Lux in tenebris

      Скрипучие ступеньки облупленной лестницы одна за другой прогибались под весом грузной, шумно дышащей женщины. Усыпанная пигментными пятнами рука отрывисто скользила по обшарпанным перилам. Злобно поджатые губы рисовали уродливые брыли, нависающие над покрытым редкими волосками подбородком, выдавая кажущиеся неизменными раздражение и нетерпеливость. Хмурый взгляд в ожидании окончания пути перекидывался с двери бывшей некогда детской спальни до сухих холодных ступней. Привычная тишина разрывалась мерным пыхтением и приближающимися чуткими шагами из закрытой комнаты.       Щелчок замка, и в проеме показалась рыжая, все еще плещущая красотой и силой девушка. Холодные голубые глаза встретились с ярко-карими. Слегка пожелтевший белок первых дополняли сложные узоры расширившихся капилляров. Выседевшие волосы засаленными у корней кучерявыми прядями торчали в разные стороны. Застиранная блуза мешком сидела на массивном теле. Последняя ступенька миновала, мать и дочь поравнялись.       — Ты от Поттера? — голос старухи хрипел от выкуренных накануне дешевых маггловских сигарет. Разрывной кашель рассек тяжелый воздух каплями слюны в стороне от Джиневры, и плотно сомкнутые веки не позволили заметить ее едва заметный прищур глубокого, искусно скрываемого отвращения.       — Он хотел встречи с Альбусом, я ему отказала, сказала, что он болен.       Мерзкая ухмылка округлила дряхлые ямочки щек, о которые секундой ранее была размазана вязкая зловонная жидкость. Отросшие ногти задумчиво отбили ритм о стоящую в углу потрепанную тумбу. Гулкие удары молодого сердца глушили все внешние звуки в ожидании грядущего вопроса.       — И что он ответил?       — Он настоял на осмотре целителем, обещал, что сам все оплатит, в том числе папино мероприятие.       Тишина поражала пронзительней любого режущего заклинания. Женщина в явственном остервенении подняла голову к потолку. Лоб собрался в ряд привычных морщин, а рот сомкнулся в набирающей обороты ярости.       — Ты в своем уме?! — звонкий крик мог бы заставить девушку вздрогнуть, но та неизменно держала спину ровно. Неуверенно брошенная фраза встала поперек горла тяжелым, несглатываемым комом, — Ты вообще чем думала? Мозгов не хватило надавить? Он же весь синий ходит! У него то и дело кровь с виска пойдет, а вы целителя притащите?! Курица безмозглая! — слова, разбавленные серыми, выжидательными паузами лились с уст смердящим ядом, прожигали все, до чего долетали, оседая на пропитанных доверху гноем убитых стенах, — Моментами я забываю, что ты моя дочь: кажется, тебя выносил Артур. Тупорылая, простодырая дрянь.       Продолжая смотреть на взлохмаченную мать с высоты собственного роста, Джинни концентрировалась лишь на дыхании, планомерно охватывая магией каждую мышцу в миг одеревеневшего от выученного тремора тела, ибо контроль — последнее, что она могла позволить себе потерять.       То, что взращивалось десятком лет с момента погружения в личный ад.       То, что лишь с натяжкой можно было бы назвать контролем: лишь извращенная болью и слабостью перед прошлым личность, вынужденная правильному реагированию и агрессии.       То, что стало ее индивидуальной, ассертивной защитой, дающей возможность выжить в непрекращающейся чертовой войне.       Тяжелая ладонь со звучным шлепком встретилась с нежной кожей. Откинутая в сторону голова прикрылась спавшей огненной прядью распавшейся прически. Желваки свело в судороге. Беззвучный удушливый крик застрял в груди, распирая и оттесняя сжавшееся в нестерпимой муке окровавленное сердце.       — Так, что ты предлагаешь, безмерно умудренная жизненным опытом мамочка?.. — вымученный смешок сорвался с прикушенного языка, скрывая за семью замками подступающие немощные слезы.       — Ты у меня спрашиваешь, хамло?! — новая серия ударов обрушилась каменистой лавиной на шею и плечи сгорбившейся в защите дочери, — Тварь неблагодарная! Сама разбирайся! Мало тебя отодрала, а?! Мало?! Я из тебя душу выбью, ты поняла?! Ты меня поняла?!       На протяжении многих лет, раз за разом, оставляя глубокие, обреченные на вечные зазрения язвы.       Каждая часть тела девушки, начиная от головы, заканчивая пальцами ног, сжимающимися при каждой попытке сорвать с них короткие ногти, хранила в себе все еще живую частичку дотла сожженной, обреченной на одиночество в вечной пустоте души.       Глубокие расчесы, вырванные волосы, содранные ошметки кожи.       Разбитые губы, изрезанные руки.       Все, лишь бы уйти, прекратить, изменить, вернуть.       Вернуть мать, отца, ушедшего навсегда Фреда, прошлое.       Вернуть время, когда ее семья славилась своей беззаботностью, радостью, опрометчивостью, домашним уютом, доброй глупостью и вечной бессмысленной суетой.       Когда каждый знал, что есть место, люди, одними объятиями которые могли забрать все детские невзгоды, вечера за сладким куском фирменного пирога и тыквенного сока.       Когда те были такими, какими их помнила сама Джинни: в чистой одежде и обуви, с горящим жизнью взглядом и улыбкой на лице, несмотря ни на что.       Под сомкнутыми ресницами мерно собиралась влага. В глазах стояли черно-белые картинки той, казалось, никогда не существовавшей жизни. Вновь и вновь сдерживаемые побои волнами жгучей скорби расползались от одной клеточки тела к другой. И это было ни что иное как неверие: загнанное уязвленным искалеченным сознанием в дальний уголок души, вечно ноющее и пронзительно скулящее создание, вопреки всему продолжающее скрести наглухо заколоченную дверь.       Из темноты показалась пара ярких зеленых влажных радужек. Прикрытый маленькой ручкой ротик готов был разорваться в трагическую гримасу неподъемного детским плечам сожаления. Бессильный порыв в спасении утопал в сотрясавшей все тело дрожи. На секунду, одну лишь секунду, нутро матери сдавила отдаленно знакомая, до селе мерно спящая нежность.       «Ал…»       Хрупкие пальцы сомкнулись на горле обезумевшей женщины. Вал невесть откуда взявшегося мужества пустился по раскаленным жилам, поднимаясь все выше, и сконцентрировался на мышцах предплечья, вводя в шок в миг дезориентированную Молли.       — Не смей меня бить! — звук влетевшего в стену жирного тела вместе с тяжелым хрипом коснулся слуха на мгновение облегченно выдохнувшего ребенка. Ноги мальчишки подкосились, и рука оперлась о косяк проема, удерживая ускользающий сквозь пальцы разум, пока родная мать гордо возвышалась над старшей Уизли, борясь с неотпускающим желанием продолжить начатое, — Можно дать зелья общеукрепляющие, поколдовать! Так нет, тебе же хочется, чтобы Альбус ходил с синяками, видел и помнил, какой может быть баба Молли в гневе! Думаешь, я за себя постоять не смогу?! Если я захочу, ты кости свои не соберешь! Разоралась, что теперь? Сейчас подлечим, и нормально все будет.       Взгляд ярко-карих глаз прохладно скользнул по худому, обращенному в растянутую рубашонку тельцу. Осунувшееся же сероватое мальчишеское лицо примерило новую маску все той же невыносимой безнадежности.

