Фибо: Падший Свет

      Тишина стала верным спутником Леса с тех самых пор, как жители забыли о том, что такое покой, каково дышать свежим воздухом. Теперь все стало пропитано гниением — вязким, тяжелым, утягивающим за собой в пучину бесконечного кошмара, из которого не выбраться пробуждением. Даже тени здесь обрели собственную волю: если смотреть на них слишком долго, то можно поклясться, что они шевелятся сами по себе, перешептываясь, но о чем? Плачут ли они или насмехаются над тем, к чему все привело?              И в этой тишине, конкурируя с остальными за добычу, жило создание траура. Как тысячи таких же, оно рыскало меж деревьев, переставляя мясные щупальца-отростки с насечками из кости и огибая трещины да обвалы меж корней: незатягивающимися ранами разошлась земля от засухи в этих гиблых краях. Промерзший наст ломался под его весом с сухим треском, обнажая седую изморозь и останки растений.              Разум мучил голод, но было вместе с тем и что-то еще, что-то, чего не просило тело. Одиночество. Оно мечтало не воевать с себе подобными за кусок мяса, а быть нужным, разделять время с кем-то еще.              Днями напролет, чудовище бродило, довольствуясь в своем пустыре лишь мелкой дичью да перешептыванием со сквозняком о тяжести тоски. Тяжести, которую возможно ни выразить, ни сбросить как старую кожу.              Пока в один из однообразных дней слуховые мембраны дрогнули. Не от ветра или хруста веток, нет, а крика боли. Высокого, надрывного.              Создание застыло, будто прислушиваясь всем телом, и крик повторился - теперь сдавленно, со всхлипом, полным страданий. И тварь двинулась на звук и едва уловимый запах крови, стараясь не оставлять на почве следов. Оно шло, пригнувшись, что голова едва не вспарывала подмерзший снег.              Впереди должен быть овраг, ведь каждый уголок был изучен вдоль и поперек.              Щупальцеобразные тростки вовремя ухватились за крючковатые стволы, и чудовище застыло, увидев там, внизу, лося. Огромный, растрепанный, с влажным блеском в больших темных глазах. Одна из его задних ног была сломана - из бедра, из-под порванной штанины торчал осколок кости, прорвавший плоть, из которой теперь лились струи крови и окрашивали за собой все в багряный.              Пострадавший кряхтел и все пытался пересилить боль, чтобы встать, пока не увидел его. И в глазах, полных росы, отразилось то, чего чудовище так не желало видеть больше всего: страх, отторжение, паника, и, пожалуй, это не остановило его соскользнуть вниз. Тогда запах крови стал еще более одурманивающим и пьянящим. Не на шутку перепугавшись своего положения, лось свободной рукой принялся шарить рукой, пытаясь найти защиту, в то время как другая держалась за больную ногу.              Хищник же безмолвно возвышался над ним. Нечто взяло верх над простейшим инстинктом все разрывать и поглощать. Любопытство. Протянув одно из тонких ветвистых лап, оно коснулось меха. Не когтем, а одним из щупов.              — Нет... прошу! — лось простонал и попытался отползти назад, волоча за собой останки ноги. — Не трогай меня, чудовище!              И в голову чудовища прилетел камень, но больнее было слово. Хрупкая надежда на установление контакта умерла, треснула как тонкий сосуд, разливая ярость по всему телу.              "Невозможно... стать другом!" — вопили его мысли в голове, оплакивая ушибленное место и собственное обличие, — "Больно... Чудовище! Чудовище должно убраться!"              Однако порождение чумы никуда и не ушло. Оно бросилось вперед, щупальца в мгновение обвились вокруг добычи, заключив его в удушающей хватке: множество сжали грудь и руки, перекрывая доступ к воздуху.              Не было ни воплей, ни грохота костей - только длинная, затухающая борьба и возобновляющаяся тишина, в которой угасали последние движения.              Исчадие долго сидело над безжизненным телом, да не пировало, не праздновало со злорадством - скорее размышляло. Что оно сделало не так?              "Чудовище!", - вопль жертвы без конца повторялся в сознании вновь и вновь, будто бы подчеркивая нерушимое клеймо, от которого хотелось... спрятаться, убежать... стать чем-то иным, не вызывать угрозу, а надежду...       И поэтому оно принялось за безумное: осторожно, методично, существо стало «примерять» тело лося, будто свою новую шкуру. Конечности втягивались внутрь, пытаясь уместиться в узком пространстве скользили под рёбрами, вдоль позвоночника, обнимали руки изнутри и заполняли всякую пустоту.              