Балансируя на грани

Юра стоял на остановке и глядел пустым взглядом на подъезжающие автобусы. Он не мог не думать, как глупо и невозможно жалко все это выглядело: его взгляд, в который он вложил все то, что так бережно оберегал внутри. Он не мог не прокручивать ситуацию перед зданием банка в голове снова и снова. Он вспоминал, как пошел следом за Валерием Сергеевичем, когда тот уже вовсю разглядывал машину. Он шагнул все ещё робко, неуверенно, глядя на сильную спину, на ее ровный изгиб, и внутри заколотилось так отчётливо и сильно, что, казалось, реальность перестала существовать. Юра преодолевал это короткое расстояние до машины, потерявшийся в чувствах, в неверии и ощущении нереальности происходящего, глаза его затуманились, он засмотрелся на человека перед собой, думая о том, что и дышать-то в это мгновение страшно. И вдруг Валерий Сергеевич резко обернулся с намерением что-то ему сказать. Учитель поймал его взгляд, тот самый, растроганный, говорящий обо всем. На мгновение Валерий Сергеевич свёл ближе брови. Он поглядел в лицо Юры ещё три секунды, а потом чуть отвернулся, распахивая дверь машины. —Садись здесь. Юра все еще слышал голос Валерия Сергеевича у себя в ушах. В голове стоял невыносимый туман. Он не знал, что чувствовал сейчас, после совершенного, — отчаяние, боль или обиду и злость на себя, на это мир, в котором ему не дозволено полюбить человека, которого ему хочется полюбить. Он, быть может, всегда знал, что это влечение всего лишь его ощущение, всего лишь бред влюбленного. Этот жар заполняет его одного, только он один хочет коснуться этих сильных рук и — если б ему это только позволили — плечей, груди да и всего тела. Он давно понимал, что спятил, сошел с ума, да только мысль об этом отвергал, прятал куда-то глубоко, чтобы не думать, чтобы только чувствовать. Просто слушать биение своего сердце при одном взгляде на него. Шум в ушах, бесконечная толпа людей, огни города, собачий холод, расползающийся по мокрому телу…Юра хотел почувствовать больше, больше холодности и безразличия этого мира. В нем можно утонуть, забыть, как после… А что после? Что было после того, как он узнал обо всем? Быть может, он, как и все, ощутил к жалкому омеге презрение? «—Как я вообще могла родить такого сына? Ты что в своей жизни будешь делать? Смотреть на мужиков и таскаться за ними? Предлагать себя будешь? Отвечай, мерзавец! Как мог ты родиться таким? Почему ты — мой ребенок? Почему? Ты должен был быть другим!» Юра закусил губу, накрыв голову руками. Тело стало невыносимо слабым, внутри гудело сплетение чувств, они ползли по венам, вгрызались в тело…Когда-то он справился с этим. Когда-то он смог внушить себе, что просто не нужно слушать, что, если он родился таким, какой он есть, если он жив и дышит, значит и он зачем-то нужен в этот мире. Но сейчас…Сейчас он мог только вспоминать, как, сидя на заднем сидении дорогой машины, сидя рядом с ним, он больше не ощущал его прекрасности, как будто рядом был совершенно другой человек. Юра помнил, как неловко, продрогшими пальцами сжимал страховочный ремень и думал, что дрожит вовсе не от холода…В салоне кололся воздух. Какая-то невидимая веревка сжимала горло. И даже водитель не смел произнести ни единого слова. А он…Он говорил с ним за всю поездку один лишь единственный раз: —Где тебя высадить? Юра знал это чувство: вокруг начинает сжиматься пространство, и ты пропадаешь, теряешься, не можешь проговорить ни одно слово. Ты чувствуешь только, как жарко обжигает щеки, как стучит сердце и ты не не можешь поверить, что с тобой происходит кошмар наяву, что раньше ты только во снах видел, как окончательно отворачивается от тебя человек, которым ты живешь. Но вот это случается и в мрачной действительности. Вот чувствуешь всем своим существом, что он уже вычеркнул тебя из своей жизни. Автобусы проезжали один за другим, гудели машины, что-то неразборчиво тихо говорили прохожие, повсюду были лужи, морось, сырость, одна вода, вода, вода…Вот бы она умела вымывать все смятение, всю накопившуюся боль из души, вот бы было лекарство от грусти и тоски, тогда, быть может, никто бы не страдал?