***

      — Гарри, пойми, так продолжаться просто больше не может… — Дин смотрел на Гарри с видом глубокого участия и сочувствия. Смуглая ладонь забрала чашку ароматного чая из рук сидящего напротив на диване Поттера. Подбородок, что секундой назад покоился на тылу запястий, едва бессильно не рухнул ничком вниз. Упертые в колени локти жгуче отдавливали мышцы. Загребшиеся в кисть волосы взлохматились еще сильней, чем прежде, придавая и без того измотанному хозяину дома Блэк характерный расхристанный вид. Омерзительно липкий канат тлеющей надежды натянул растертую ранее шею.       На периферии сознания выгравированными образами показалась история долгой, пронзительно трогательной первой дружбы: среди ясного дня два мальчика сидят в вагоне Хогвартс-экспресса, с каждым мгновением все больше узнавая друг о друге; открытая улыбка, звонкий детский голос, рассказывающий невероятные для юного Героя и банальные для рыжего солнышка элементарные закономерности, казалось, тогда столь далекого и непонятного Магического Мира; пролетающие за окном пейзажи лесов и степей, согревающие душу маленькие сладости — первое впечатление, которое невозможно отбросить, стереть, оставить в минувшем, как бы того ни хотелось.       Особенно тогда, когда оно обещало исполнить все самые сокровенные мечты маленького одинокого ребенка. Мечты о побеге, общности и, конечно же, нужности. Привкус грядущей сказки разбавлял воспоминания и все больше оттенял былое, словно чья-то добрая рука ножницами отрезала испорченные эпизоды залежалой кинопленки. Тянущаяся к вниманию и принятию жажда едва ли не физически подстрекала к осторожным ласковым объятиям людей, чьи лица спустя время утратят запечатлевшиеся в недрах родные блеск и тепло.       И именно Рон стал тем, с кем Гарри впервые познал заливистый смех, любопытство, стремление, полет, смелость, уют. С ним не страшно было опаздывать на занятия, делить сокровенное, проходить испытания, ввязываться в очередные приключения, ссориться, расти, открывать то, о чем ранее даже думать не смел, учиться, с разочарованием сдаваться и снова вставать, поддерживать, шутить, играть, слушать, лежа на мягком факультетском ковре лицом к лицу, защищать, верить, надеяться. Именно так, отражаясь в потускневших глазах взрослого Поттера, важнейшая связь длинною в жизнь тянулась от человека к человеку. Связь, что могла вот-вот оборваться навсегда, абсолютно равнодушно обрушив на голову все невысказанное, неотпущенное, неоплаканное. Все, что когда-то оберегало, подсвечивало путь в кромешной тьме, вселяло веру и твердость. То, от чего теперь хотелось хладнокровно отстраниться во имя осколков разбитого достоинства.       — Ты о чем, Томас? — горькая усмешка, поднятые к визави искрящиеся безрадостным весельем глаза, опущенные в понурой улыбке губы. Глубокий, раздирающий грудную клетку вдох не принес облегчения.       — Я был у Рона… — начал аврор, медленно и аккуратно ставя чашку на столик, — Он мне рассказал.       — Рассказал что? — безучастно рассматривая коротко стриженные ногти, спросил Поттер, густые брови которого свелись к переносице в крайней озабоченности. Грудная клетка вновь надулась в попытке набрать достаточный объем воздуха, в ушах наступил слабый звон.       — Все.       Секундное безмолвие переросло в давящую на виски паузу. Кровь раскаленным железом распирала, пульсация отдавала в затылок и челюсти. Зажмуренные в попытке приостановить попадание света веки защипало от перенапряжения.       — И что ты тогда здесь делаешь? — с вызовом спросил мужчина, окидывая взглядом статную фигуру подобравшегося на диване Томаса.       — Я составил собственное мнение, Гарри, — мягкий, без единого намека на обвинения голос товарища ласково обволакивал, совершенно безвозмездно одаривая невидимой, но отчетливо ощутимой поддержкой. Знакомая со школьной скамьи улыбка волнующе тронула поросшее суровыми авторитетными должностными зарослями лицо, а рука, что до этого держала чашку, легла на мало-по-малу расправляющиеся от услышанного плечи, — Я достаточно долго тебя знаю, чтобы поверить, что ты избил Рона и подставил Джинни. Всякий раз из вас двоих «победителем» выходил он, но вовсе не потому что был умнее, а потому что только ты знал, что так быстрее закончится ваша очередная безосновательная стычка. Он кричал, сетовал, проклинал тебя на чем свет стоит, разбудил больных соседей по палате, а на мои попытки его успокоить упрекал меня в том, что я тебя защищаю. Знаешь, иногда мне кажется, что он не совсем в себе. Все эти его эмоциональные выбросы я видел и раньше, он с самого детства был таким, но с каждым годом это переходило все новые границы. Даже Симус с того времени старается отмалчиваться, не говоря уже о ребятах, которые априори всегда на твоей стороне.       Ободряюще похлопав Поттера по плечу, Дин поднялся и прошел до восстановленного Кричером камина, осматривая место происшествия, будто прикидывая как мог приземлиться Уизли, исходя из его рассказа и истинной обстановки. Вниманием завладела черно-белая колдография рьяно бьющихся в квиддиче подростков. Льющаяся через край энергия ощущалась даже спустя столько лет. Увлеченные полетом молодые люди переглядывались, кидая невербальные команды. Рон и Гарри держались вместе: вероятно, то был момент только начала матча, а потому до того, как Поттер заметил снитч, теснился к Уизли, создавая эффект растерянности в глазах соперников и усмиряя бдительность.       — Скажи, сейчас ведь все иначе? — тяжело подал голос Томас, обводя рамку большим пальцем.       — Да, Дин, сейчас все иначе.       Мужчина лишь кивнул: больше не было смысла оценивать. В неподкупных критериях судьбы Рон провалил экзамен на честность слишком явно и давно, чтобы заслужить очередной шанс на пересдачу с неизменным ожидаемым результатом.       — И что ты будешь делать?       — На самом деле, причина, по которой случился конфликт, заключается в моем сыне, и мне пока не хотелось бы об этом рассказывать: пусть пройдет время, как будут результаты, посмотрим, — скрип дивана, и Гарри беззвучно подошел к другу, опираясь о край каменного камина, — Спасибо за то, что верите мне. Спасибо, что веришь ты. Не знаю будет ли правильным поступок, который я собираюсь совершить, и буду ли о нем жалеть, но сейчас у меня есть причины на это, и, если все же меня ждут последствия, я готов их принять. Как будет возможность рассказать, обещаю, первым узнаешь обо всем ты.       — Будь осторожен, Гарри. Не всегда прошлое определяет будущее, однако, — темные глаза хитро прищурились, а слова, прозвучавшие после, несомненно запечатлелись в героической подкорке на долгие годы, — что произошло однажды, обязательно повторится и дважды.

***

      Больница Святого Мунго встретила Драко Малфоя не лучшим образом: мало того, что вечернее дежурство само по себе занятие весьма утомительное, рабочий стол был завален накануне небрежно брошенными стопками историй болезни горячо любимыми коллегами, так еще и, стоило ему перешагнуть порог кабинета, как из одной из палат раздался тревожный звук магической сигнализации, характерной для начала острого кровотечения.       Скорыми выверенными движениями палочки он облачился в болотного цвета форму, откладывая в шкаф строгие брюки, рубашку и вечно начищенные туфли, а также призвал сумку вместе необходимыми для данного случая зельями. Несколько широких шагов, и колдомедик пересек порог соответствующей палаты. Потребовалось всего мгновение, чтобы кроветворное зелье через тонкую иглу влилось в кровоток пожилого безучастного мужчины.       Взгляд платиновых глаз обратился к изменившему цвет покрывающему бессознательное тело энергетическому куполу. Кончик волшебной палочки ткнулся в область левого подреберья, где ранее была проведена операция по удалению обломков двух нижних левых ребер. Несчастный старик под огневиски ввязался в потасовку с тремя более молодыми собутыльниками, из которой, увы, вышел отнюдь не победителем. Драко не знал всех обстоятельств произошедшего: анамнез истории болезни дает крайне сжатую, изложенную сухим медицинским слогом информацию, да и сам волшебник не приходил в себя с момента поступления —, однако же, вопреки собственным опасениям, ему не удавалось не замечать действительно удручающей тенденции.       