Спустя полдня шкура наконец дрогнула не от примерки. Передние ноги согнулись и подобрались, не своими силами поднялась и голова, делая вид, что вращает глазами и осматривает это место.              И вскоре по Лесу медленно и неуверенно шагал лось, только теперь не ровной походкой, а будто восставший из могилы, движимый по чужой воле как кукла.              Ох, и каковым же оказалось чудо, когда звери перестали шарахаться сразу! Вид и запах лося давал каждому ложное чувство безопасности. Впервые можно было увидеть мир сверху, высоким взглядом большого травоядного. Впервые обрело имя: Старвис.              И впервые оно забыло обо одиночестве.              Сначала это была молодая газель, чрезмерно истощенная, она ходила кругами, едва ли не в отчаянии пытаясь найти в этом снегу какую-либо травинку, хотя бы сухую. Как и остальные, она не убежала, когда увидела "лося".              Старвис замер, наблюдая. В газели тлел крохотный свет — не страх, не паника, а упрямая искра жизни, которая отказывалась гаснуть. Это было… странно. Сородичи чуяли только запах добычи, но здесь, под шкурой лося, что‑то шевельнулось иное. Не голод. Желание помочь.              Лось сделал шаг вперед с осторожностью, чтобы не спугнуть. Снег хрустнул под копытами, и газель обратила на него внимание.              — Ты ищешь еду? — спросило чудовище как можно естесственнее, пытаясь работать с легкими и голосовыми связками как можно усерднее.              Газель вздрогнула, но не побежала. Шкура лося внушала доверие, а в тоне не было угрозы.              — Да, — прошептала она, опуская взгляд. — Но здесь ничего нет... Все... пропало!              — Есть еще кое‑что, — тихо сказал Старвис, осторожно приближаясь. — Не трава, не листва… но это даст тебе силы. Ты сможешь жить.              — Что? — газель подняла глаза, в них мелькнула искра любопытства и тревоги.              — То, отчего краснеет снег, и другие обходят стороной...              Она вздрогнула, но не отступила.              ...Не отступал и Старвис, защищая свое стадо от бессмертной волчицы и правой руки самой Зары. До прихода верной подруги - тишины.              Он очнулся в шкуре лося, лежащей на холодной земле. Все вокруг плыло и смывалось, словно акварель. Встрепенувшись, через тело Старвиса прошла новая волна: чудовище внутри попыталось вернуться в норму, схватившись за внутреннюю часть рук и ноги, но потребовалось слишком много конечностей, чтобы все держать ровно! Голова невольно обмякла без всякого контроля. Отправив одно щупальце туда, чудовище не сразу нашло за что схватиться: нижняя челюсть была оторвана.              Обугленные лоскуты меха висели на костях, не закрывая зияющих пустот, через которые можно было рассмотреть хозяина марионетки.              Через мгновение из разорванной туши поднялось самое порождение чумы — без глаз, но видящее; с короткой пастью, издающей низкие, горловые стоны. Оно само истекало кровью и некоторые щупальца были оторваны, однако его сейчас волновало совсем другое. Его стадо. Зайчиха, газель и медведь. Метаясь от одного к другому, он пытался в них увидеть свет, да тщетно. Всех тех, кто был для него дорог, забрала смерть.              Стоя над безжизненными телами существо опустило голову, затем подняло голову к ночному небу и издало вой. Не от ярости.              От одиночества, которое вновь стало частью его естества. Гул понёсся между деревьями, едва колыхая сухие ветви. Но когда чудовище опустило голову, что-то донеслось издалека, меж почерневших стволов, там, где мёртвый лес превращался почти в зыбкий туман, вспыхнула маленькая точка. Тёплая. Чистая. Светлая — как звёздная искра, упавшая на землю. Она не резала взгляд, а наоборот, мягко касалась, словно зовя тихим, едва слышным голосом.              Существо замерло. Его щупальца дрогнули — одни осторожно приподнялись, другие затрепетали, будто от робкого, неожиданного прилива надежды.              Свет манил. Звал. В нём было что-то, от чего внутри откликнулось все то, что он обрел, когда был Старвисом. В этом свете было обещание — не спасения, шанса. Очень далёкого и хрупкого, реального.              И порождение Тьмы двинулось вперёд, не оборачиваясь. На холодной земле осталась разорванная лосиная маска, пустая оболочка, которую когда-то все называли Старвисом.       