***

Юра вернулся домой в шестом часу. Матери не было дома, везде стояла мертвенная тишина, только тихонько тикали часы на стене в кухне, да, если прислушаться, можно было различить легкий завывающий голос ветра. Юра чувствовал, как у него болит горло и по телу расползается дрожь. На пол с одежды стекали крупные черные капли, и Юра уже представил, как на него будет ругаться свирепая мать за размытую грязь на кафеле. Он боялся ее крика, ее жестоких и ставших злыми рук, но сил не было ни на что: он лишь скинул с себя мокрую куртку и, взяв рюкзак в слабеющие руки, поднялся по лестнице наверх. Закрыв на засов дверь в свою комнату, он подошел к кровати и свалился всем ослабевшим телом на матрас, пряча лицо в подушке. "—Если ты думаешь, что я делаю кому-то послабления, например, из-за его прямого отношения к слабому полу, то ты ошибаешься". Юра помнил эту фразу. Помнил, как в тот день возненавидел несчастное правило Буравчика, смешки одноклассников, но больше всего — себя. Что-то ненасытное, сильное до дрожи, поднималось внутри, вгрызаясь в сердце, и Юра ощутил, как покатились по щекам тихие слезы. Он не мог их остановить, у него больше не было на это сил. Он не рыдал в голос, не содрогался в истерике, а только мокрая влага стекала на наволочку, впитываясь в подушку. Он плакал тихо, беззвучно, как никогда не умел, в нем не кипела та давняя обида на мир, он не сетовал на несправедливость: просто поверил в свою вину. Быть может, хитрое сплетение генов уничтожает таких, как он. Уничтожает еще в самой утробе на моменте зарождения…Но он хотел жить. Быть может, это его желание, стремление выжить сделало мать такой несчастной? А люди вокруг? Быть может, он своим существованием задевает их гордость? Быть может, он правда виноват перед этим миром? Вопросы бесконечной чредой мельтешили в голове. Но вскоре исчезли и они. Юра не знал, сколько прошло времени, пока он лежал, ничего не видя перед собой. Но когда он услышал, как хлопнула входная дверь, то ощутил, как тело окончательно расслабляется, как каждая мышца в теле, ноя и проща пощады, вдруг обмякает. Он закрыл опухшие заплаканные глаза и погрузился в глубокий, темный и спасительный сон.

***

Горячо…Повсюду воздух такой горячий, что невозможно сделать вдох. Голова гудит и раскалывается где-то в областях висков и затылка. Безумно хочется пить, но рядом не то что воды, даже стакана нет. Так дерет горло эта невыносимая боль, что хочется провести по шее ногтями, сдирая кожу, только чтобы не чувствовать… Болезненное пробуждение. Окна плотно занавешены, и хочется заглянуть за большущие шторы, чтобы узнать, утро ли сейчас или ночь, но сил нет даже на то, чтобы встать с постели. Но Юра все же встал, собрав последнюю волю в кулак. Подошел к окну и выглянул на улицу, смотря в темень и мрак, все еще ночной, густой и плотный. Он почти рефлекторно поднес ладонь ко лбу и почувствовал жар, который так и растекался по всему его телу. Руки и ноги ломило, болела голова… Он заметил, что спал в мокрых штанах и постели, выдохнул вымученно и стянул с себя брюки, скинув их на пол, начав искать домашние штаны. Спускаясь по лестнице, запутался в ступенях, запнулся и шумно упал, подумав только о том, как бы не проснулась от такого шума наверняка злая еще со вчерашнего мать. Вокруг все слегка кружилось, расплывалось, Юре так и хотелось закрыть уставшие глаза, но он мужественно встал и прошел на кухню. Вода показалось спасительным средством. Но после нескольких глотков горло заболело еще сильнее. Только бы найти спрей для горла. На полках с недавних пор вечно пусто, и, вспомнив об этом, Юра сполз отчаянно вниз, на пол, ощущая прохладу кафеля. Ему нечем лечиться, нечего есть…Он запрокинул голову, уткнувшись затылком в дверцу кухонной тумбы. На потолке мелькали какие-то странные тени, в воздухе пахло пылью и затхлостью, старым домом. Так не хотелось ни о чем думать…Только спать, спать вечным темным сном. Во сне никто не достанет, во сне никто не сможет причинить настоящую боль. Так почему нельзя жить сном? Видеть странные вещи вроде перевернутых домов или волшебных существ, жить среди них, быть с ними одним целым, путешествовать в этом туманном кольце странных происшествий… И не нужно никого любить, ненавидеть. Ничто не будет иметь значения, не будет беспокоить даже собственное бесчувствие…Только плавать бы в этом забытье, перестать размышлять о том, кто есть ты на самом деле, кто есть другие люди, как ты должен жить среди них…Только море, необъятное море полного безразличия, спокойствия и умиротворения…И волна, несущая по течению каждую мысль, каждое легкое волнение, идущее изнутри, размывающая их, утопляющая в себе, она могла бы отбирать их, как маленький вор, но во благо. Если бы только можно было погрузиться в такую дрему, сладостную до безумия. Но ее не существует. Не существует спасения. Есть только боль, и шаг за шагом ты сталкиваешься с ней все теснее. Такова жизнь, такова ее гнусная злая игра. Казалось, что глаза закрываются сами по себе, боль ощущается где-то уже далеко, на задворках сознания, и сон, о котором Юра так мечтал и так грезил, вдруг напал на него с страшной силой, смыкая плотно его веки.

