо улыбаясь. — Спасибо, что всегда был моим айта, Даарис ‘эн Гримброссэн. Сукуна, всё это время задумчиво рассматривающий мой подарок, как и ожидала, ничего не отвечает. Лишь бросает на меня мимолётный взгляд и снова осматривает местность, ничего не видя перед собой. Решив, что миротворческая миссия подошла к концу, собираюсь вернуться в деревушку неподалёку от храма, в которой Сатору остался ждать меня. Поднимаюсь на ноги, отряхиваю платье и разворачиваюсь, ступая босыми ступнями на знакомую тропу. — Девка. Молча оборачиваюсь через плечо и с удивлением обнаруживаю подле себя, прямо перед носом, обнажённую мужскую татуированную грудь. Тихий, усталый вздох вырывается сам собой. — ‘Куна, прекрати. Говорила же, что инцест меня не прельщает. А Сатору, и без того ревнивый, в последнее время совсем беснуется, — выпаливаю раньше, чем успеваю одёрнуть себя. Двуликий усмехается: — Захлопни, наконец, свой рот. Фыркаю, отходя на полшага назад, и поднимаю взгляд на его лицо: — Что ты хотел сказать? Сукуна, молча, раскрывает ладонь, и на ней материализуется шкатулка. Вычурная, тёмно-багровая, резная и довольно большая. Думаю, сделана каким-то умельцем ещё в те времена, которые указываются с приставкой «до н.э.» перед цифрами. Нахмурившись, осторожно приоткрываю крышку и имею счастье лицезреть запечатанные пальцы Двуликого. Растерянно похлопав ресницами, поднимаю взгляд на красноглазого, ожидая объяснений. Коих, естественно, не следует, и тогда заговариваю сама: — Так они всё это время были у тебя? Он показно изумлённо выгибает брови и довольно ухмыляется. — А где им, по-твоему, ещё быть? — Но почему тогда… Закончить вопрос так и не получается – в ужасе распахиваю глаза, впиваясь взглядом в алые глаза. Догадка настолько абсурдна, что кажется невозможной. Я бы подумала, что схожу с ума, если бы не все предшествующие этой нашей встрече события. Он не хочет обретать былую мощь. На текущий момент он и без этого сильнее всех проклятых, так что это без надобности, да и топить мир в крови Его Темнейшество пока не в настроении. Тряхнув головой, снова смотрю на содержимое шкатулки. Заметив странность, чуть хмурюсь. — Но их должно было остаться всего семь, а здесь… погоди-ка, — бормочу, выуживая с виду одинаковые пальцы и пристально рассматривая их. В это время безразлично заговаривает Двуликий: — Сохрани те, что нужно, а с остальными, надеюсь, придумаешь, что сделать. Разницу между ними способны видеть лишь ты и я. Вскинув взгляд, собираюсь возразить: — Тору… — Твой Джаэс, — резко перебивает красноглазый. — Сделает всё, чтобы доставить тебе радость, поэтому вряд ли станет внимательно рассматривать то, что нужно уничтожить. В этот раз, когда смотрю в алые глаза, их обладатель позволяет мне увидеть то, что так долго скрывал: гордость при виде меня. Кажется, я могу вскинуть руку и физически коснуться его желания беречь меня – так было только с папой. Зная, кем я являюсь на самом деле, что это из-за меня убили маму, он продолжал любить и защищать меня – отдал жизнь, чтобы я и мои близкие были в безопасности. Думаю, если бы отец не убил Махито, то Нанами, вероятно, был бы сейчас мёртв. Сукуна сейчас смотрит на меня абсолютно так же, и это просто не укладывается в голове. Представить только: у самого жестокого и беспощадного существа во всём мире, Короля Проклятий, тот же взгляд, что у человека, что растил меня в этой жизни. Более того, он вверяет мне, по сути, часть своей. И когда уже думаю, что удивительные происшествия на этом, наконец, закончились, Двуликий, вдруг, улыбается. Это не тот оскал, к которому я уже привыкла, а самая настоящая улыбка, почти человеческая, если бы не клыки, что острее и длиннее, чем у обычных людей. Двуликий фыркает от смеха, наблюдая за моей растерянностью. Поднимает свободную руку, заправляет мне волосы за ухо и подмигивает. Взглядом цепляюсь за ободок на его запястье. Тянусь к нему, чтобы снять за ненадобностью, раз мы вскоре убедим Совет в полной и окончательной гибели Короля Проклятий, но демонюка отводит руку в сторону. Недоумевающе хмурюсь, находя взглядом его глаза. — Иди, — он кивает мне за спину. — Биире Лаэси Джаэс уже долго ждёт тебя, Мисаки. Закусываю нижнюю губу и, чуть помедлив, киваю. Не дал снять браслет, потому что я могу понадобиться вне зависимости от действий Совета? Или хочет иметь запасной вариант защиты для Майю? Наверное, ещё пару дней назад я бы подумала именно об этом. Однако сейчас я знаю, что это желание оставить мой подарок у себя. Ему нравится знать, что думаю о нём. Начинаю пятиться назад, прихватив шкатулку из протянутой руки Двуликого, и вновь заговариваю: — Майю очень волнуется, так что поторопись с возвращением. — Именно этим и собирался заняться, — кивает он. Кивнув в ответ, разворачиваюсь и довольно бодро перебираю ногами по тропинке. Бегу, боясь, что всё, что я только что видела, окажется миражом, ложью. И пусть мои пальцы сжимают шкатулку с остатками силы Короля, отданную добровольно, я так и не могу до конца поверить в то, что он признал меня. Не получается осознать полностью, что Двуликий в открытую признаёт меня своей дочерью и не скрывает этого от меня. Кроме того, он перестал поступать так, как запретила – в частности, перестал звать тем именем. Неужели, Иригис был прав, и я действительно имею на Двуликого то же влияние, что и Майю? Резко останавливаюсь. От волнения шумно сглатываю и нервно облизываю губы. Чёрт с ним, будь, что будет. Разворачиваюсь и зову: — Сукуна! Татуированная махина так же замирает и оборачивается через плечо, мгновенно окидывая взглядом всё пространство возле меня, а затем впивается острым взглядом в глаза, ожидая дальнейших слов. — Ты, — выдыхаю, снова сглатываю и продолжаю: — Я не против, если ты продолжишь звать меня, как привык. Даже не успев договорить, уже представляю, как слышу в ответ «будто бы мне нужно твоё разрешение, девка» и почти могу видеть надменный оскал-улыбку. Однако на деле Двуликий приподнимает уголки губ и слегка кивает, на мгновение прикрыв глаза.