***

             Вверх, к самым облакам, чтоб стать крошечной точкой, смотрящей свысока на то, что мертво уже давно от горя Владычицы Ночной. Воздух здесь уже не пах ни гнилью, ни мускусом чумы. Здесь запахи исчезали вообще, и мир начинал делать вид, что он живой. Крылья грифа разрезали редкую, выцветшую синеву, и перед ним раскрывалось все до самых горизонтов - чернота. Кроны обнажённых деревьев сплелись в хаотичную щетинистую гряду, пронзенную исполинскими обсидиановыми обелисками. Глянцево-черные, с отливами пурпура, они возвышались подобно клыкам неведомого исполина, погребенного под коркой мерзлоты и промерзшей земли. Мор осторожно подлетел к одному из них, и с каждым взмахом отчетливее проступали детали, от которых на душе возникало чувство... восхищения? План порабощения Леса претворен в жизнь, однако душу издалека терзало отторжением. Не так себе все это представляло предвкушение.              Поверхность этого клыка не была гладкой, граненой, словно неведомый гигант-кузнец первобытным камнем стачивал края, но переборщил, превратив изваянье в сыр, сплошь испещренный дырами, что открывали взор на внутренность, покрытую плотью, от которой во все стороны тянулись тонкие, словно нити, вены.              И эти вены оплетали едва ли не все кругом, обвивали деревья в пульсирующую массу и брошенным клубком убирались прочь, цепляясь за случайные места и уходили в низину, заполненную бурлящей алой биомассой. Ее поверхность бугрилась венами и наростами, напоминающими гнойники, из которых в воздух то и дело выбрасывалась новая порция спор - даже на расстоянии трех верст воздух являлся ядом для всякого живого.              Тогда Мор замедлил полет, расправил крылья и отдал их в распоряжение потокам ветра, а сам принялся смотреть дальше.              Ривердин он заприметил не сразу. Точнее то, что от него осталось: призраки былого величия, проступавшие сквозь пелену болотного тумана. Размытый след посреди Леса, от которого на душе складывалось тяжелое впечатление. С трудом удавалось отвести взор от хаоса обломков, наполовину погрязших в вязкую, переливающуюся черноту. На месте зданий теперь лежали впалые контуры крыш, вокруг которых в гуще чернил плавали перекошенные предметы утвари и вещи, которые издалека перемешивались в неоднородного цвета кашу. В центре этого кладбища зияла площадь, должно быть, рыночная. Теперь она превратилась лишь в мутное зеркало, слабо отражавшее серое небо да клочья облаков. В случайных местах поверхность чернил вздувалась пузырями и с гулким эхом лопались.              Следов жизни среди остатков поселения не было. Не было и малейшего признака того, что здесь недавно кто-то побывал. Мор задержался еще немного - дольше было бы жестоко, даже для него.              Инси… Ведь это она предложила отправиться сюда, чтобы оставить Рами и отправиться в Им'Зенай... Он мысленно вздохнул. Сейчас она ждёт внизу, наверняка с этим своим невозмутимым выражением лица под маской.              «Ну вот, — проворчал он про себя, — Теперь, того гляди, путь до другого поселения выйдет куда длиннее. Конечно, осталось его только отыскать... И без того крылья уже промерзли, а впереди ещё неизвестно сколько взмахов!».              Тяжелый вздох, хоть все капризы погоды были пустяком, но вещью полезной. В том же перемещении. Вот ветер подхватил его под перья и понес прочь, и не куда-нибудь. Еще до своего предательства Мор умел ориентироваться в Лесу по памяти и часто летал над этими краями, выполняя поручения госпожи и отмечая на вымышленной карте в голове, где лежат реки, какие и где стоят деревни... и какие места теперь стоит обходить стороной. А что было живым до того, как Лес стал гнить заживо? Ривердин стоял на водах и торговле с... Нет, и это поселение затоплено Сепфаной... Должно быть что-то еще... Куда редко добираются странники, но где есть связь с остальными поселениями? Гриф уже заметил паучий район впереди - там, где паутина добралась даже до верхушек древесных крон. С высоты это походило на мозаику из пятнистых многоугольников. За которой... что-то мрачнело вдалеке.              Подлетев поближе, он заприметил тонкие струйки дыма.              "Если есть дым, значит есть очаг, а если есть очаг, то есть и руки, которые его развели... Все логично!" — от такой находки Мор самодовольно каркнул, но торопиться не стал.              Он опустился пониже, стараясь запомнить побольше деталей. Например, ту широкую впадину между холмами, в которой расположились аккуратные каменные домики. Ровные, тесные и... живые! Да, по улочкам всюду сновали... овцы? Преимущественно. Кроме них были и другие выжившие существа. Остановившись в воздухе, гриф оценил настроение той жизни. Обстановка выглядела мирной, но даже с высоты птичьего полета оттуда веяло напряжением и страхом: заприметив в небе черную точку, кто-то истошно закричал и бросился наутек, и остальные следом стали жаться и искать укрытия под крышами, а окна маленьких строений захлопнулись как рты шедших мимо. Мор не придал этому значения, ибо его привлекло внимание совсем другое. По ту сторону Овечьей Долины, за горным перевалом возвышались очертания великой Башни.              — Кхорвен... — невольно выдохнул черный гриф и отвел взгляд. Его когти слегка сжались от странного, неприятно щекочущего чувства, которое подсказывало всеми силами держаться от того места подальше.              Он уже собрался было набрать высоту и уйти, когда в воздухе что-то тонко свистнуло. Через мгновенье свист повторился, дважды - теперь уже обладая направлением.              Стрелы.              Ну конечно, от дезертирства его шкура белее не стала, и при дневном свете его сложно не заметить, единственного в небесах. Мор не стал дожидаться третьей стрелы. Рванул вверх и без помощи потоков устремился обратно, где в руинах храма его давно заждались, наперекор ветрам, на холод ему было наплевать, пока в душе гордыня самодовольно ухмылялась, и без похвалы торжествуя успех этого полета. Хотя, даже ликуя, гриф не забыл про безопасность: после пары кругов над руинами старого храма, он убедился в отсутствии преследования и нырнул в щель остатков купола да обломков мраморной колонны.              Кхуула сидела, поджав под свои лапы хвост, словно собиралась его отгрызть. Ее глаза, тускло блестевшие в полумраке, метались от входа к неподвижной фигурке Инси. Из-за маски на ее мордочке сложно было понять: спит сейчас или смотрит с ожиданием вестей, она сидела рядом с Рами, завернутой в грязное покрывало, не выпуская из рук голубую звездочку, свое единственное сокровище, что для нее теперь дороже всего на свете.              Но покой разрезал шум приземления птицы, отчего в разные стороны поднялись вихри пыли. Проклятая шевельнулась и подошла поближе:              — Удалось ли что-нибудь найти? — осторожно спросила она тоном ребенка, который готовится выпросить у старших сладкое.              — Есть две новости: одна плохая, а вторая хорошая. — Прочистив горло и сложив крылья поудобнее, Мор выпрямился и каркнул. — От Ривердина осталось лишь чернильное болото. Смерть и разруха.              Он сделал драматическую паузу, наблюдая, как у Кхуулы дернулось ухо.              — Но! Ваш покорный слуга нашел на противоположной стороне другое место, где еще есть жизнь!              С этими словами он ловко вытащил из-под крыла стрелу и передал ее козочке.              — Ох, тогда мы можем оставить Рами там! — воскликнула козочка, стараясь удержать в лапках и стрелу, и кристалл. — Надеюсь, это не очередные каннибалы?              Инси робко повертела древко и осторожно провела лапкой по заточенному наконечнику, будто пытаясь отыскать в этом намерения того, кто ее послал.              — Там живут овцы, — ответил Мор после того, как пригладил на груди смятое перо. — И много кто еще, но не дикари - у них есть целая каменная стена, которую без крыльев не преодолеть.              Волчица на это лишь разочарованно фыркнула, от досады сморщив нос:              — Овцы. Еще лучше... А как же наш план? Гатика... Или как там его? Попросил нас отправиться в другой храм, чтобы он мог воссоединиться с...              — Мы не можем сейчас пойти этим путем. — ответила Инси с легким раздражением. — Посмотри, у Рами жар.              — Тогда давайте остудим ее? Положим в студеную реку на минутку и просушим! О, в нашей стае только так недуги и лечили!              В ответ на это Мор не выдержал, откинул голову и зашелся хриплым надрывным карканьем, которое эхом отразилось от руин:              — Серьезно? Поэтому тебя обрекли на бессмертие? Кар-р! Чтобы вечно вытаскивать дураков из рек?.. — вволю накаркавшись, гриф отряхнулся и вернулся к теме разговора. — Хорошо, тогда каков наш новый-новый план?              — Мы оставим Рами у тех овец и... — козочка не спешила отвечать - отложила в сторону стрелу, и после глубокого вздоха заговорила вновь. — Отправимся обратно в Им'Зенай. Думаю, Кхайрос до сих пор в замке с Зарой.              Предложение повисло в сыром воздухе, но не надолго. Мор мрачно кивнул, а волчица лишь закатила глаза и не стала спорить - ей все равно нужно идти в сторону снежных гор. Козочка потянулась к девушке и осторожно коснулась свободной лапкой ее плеча. По-прежнему горячая и никак не отреагировала.              — Рами? Ты слышала? — тихонько позвала Инси. — мы нашли место, где тебе помогут... Наверное?              "Я даже не уверена, что она меня слышит...", — подумала Проклятая про себя прежде, чем отстраниться от тела девушки.              — Ладно, пора. Давайте ее на меня. Я дотащу. — с тяжелым вздохом, Кхуула пригнулась, расправляя плечи, будто готовилась принять на себя непосильную ношу. И вместе они аккуратно подняли красноволосую: сперва за плечи, потом под колени. Она была достаточно легкой для того, чтобы козочка и гриф затащили девушку на спину волчицы.       