Семьдесят процентов пациентов, вне зависимости от того, в дневную ли или в ночную смену дежурил Малфой, попадали к нему в глубоком алкогольном опьянении. Будь то несчастный случай, нападение или банальная бытовуха, происшествия неминуемо сопровождались невменяемостью участников, чей возраст мог варьировать от мала до велика.       Самым молодым пациентом, на памяти целителя, стал мальчик лет пятнадцати из неблагополучной семьи, ставшим жертвой сексуализированного насилия со стороны родного дяди позапрошлым летом. Не справившись с пережитым унижением и болью, он применил непростительное к обидчику и, пока в халупу, именуемую родным домом, бились министерские совы с повесткой в Визенгамот и новостью об отчислении из Хогвартса, он благополучно напился и совершенно по-магглоски повесился. Прибывшие на место авроры доставили парня в Мунго, но тот скончался прямо на операционном столе.       Длительные разбирательства, лишение прав нерадивых родителей на остальных четверых детей, их передача в приемные семьи и работа с их поистине разъебанной психикой не давала Драко еще долго прийти в себя, подкладывая очередной кирпич в складывающуюся чудовищную догадку, ставящую все недостающие пазлы на место в отчаянно уродливом панно данности. Догадку о массовом безумии, причиной которого стала как десять лет канувшая в Лету война.       Ведь не было ни одной семьи, кою бы не тронула смерть от рук Пожирателей под руководством Темного Лорда. Точеным лезвием она лишала жизни мирных граждан и последних путей отступления. Вынужденные защищаться, маги стояли перед ложным выбором двух оппозиционирующих сторон, поддерживающих единственных ведущих, по существу, недосягаемых предводителей, а потому, чьей бы, в конечном счете, концепции они не придерживались, риск утраты самого драгоценного мог претвориться в реальность в самый неожиданный момент. Доверившись одному, каждому приходилось принимать последствия принудительно принятого решения, не взирая на собственное рвущееся с воплем отречение. Путающиеся под ногами независимых, беспринципных гигантов узники могли только разбегаться в стороны и не оборачиваться, надеясь на то, что родной человек остался невредим, а некогда счастливое прошлое озарит беспроглядную тьму светом безмятежного будущего.       И ведь все не вечно: Воландеморт повержен, маги обрели свободу, законы преобразовались и действительность, казалось бы, начала налаживаться. Ежедневно, проходя мимо друг друга, общество вело обыкновенную жизнь, волшебники общались, работали, любили, рождались и умирали по самым естественным причинам, только все же совершенно не замечая тянущуюся сквозь время нить перенесенного кошмара, призванного навсегда остаться незаживающим рубцом в общественной памяти.       Как известно, Драко не был исключением, но, наряду с подавляющей частью населения Магической Британии, вылавировал из утягивающих в бездну лап посттравматического стрессового расстройства. Тогда мысли, что крутились вокруг одного расставляющего по полочкам все обстоятельства размышления, не могли собраться в единое изображение, подбрасывая время от времени то или иное ассоциативно соответствующее предположение.       «Уизли… А может ли быть…»       Машинально проводя операцию магического гемостаза, Малфой рассчитывал план действий. Вопрос, с чего бы ему в принципе ввязываться в подобное, колдомедик решил оставить на неопределенный срок: по-видимому, истинная причина аристократического альтруизма крылась все же не на уважении и Долге Жизни, если быть точнее, не только на них, но и на чем-то более весомом, вероятно, вытекающем из предыдущих и пока не принятом в полной мере самим Драко. Что-то, что лежало на поверхности, жило в нем с того самого дня их первой с Поттером встречи и лишь крепло с пролетающими годами до настоящего часа.       «Послезавтра загляну к нему, может, новости какие будут.»       Волшебный купол вновь загорелся зеленым оттенком, а до ушей целителя долетел шум с соседнего терапевтического отделения. Гадкий знакомый голос, напрочь игнорируя все предупреждения целителей, приближался, разбавляясь грохотом дверей и гулкими звуками тщетной кулачной борьбы.       «Кто бы сомневался, долбоеб проснулся!..»