***

Утром Юра ощущал себя еще хуже. Проснувшись сидящим на кухне, он почувствовал, что шея затекла страшенно, что болит все тело и все кружится перед глазами. Мать все еще спала, и Юра понял, что сегодня не ее рабочий день. Он почти был готов стонать от досады: он прогулял бы школу, и мать бы ничего не узнала. Он не хотел в эти мрачные жуткие стены. У него не было сил вновь прятаться по всем углам от шайки местных хулиганов, которые всегда с радостью выхватывали его из толпы, трепали за волосы… Юра хотел простого и такого необходимого покоя: в душе было пусто. Его выпил вчерашний день до дна. Он бы с радостью часами смотрел в потолок, не замечая течения времени, даже не ощущая, как раздирает изнутри горло, как горят щеки. И перед глазами стояли бы его глаза, его лицо… Нет. Сил не хватало и на то, чтобы вспоминать это. Оно отвращало, стояло гадким комом в горле, все еще слегка царапая по ребрам изнутри… Юра закусил губу. Хоть бы сегодня в расписании не было физики.

***

Школа встретила Юру укоризненно, словно обидевшись на вчерашний его поступок. Юра не мог не заметить, как поникли деревья на школьном участке, как обветшало здание, погрустнело, стало еще более серым, чем бывало обычно. Конечно, быть может, ему это просто показалось. Внутри было невыносимо шумно и душно. У Юры поднялась температура, он чувствовал это по тому, как подрагивает тело, как все сильнее начинают расплываться скамейки, коридоры и люди перед глазами… Он шел вдоль стены, пытаясь не упасть, хватаясь за нее рукой. Все казалось каким-то нереальным, ватным, как во сне…Внезапный хлопок рядом с головой Юры заставил его вздрогнуть, вжаться в стену. Он инстинктивно прикрыл лицо и голову рукой. Рядом захихикали знакомые голоса Гриши с его друзьями, довольными реакцией перепуганного Юры. —Смотрите-ка, явился. Ты где был вчера, пугало неотесанное? У нас-то были на тебя грандиозные планы. —Пожалуйста, отстаньте… —Чего вякнул? Говорить будешь, когда я разрешу. — Гриша запустил свои тонкие и длинные пальцы в волосы Юры и сильно потянул, выдавливая из него едва слышный вскрик. Юра почувствовал, как его раскалывающуюся голову прошибает невыносимая волна боли. Ему хотелось впиться в сильную руку схватившего его парня ногтями до крови. Ему хотелось сказать, как он ненавидит всех их, их злые улыбки, черствые глаза и лица… —Эй! Гриш, давай-ка не здесь практикуй свои садисткие наклонности. — Юра через силу осмыслил сказанные кем-то из толпы слова. После них почему-то сжимающая его волосы рука расслабилась, и Юра больно упал на пол, так как ноги его совсем ослабели. Опять он услышал отвратительный хохот парней Гриши, их мерзкие высказывания… Он поднял глаза. Гриша уже не смотрел на него, а внимательно слушал подошедшую к нему из толпы Полину. —Ты же понимаешь, что посреди коридора не очень безопасно? —Да всем плевать на эту мерзкую шваль. Ни девка, ни пацан, ни понять что. Кто его защищать сунется? Она смотрела на Гришу странно игривым взглядом, лучезарным, будто вот-вот улыбнется. —Ну, я же не про наших. Пройдет кто из этих, училок, и поверь…Им, может, тоже это нечто не нравится, но за порядок отчитают, к директору потащат, а там домашний арест… Так что хватит. Ты еще мне поездку на машине сегодня обещал, помнишь? Он засмеялся неприятно и как-то вульгарно прихватил Полину за талию, едва заметно, но Юра не мог не заметить этот жест. Вся сцена отвращала его, он хотел поскорее скрыться с глаз своих одноклассников, но он даже не знал, куда идти…И за ним следили, пристально и зорко. —А, так вот ты чего такая защитница стала, моя сладкая. Ну, все с тобой понятно. Не хочешь упустить свой шанс покататься на моем хорошем мальчике. Она чуть подалась