***

             Может, внешне тело и лежало неподвижно, внутри же - все бушевало. Вернее, носилось: Рами едва поспевала за аркониром в недрах собственного сознания, почти бесконечном пространстве бирюзового тумана, петляя меж бесчисленных дверей: то дубовых, то выбеленных, то кривых будто бы из сказки, стараясь теперь не отстать от того, кто попросил билет в эту галерею, а теперь шныряет как у себя дома, скрипя ручками. Иногда облупленными, иногда чистыми и новенькими.              — Да постой же ты!              Наконец добравшись, Рами ухватила неугомонное существо за подмышки и оттащила от вожделенной двери. Арконир замер в позе, достойной ошарашенного питомца, которого только что оторвали от важного кошачьего дела: спина выгнулась вопросом, демонстрируя ряд позвонков, изящные фарфоровые руки беспомощно повисли в воздухе, поблескивая позолотой, а длинные ноги принялись бестолково болтаться в поисках опоры. Вся его величественность мгновенно испарилась, лишь оставив образ крайне недовольного существа, которого только что взяли на руки против его воли.              — Ты не можешь лазать везде, где вздумается! — Рами поставила его на "землю", точнее на дымчатую, расплывающуюся поверхность, — И почему здесь везде двери? Неужели у меня такое клишированное воображение?              — Потому что это не сиаль. А нечто глубже. — хмыкнул Гатаканати, тут же потянувшись к ближайшей ручке, однако его тут же перехватила Рами. — В вашем сознании существуют области с ограниченным доступом? Любопытно, я такого раньше не встречал.              — Наверное, от того, что ты не ходил в чужих мозгах, как по музею в воскресенье! — возмутилась та. — Здесь не экспонаты лежат, а очень много важного! Воспоминания, чувства и даже тайны, которые... я бы не хотела делить с кем-нибудь еще.              — Но ведь все это - самое интересное, что только может быть! Взять того же Ансельмо. Который все время носит рюкзак на одном ремне и рисует потрясающие комиксы на полях твоих конспектов, хотя порой он и теряет всякое ощущение времени и может опоздать на собственные похороны, но смотрит на тебя чаще, чем это требуется для простой вежливости.              — Н-ничего он не... — Рами начала искать слова, не заметив, как жар начал подниматься вверх к щекам, и поспешно отвернулась. — Он просто мой сосед по парте! И рисует он классно, это да.              — И при этом, — не прекращая, продолжил арконир, — Ты отворачиваешься, стоит ему только с тобой заговорить... Скажи, ты специально возводишь стену или ждешь знака с небес?              Девушка нахмурилась, скрестив руки на груди.              — Ну... вообще-то ждала!.. — насупилась девушка и поджала губы. — Но не от него, а кого-нибудь... другого! Кто не будет вечно доставать на занятиях, и чтобы...              — Он был с красивой улыбкой и крутой машиной? — не выдержал уточнения арконир и поскорее захлопнул одну из небольших дверей, которая, кажется, была как подписана "тот самый список". — Ух, мне нравятся ваши способы поиска партнеров!              — Эй! Снова суешь нос в чужие секреты?              — Нет, рационально рассматриваю вещи, в отличие от тебя, мой маленький Сосуд. — с мягкостью произнес Гатаканати. — Ты слишком все идеализируешь. Настолько, что едва ли замечаешь лежащее перед самым носом.              За спиной, где-то сбоку и по-предательски скрипнула дверь, будто соглашаясь.              — Так не честно. Как говорила моя мама: "Уж если тараканы в моей голове и суют усы, куда не просят, то почему бы и мне не посмотреть на что-нибудь у вас?".              Арконир остановился, и в этот редкий миг он не тянулся ни к дверям, ни к воспоминаниям, ни к чему-либо еще в сознании девушки. Он просто стоял перед ней, и Рами хотела верить, что он смотрел на нее с заинтересованной, почти трепетной тишиной.              — Согласен. Поскольку мы теперь разделяем общее тело, то и ты можешь что-нибудь узнать обо мне!              Фарфоровая рука поднялась, описав в воздухе плавную дугу, и пространство вокруг них тотчас же преобразилось. Множество дверей в воздухе и на полу, скрипучие таблички и бирюза - закрутились свернулись, как нить на клубок, растворившись в сгущающемся тумане. Стоит начать привыкать к этим резким переходам - Рами на мгновение потеряла ощущение пространства и равновесия. Теперь ее окружал лишь мрак, и едва ли можно было разглядеть кончики собственных пальцев в тусклом пурпурном блеске арконира - единственном источнике света.              Молчание разорвал, нет, наполнил далекий, но отчетливый шум дождя. Глухие удары капель о черепицу, шелестящий перелив по камню создавали равномерный шипящий гул, и вместе с этим звуком ощущался едва уловимый аромат терпких восточных пряностей, сплетавшихся с маслянистым запахом благовоний.              В этот момент фарфоровая рука арконира вновь коснулась ее запястья, безжизненно прохладная, как кукла неживая, но удивительно точная в своих движениях. Пальцы мягко, но настойчиво обхватили ее ладонь и медленно повели вниз, пока пальцы не наткнулись на что-то твердое и холодное. Дверную ручку.              — Открой, — прозвучало не как приказ, а как приглашение.              Она нажала и толкнула тяжелую древесину, и вышла первой. Перед ней был небольшой каменный зал серый от непогоды, без привычных окон, лишь каменные колонны, что подпирали следующий этаж. Они стояли в горном храме, глубоко в сердце Хвойного Леса, а за стенами, словно забытая мелодия, пел дождь свой вечный напев, в который вклинилось шлепанье босых ног вместе с шорохом рыжей монашеской робы. Мимо них пробежал подросток с налысо обритой головой, даже не заметив, потому что это было воспоминанием.              Все время озираясь, точно шел на преступление и ждал появления совести. Его манила единственная вещь среди других, с бережным уважением расположенных на отдельных постаментах. Флейта, тонкая, невероятно длинная, даже без украшений она выглядела потрясающе благодаря своей резьбе. Взяв ее с выкованных держателей, как воруют печенье из кухонных шкафов, он сразу же поднес ее к губам. Рами приготовилась было услышать нечто восхитительное, но... Звук оказался похожим на пытку. Инструмент заикался, пищал и визжал в попытках брать ноты, о существовании которых даже и не подозревал. Да, Фибо умел играть на флейте куда лучше.              — О Боги, прекрати! — воскликнула Рами, зажимая уши.              Тот ее не слушал, а хотел наиграться вволю, отыскать неведомую мелодию, и оттого в нем всякий раз рождалось то глупое, но прекрасное желание пробовать снова. И именно тогда на самом кончике флейты вспыхнула крошечная искорка и в мгновение ока разгорелась в огненный хвост, яркий и острый, как короткий клинок или остроконечный хвост. Испугавшись столь внезапного явления, юный монах вздрогнул, его брови взметнулись вверх, образовав на лбу множество морщин, а холодный каменный пол выскочил из-под ног. Он плюхнулся на спину, широко и инстинктивно взмахнув рукой с флейтой. Инструмент описал дугу, оставив за собой яркий шлейф как от кисти, и он тут же распахнулся со звуком не звонким, а коротким, гулким и хрустящим, открывая путь в совершенно иное измерение. Это были глубины космоса, настолько далекие и непостижимые, что казались границей между реальностью и вечностью, между жизнью и смертью - эти эмоции испытывал маленький монах. Рами же видела лишь в этом космический пейзаж: знакомые очертания туманностей с россыпью звезд, безмолвное величие пустоты. Для нее это не являлось откровением, а просто... космос. Такой, каким она знала его по снимкам и энциклопедиям.              Монах же тем временем замер в исступлении, завороженный чудом, а потом не раздумывая прыгнул внутрь. Следом за ним пошла и Рами, очутившись в ином пространстве без потолка и пола. Лишь круг Космических Судей в одинаковых фарфоровых каркасах посреди космоса. Они стояли лицами вовнутрь, будто безмолвно совещаясь меж собой.              Мальчишка возник прямо за их спинами, огляделся и растерянно вздохнул, и не придумав, ничего умнее, дернул ближайшего за край мантии. Тот арконир вздрогнул от неожиданности и повернул голову, встретив взгляд попавшего сюда.              Секунда, за ней вторая... И вместо ожидаемого переполоха, космическое существо откашлялось и вышло из круга, заслонив монаха своим телом.              — Тише, только не шуми, — шепнул он почти с азартом. Остальные продолжили стоять в круге, будто ничего и не произошло. — Как ты здесь оказался?              — Я просто хотел немного поиграть на флейте... — мальчик виновато шмыгнул носом, сжимая в руках украденное.              Но вместо назиданий и упреков, арконир мягко рассмеялся и протянул ему руку.              В таком положении все замерло, словно превратилось в картину, медленно расплывающуюся до знакомых очертаний бирюзовой бездны собственного сознания, полного клишированных дверей.              — Так Гатаканати... Это он?.. — Рами перевела взгляд на собеседника.       

***

             Тяжесть, тряска, глухой ритм шагов, каждый из которых отзывался в позвоночнике, не уставая напоминать о ноше. Следуя за Инси, волчица шла медленнее обычного, всем видом демонстрируя недовольство: плечи ходили слишком резко, лапы нарочито сильнее вдавливались в снег и оставляли глубокие когтистые следы на грязи.              — И почему мы идем именно к овцам? — возразила Кхуула, но недостаточно тихо, чтобы это можно было списать на фырканье под нос. — Почему не... к крокодилам, например?              Мор криво усмехнувшись, покосился на нее.              — О, с этого места, поподробнее, пожалуйста.              — Все очень просто! Овцы... — рыжая волчица глубоко вздохнула и принялась мечтательно перечислять достоинства, словно в предвкушении. — Мягкие, сочные... и жирные, стадные, а еще уязвимы, когда не имеют пастуха. А вот крокодилы...              — ... невкусные? — закончил за нее мысль птица.              — Вовсе нет!              От волнения Кхуула дернулась всем телом: сначала судорожно втянула воздух, будто собираясь возразить, потом спина сама собой изогнулась да так, что Рами чудом не скатилась вниз.              — Просто они требуют уважения и терпения, а не вот это вот, — она щелкнула пастью, — после снятия этого дурацкого проклятия.              Именно такой реакции гриф от нее и ждал, а потому разразился хриплым карканьем, нарушившим окружающее безмолвие:              — Право, я все ждал, когда ты наконец поймешь, насколько глупо избавляться от проклятья в такие времена!              