вперед, почти касаясь губами подбородка Гриши, глаза ее блеснули вновь, красноречиво и капризно, как у маленькой девочки. —Какие шутки у тебя смешные, — она привстала на носки, шепча ему на ухо, но как будто специально с придыханием, чтобы услышали и остальные: — мне нравится… Он улыбнулся, она тоже, в воздухе повисло странное ощущение…Юра не хотел смотреть на это. На душе становилось неприятно, словно что-то склизкое и скользкое прошлось по его телу и внутренностям. Внезапно прозвенел звонок. Гриша и Полина скривились, парни раздраженно выдохнули. —Пойдем скорее. У нас же первым уроком этот, физик…Блин, целый год его не видела. А он красавчик. Гриша не больно отлупил девушку по ягодице. —Чтобы ни о каких красавчиках в моем присутствии. —Ты же знаешь, что с учителем обычно не светит. А с ним так и вообще. Чего ревновать-то? —Ни одного слова, ты поняла?! Если хочешь кататься на моей тачке, то заткни пасть. —она обиженно надула губы и зашагала вперед по коридору. У Юры трепыхалось в груди. Почему? Почему судьба преподносит ему столь насмешливые и злые подарки. Он понял сразу по их словам, сразу почувствовал, что другого и быть не может, он почти ощущал, что так и должно было случиться. Все закономерно. Все должно произойти именно в такой последовательности. Юра был не готов. Не готов увидеть его, ощутить, как он стал еще более холоден, чем обычно. Юра, может быть, пережил бы это, смог бы смириться, осознал бы, что разницы особо и нет, все равно он бесконечно и безнадежно далеко, он не достижим, он тот человек, к которому невозможно прикоснуться…Но сегодня Юра был не готов к этому. Пребывая в задумчивости, Юра не заметил, как присел рядом с ним повеселевший Гриша, как оскалил белые и острые (они всегда у него были такие, как у хищной кошки) зубы. Он смотрел в упор, как будто изучая Юру впервые. —Знаешь, ты мерзкий. Вот смотрю на тебя и думаю, что ты такое вообще? А это очень раздражает. — он опустил взгляд на свои руки, на которых по привычке немного теребил пальцы. —Поэтому, именно поэтому, пусть тебе сегодня влетит от этой прилизанной и богатой твари. Он же, наверное, сильно ругает за опоздания, а? Гриша ехидно улыбнулся и, встав и замахнувшись ногой, ударил Юру в живот так, что у него скрутило все внутренности. —Только попробуй не прийти. Тебе же хуже будет. Понял? Юра сквозь шум в ушах услышал его слова. Боль пронзала все внутри, и сил поднять глаза не находилось. —Я спросил: ты меня понял? Юра едва заметно кивнул, сжимая руками разрывающийся от боли живот. Казалось, что искры вот-вот посыпятся из глаз. Он знал, что ближайшие десять минут точно не сможет подняться. —Вот и славненько. Будем ждать эффектное появления нашей звезды. Все вновь засмеялись, разнося эхо по пустым коридорам. Юра не понимал, как еще ни один учитель не выглянул из-за двери кабинета, где старательно проводил урок, и не отругал хулиганов. Наверное, все знали, кто страдает от их пинков и злого смеха. Гриша и парни вскоре ушли, оставив Юру одного на полу. Он лежал и чувствовал, как боль потихоньку затухает. Где-то вдалеке из окна падал утренний свет, Юра бессмысленно смотрел на его тусклые переливы. Он опять чувствовал жгучую ненависть, он опять ненавидел себя…А небо за окном, серое и угрюмое, его бескрайность лишь сильнее внушали Юре это чувство. "Найди в себе силы подняться, даже если больше не можешь протянуть руку в небо". Он вспомнил слова отца…Отец любил его. Таким, какой он есть — кудрявым, нежным на вид, как цветок. Он обнимал Юру на ночь, крепко сжимая в своих руках и шептал: "Я всегда буду с тобой, в твоем сердце, в тебе, просто если меня уже не будет рядом, Юрочка, если не будет…ты должен отыскать меня внутри себя". Юра помнил, как непонимающе заглядывал в добрые отцовские глаза, и внутри все крутились вопросы: "Почему? Почему тебя не будет рядом?" А как больно было держать вкусно пахнущие цветы, стоя рядом с его могилой и не понимая, как же это могло так случиться? Как? Почему же больше нельзя будет взять его за руку? Почему он больше никогда не улыбнется своей доброй улыбкой? Никогда не скажет, что любит своего сына? Юра отвернулся, уткнув лоб в холодный кафель. Ему казалось, что вот-вот из глаз хлынут слезы, но щеки оставлись сухими. Он уже плакал, плакал так много, что боль отупела, засела вглубь и больше не находила выхода. Отец говорил много слов, много слов, которые ему следовало запомнить, но Юра не знал, почему же он смог так легко их забыть?..

***

Юра мялся у двери, из-за которой доносился голос Валерия Сергеевича. Он ходил вокруг нее, как ополоумевший, каждый раз поднося руку к дверной ручке, но отдергивая ее, словно от ручки исходил палящий жар. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Ко скольки он явился на урок? Прошло уже, наверное, больше половины. Ни один ученик из этой школы не осмелился бы прийти столь поздно, проявив такое явное и бросающееся в глаза неуважение. От этого осознания Юру жалило изнутри. То, что произошло вчера, и то, что случится сегодня…Невыносимо…Эта пытка совести и стыда просто невыносима. Что подумает Валерий Сергеевич? Наверное, то, что вчера он промок до нитки и сейчас разболелся не на шутку. Он увидит что у Юры жар, что его щеки горят, а глаза застланы пеленой. И, наверное, у него возникнет вопрос, что же он вообще здесь делает? И зачем явился? А, быть может, он посмотрит укоризненно, хлестнет его едким, злым словом, отругав за опоздание, а после даже не будет смотреть в его сторону? Ничего не станет ему известно, потому что ему безразлично, абсолютно безразлично состояние Юры, как и Юре урок Валерия Сергеевича, который он так бессовестно прогулял. Юра уже не знал, сколько вариантов событий нарисовало его воображение. Уже хотелось остаться где-нибудь в коридоре или туалете, спрятаться и сидеть до окончания урока. Но Юра знал, как жестоко наказывает Гриша, как больно бьет, если зол. Он глянул на несчастную дверь, которую ему нужно было всего лишь открыть. Всего лишь войти внутрь кабинета и выслушать…Он не знал, что ему предстоит, потому что никто не смел опаздывать на уроки Валерия Сергеевича. Быть может, ничего страшного и не произойдет? Быть может, он простит этот ужасный и наглый поступок? Юра вдохнул глубже, в груди бешено трепыхалось, он подошел ближе, сжав ладонью ручку, однако сообразил, что лучше сначала постучаться, а потом извиниться, обязательно извиниться…Потому что он — хороший и прекрасный учитель, а Юра — всего лишь бездарный ученик. Юра стукнул кулаком два раза, чувствуя, как задеревенел язык и как пересохло в горле. Он услышал, что Валерий Сергеевич прекратил лекцию, видимо, в ожидании повернувшись к двери. Нужно было зайти, теперь не было выбора. Юра дернул трясущимися пальцами ручку под бешеный ритм собственного пульса и, открыв-таки дверь и зайдя внутрь, ощутил, какая мертвая тишина вдруг воцарилась в классе. Юра не мог посмотреть на него, внутри стало жарко и стыдно…Ему казалось, что все вокруг готовы посмеяться над ним, над его жалким видом. Он знал, что выглядит ужасно: сегодня на нем были джинсы и толстовка. Он надел их, потому что брюки и рубашка вчера вымокли до нитки и испачкались в грязи. И даже его вид словно выражал наплевательское отношения к правилам, к порядку, к нему… Острое желание открыть дверь, которую он недавно только закрыл, и выбежать из класса вдруг охватило его. Но он сумел найти откуда-то еще сохранившиеся в нем силы и