Но Кхуула с самого рождения не терпела насмешек по отношению к себе. Клокочущий рык вырвался из глотки, и она бросилась на Мора столь внезапно, что застала врасплох, и лапы пригвоздили к земле за оба крыла, а морда нависла над самым клювом.              — Слышь, ты, я посмотрю, метишь стать первым фаворитом на обед?! — прошипела она, обнажив клыки в оскале, от которого даже у чудовища бы прошел холодок вдоль холки.              — Пожалуйста... перестаньте! Светику не нравится, когда вы ссоритесь. — осторожно воскликнула где-то сбоку Инси.              — Светику? — разом позабыв об обиде на ехидную птицу, волчица обернулась к козочке, которая встревоженно выставила лапки вперед, демонстрируя обоим кристалл.              — Вот, видите? Он хмурится. — Вместо привычного голубого, новое сердце светилось оранжевыми оттенками. И в подтверждении своих слов, Проклятая потрясла его немного, и приклеенные глазки сердито задрожали.              Мор, все еще прижатый к земле, пусть уже и не так сильно, скосил один глаз на кристалл.              — Подожди... — медленно протянул он. — Ты дала ему имя?              Та замялась, и ее ушки слегка опустились.              — Я долго думала над тем, что подходит лучше: Святляшка... Блесточка... или Искорка?.. — вильнув хвостиком, она с задумчивым видом принялась поворачивать кристалл и рассматривать с разных сторон, словно пыталась понять, правильность своего выбора. — Мне показалось, что Светик подходит лучше. Наверное?..              Она не договорила: тонкая черная капля скользнула по краю фарфоровой маски и незаметно сорвалась вниз, оставив на белой поверхности темный путь для других слез, чтобы те вслед за ней могли падать в снег.              — Инси... — теперь голос птицы уже не имел насмешки.              В недоумении Проклятая заморгала, и от этого стало только хуже. Из глазниц чернила потекли гуще. Тонкие струйки чернил заскользили по фарфору, медленно огибая плавные изгибы лисьей маски. Ох, они не были прозрачными как вода, наоборот, плотными и густыми, будто не желая падать. Каждая капля будто не хотела падать, цеплялась за край и вытягивалась тонкой нитью, и всё же срывалась вниз.              — Ой, ты в порядке? У тебя... — взволнованно спросила Кхуула, не зная, как выразиться точнее, — слезы.              Инси резко качнула головой.              — Нет-нет, все хорошо! — в спешке пролепетала она, хотя ее голос дрогнул. — Я сейчас...              Тут же отвернувшись и не выпуская из лапок кристалл, она попыталась протереть маску запястьем. Вышло только хуже: рукав лишь размазал все по щеке серыми разводами. Наблюдая за этим с нерушимым молчанием, Мор наконец не выдержал и выбравшись из-под волчицы осторожно подошел ближе к Проклятой:              — Дай сюда, — негромко сказал он.              Вздрогнув, козочка отпрянула назад, пытаясь скрыть свою мордочку в маске.              — Все в порядке, я сама!              — Эх, да я не про тебя, — мягко, почти по-родительски уточнил он. — Про... Светика.              — Правда?              Ее правое ушко вздрогнуло, пытаясь найти в этом скрытый подтекст или даже угрозу. Однако Мор просто вытянул лапу в предложении помочь. Вздохнув без облегчения, козочка все же решилась осторожно положить кристалл в обсидиановые когти. И в тот же миг все напряглось от боли, будто ему в лапу положили раскаленный металл. Едва не выронив его, он попрыгал пару раз на другой лапе и крепче сжал клюв, пока Инси торопливо убиралась за собой.              "Она ведь... держит это теперь постоянно. — мысль об этом ударила его в самое сердце. — Вот почему ее ладошки стали серыми... как небо в суровую непогоду..."              Нельзя выпускать это из лап, даже если боль становилась невыносимой... Мор тряхнул головой, отгоняя слабость и упрямо сжал когти еще крепче, будто в желании отплатить кристаллу той же мукой, но стоило лишь усилить хватку, как под хрусталем что-то забурлило. Чернильные пузырьки, тёмные и вязкие, вспучивались на коже, границе соприкосновения, недовольно шипя. Они лопались с тихим треском, оставляя после себя дрожащие капли, которые, словно живые, собирались в тонкие струйки чернил и стекали вниз.              Кхуула тут же опустила бедра, Рами соскользнула на землю, и волчица рванулась на помощь, уже готовая вырвать обжигающую дрянь и сжать в своей пасти. Но гриф вдруг замер, вглядываясь в преломления лазури, и медленно разжал когти.              — Стой... — пусть его голос прозвучал тише предостережения, это все равно заставило волчицу затормозить на полушаге, а Инси мгновенно обернуться.              Внутри кристалла, ближе к низу, что-то изменилось. Там, где клубилась чернильная буря, возник нежный, почти робкий перелив розового сияния, как рассвет над заснеженными вершинами. Он то пульсировал, то затухал, словно отражение неведомых процессов, происходящих в его недрах. Однако удивительнее была боль - она исчезла! Внезапно, полностью, словно ничего не прожигало лапу насквозь. Ушло, оставив лишь отголосок - странное, почти невесомое тепло где-то внутри лапы, идущее вверх и вверх.              — Как странно... — вырвалось у Мора, утратившего понимание произошедшего.              