тихонько стыдливым голосом сказать: —Здравствуйте, Валерий Сергеевич! Извините за опоздание… На несколько секунд в воздухе повисло молчание. Юре казалось, что он сейчас упадет в беспамятстве, так колотилось сердце и плыл перед глазами цветной кафель. Юра ждал, что он что-нибудь ответит, скажет хоть что-нибудь…Но прежде чем он успел что-то озвучить, кто-то захлопал звонко и будто бы радостно. Юра тут же поднял голову, найдя глазами счастливого Гришу, которому явно пришлась по вкусу эта сцена. Он хлопал Юре, словно выступающему артисту, но, пожалуй, не в театре, а прямиком в цирке. —Молодец, чувак, двойки получаешь, так еще и на уроки не ходишь. Прям красава! Все засмеялись желчно и мерзко, Юра прикусил губу, зная, что неправ, неправ от и до…Зная, что он, наверное согласится с ними, верно тоже посмеется над ним, жалким мальчишкой-омегой. Внезапно раздался хлопок о стол. Класс тут же стих, и в следующую секунду зазвучал его голос, мягкий, бархатный и как всегда спокойный. —Вижу, Колосов, ты проявляешь ко мне еще большее неуважение, чем… — он слегка запнулся, — ...Юра. —Это почему? — вдруг возмутился Гриша, ужаленный прямым обращением к Юре по имени. Валерий Сергеевич всегда обращался ко всем по фамилии, не выделяя никого из общей массы. —Ты не понимаешь? Давай объясню. Ты тоже сегодня опоздал на мой урок, заявившись после звонка. Сейчас выкрикиваешь непозволительные вещи. И, говоря о знаниях, помнится мне, твои последние работы в прошлом учебном году были написаны не лучшим образом. Но если ты считаешь, что знаешь больше остальных, давай мы это и проверим. Присаживайся на первую парту, дам тебе самостоятельную работу. Гриша скривился, улыбка постепенно сошла с его лица. В классе теперь ехидно улыбались, внутренне посмеиваясь не над Юрой, а над Гришей. —Нет, спасибо. —А чего так? Умный человек всегда готов воспользоваться своими знаниями. — Валерий Сергеевич слегка наклонил голову, с легкой искрой в глазах поглядывая на Колосова. — Или что-то случилось? Твои знания внезапно растерялись? Гриша исподлобья глянул на раздражающего учителя. Он знал, что уже проиграл в этой игре, но он был лидером этого класса. Скольких трудов ему стоило заработать свою репутацию! А этот человек напротив так легко рушил ее… —Ну, вообще-то сначала у нас повторение…Прошло целое лето. Вы, как учитель, должны понимать, что знания имеют свойство забываться. Валерий Сергеевич чуть улыбнулся. Но по лицу его было видно, что ему наскучил этот спор, наскучил нахальный подросток, возомнивший о себе невесть что. Он хотел дальше вести урок, а не тратить учебное время попусту. —Мне, как человеку, который много учился и встречал по-настоящему умных и эрудированных людей, известно немного другое: если человек прикладывает усилия, если он не пытается прикрыть свое незнание глупыми, но пафосными речами, то этот человек ничего не забудет. Так что, Колосов, блеснуть знаниями никогда не рано: будь то начало учебного когда, когда ты все “забыл”, или уже конец. Но, думаю, этот спор уже не имеет особого смысла. Я не горю желанием его продолжать. Гриша злился, по его лицу прошла какая-то страшная и очень недобрая судорога, глаза горели возбужденным огнем. Он смотрел сначала на Валерия Сергеевича, который уже потерял к нему всякий интерес, затем на Юру, который все еще стоял у двери. Юра внезапно ощутил этот взгляд, полный гнева, и взглянул на Гришу в ответ. Он осознал, что сегодня получит по полной. Гриша оторвется на нем за все полученное унижение. —Юра… — мягкий голос вдруг выдернул его из этих нерадужных мыслей. Юра повернулся, словно повинуясь призыву, к нему. В глазах Валерия Сергеевича было что-то теплое и даже заботливое. Не презрение, не