Немного подумав он все-таки решил ткнуть им кончик своего крыла... Чернила зашипели вновь и птица с остервенелым карканьем одернула перья назад.              — Все, с меня довольно! Инси, даже не вздумай нести эту дрянь в своих лапах! — ворчливо каркнул он, протягивая кристалл Кхууле.              Волчица, все еще занятая своими мыслями, машинально взяла кристалл в пасть. И... ничего. Ни вспышек, ни шипения, ни падающих чернил. Камень лежал у нее между зубами, словно...              "Надо же, Кхуула с ним выглядит как... тот мирал, который от испуга однажды проглотил яйцо!" — почему-то выскочило в мыслях козочки, и даже не успело сформироваться в улыбку - тут же разорвалось в клочья отчаянным карканьем.              — Если это не снимет проклятье с Кхайроса!.. — не унимался Мор, прижимая крыло к ожогу. — Клянусь, я сам возьму это и сделаю из Зары жаркое на углях, как эта стекляшка обошлась с моей лапой!              Он попытался шагнуть и тут же осел, не решаясь опираться на больную конечность: вся кожа на ладони выгорела единым ожогом, смывшим чернила до светло-розового сияния с пульсирующими краями.              — А щебя нихто и не жащтавлял это бщать. — фыркнула каштановая волчица.              — Ну да, лучше корчиться и пытаться делать сто дел сразу! — огрызнулся Мор              Да так мрачно и устрашающе, что Кхуула поджала хвост и с опущенными ушами попятилась назад, будто ее вот-вот клюнут в лоб.              И именно в эту секунду болото вокруг них зашевелилось. Сперва едва заметно, потом где-то в тумане с севера раздавалось чавканье, тяжелое, частое, десятки лап рвали вязкую почву.              Герои даже перегруппироваться не успели: покой и туман разорвала свора порождений чумы. Их костяные наросты глухо стучали друг о друга и впивались в плоть, пасти не смыкались от попыток заглотить побольше воздуха, а глаза мутные, налитые кровью и слезящиеся гноем едва что-либо различали в этой спешке. Они бежали, в ужасе, вперед, не разбирая дороги, лишь бы прочь.              Кхуула резко подалась вперед, боком прикрывая остальных, она со всей доступной скоростью положила кристалл перед Инси.              Свора была уже совсем близко. Еще несколько прыжков, и она бы просто смела их, затоптав паникой.              Как вдруг...              ХРЯСЬ!              Без крика или предупреждения в вязкую почву, в шаге перед чудовищами, с невероятной силой вонзилось копье, созданное из крови, но вопреки хаотичной природе материала оно держалось в безупречной форме, словно неведомая воля объединила жизнь и хаос в идеальное орудие убийства. Древко оставалось неровным, слепленным наспех сгустком, но именно эта неровность придавала ему странную изящность и лишь подчеркивала совершенство вытянутого наконечника, олицетворявшего всю ярость, вложенную хозяином.              Свора резко остановилась, визги и возня стихли, сменившись тяжелым, хриплым дыханием. Десятки глаз уставились на торчащую из земли кровь, не обращая внимания на то, что перед ними легкая добыча...              Потому что добычей являлись они сами.              Туман впереди содрогнулся и потемнел. Из пелены медленно выступила тонкая, слишком вытянутая фигура. Она двигалась плавно, почти лениво, но в этой лени чувствовались точность и азарт хищника, который знает исход событий: все предрешено судьбой.              Вверх до плеча поднялась тонкая хитиновая рука. Копье в земле отозвалось сразу и начало дрожать. По нему пошли нервные волны, а вокруг древка спиралью заструились капельки, будто в следующий миг оружие должно было разлететься взрывом. Свора сжалась, в панике прижав морды к грязи... Но ничего не произошло. Рука замерла, заметив четверых, и дрожь копья оборвалась. Фигура сделала шаг вперед, и теперь можно было видеть ее четко.              Пандея Де Спир, стальная паучиха.              Угловатая, изящная и смертоносная, как оружие, выкованное не для защиты, а точного, смертоносного удара. Темный металл ее тела слабо поблескивал на свету, четыре длинные лапы несли ее вперед легко и бесшумно, в плавном течении хищницы, в то время как руки неспеша тянулись к животу, где смыкалась вторая пара конечностей, словно удерживала что-то драгоценное. Пандея наклонила голову, и тогда ее основная рука медленно двинулась туда. Аккуратно раздвигая пальцы, массивные когти подобные изогнутым лезвиям медленно просочились меж них и погрузились вовнутрь.              — Ох! — что-то крохотное вздохнуло от боли.              Когда рука отстранилась, следом за когтями потянулась густая, тягучая струйка алой крови, закручивавшейся в спираль, обретая форму линии. Сперва древко, следом за ним наконечник...              Второе копье родилось прямо на глазах - влажное, живое и пульсирующее от вложенной в него силы.              Стальная паучиха медленно наклонила голову набок. И голос, мягкий, почти игривый, но с металлическим отголоском, прозвучал в зимнем воздухе:              — Не желаете ли... присоединиться к моей охоте?              ДЗЫНЬ!              Без ожидания ответа щиток с ее затылка скользнул вперед, фиксируясь на лице коротким лязгом. Он сошелся безупречно, оставив узкую горизонтальную полоску для пары основных глаз и отдельные прорези для остальных, и в тот же миг эта полоска вспыхнула красным.