осуждение, а только тепло, нежное и ласковое тепло. —Проходи, присаживайся. Тема на доске. У ребят попросишь потом записи. Внутри сладко сжалось, забилось часто и волнительно. Все ещё неуверенно думалось о том, что Юра правильно осмысливает происходящее…Но мальчик чувствовал, что в нем сейчас его опора, что он протянул жалкому мальчишке руку, пусть даже слегка заслоняя от жестокой колкости окружающих. И это так ярко, ослепительно сильно ударило в сердце Юры, потому что… …потому что он давно не знал, как тепла чужая защита. Как сладко осознание, что тебя закрывает сильная и мощная спина…Пусть хоть и на мгновение. Юра давно забыл это чувство. Он осмысливал это в себе, чувствовал, как оно поднимается изнутри, растекается нежным теплом. Юра хотел улыбнуться. Улыбнуться человеку, которого так жарко любил и которому, быть может, теперь не так уж абсолютно равнодушен. Но Валерий Сергеевич уже не смотрел в его сторону, выискивая глазами мел, который оставил на столе. Надо проснуться и вынырнуть из фантазий. Юра кивнул, верно, самому себе и быстрыми шагами прошел к своей парте. Первой парте первого ряда. Это место никому не нравилось, поэтому оно принадлежало Юре. В этом классе все подчинялось иерархии: первые парты для негодных, отстающих и слабых. Но Юра не расстраивался из-за какого-то несчастного места. Оно даже нравилось ему — здесь он мог смотреть на Валерия Сергеевича и не быть замеченным остальными. Сейчас, в этот момент, он был счастлив неописуемо: ему даже страшно было видеть взгляд Гриши, его злое и недовольное лицо. Становилось дурно от мысли, какая месть уготована такому дерзкому мальчишке, как он. Юра попытался отвлечься и начал доставить необходимое из рюкзака. Он сделал все быстро и бесшумно, стараясь не мешать Валерию Сергеевичу, не привлекать внимание…Которое он и так уже привлек, помешав уроку. От мысли, что он все равно был зол и раздражен поступком Юры, краснели щеки, становилось душно и жарко. Произошедшее все заволакивало его внимание, крутилось бесконечной чередой картинок, как фильм. Юра честно пытался слушать про магнитные явления и записывать то, что Валерий Сергеевич рисовал на доске, но в глазах мутнело, щеки, казалось, уже краснеют вовсе не от смущения. Внутри растекалось марево, отнимая последнюю способность осмысливать окружающее. Юре казалось, что его знобит, пальцы слабо держали ручку. Он взглянул на доску, на которой появилось уже много нарисованных магнитов с магнитными полями, которых уж точно не было в его тетради. Юра хотел начать зарисовывать в попытках успеть осознать, что значат все эти стрелочки и палочки…Но он не мог. В глазах все расплывалось, в висках стучало. Короткий взгляд на него, и Юра заметил, что он уже давно смотрит в ответ. Сердце резко сжалось, в голову сразу ударила горячая, сильная кровь, обжигая и так горящие щеки, уши, шею…Он хотел опустить глаза в тетрадь, но Валерий Сергеевич чуть заметно улыбнулся. И Юра, кажется, улыбнулся тоже. —Все, что нарисовано на доске, записываем. — не отводя взгляда, сказал Валерий Сергеевич. И только потом отвернулся. Юра вновь смутился, сильнее сжав ручку в ослабевших руках и принялся послушно выводить линии. Он почувствовал, что сегодня провинился окончательно, а еще…Юра не мог не заметить, что его внимание обращено к Юре больше, чем к остальным. Несмотря на то, что случившееся чуть вернуло Юру к жизни, он все равно находился в ватном вакууме и, когда прозвенел звонок, не сразу поверил, что он слышит это в действительности. Но, предупреждая озадаченность Юры, Валерий Сергеевич начал записывать домашние номера на доске. Одноклассники начали скрипеть стульями по кафелю, гудеть, разговаривать. Кто-то начал проходить мимо Юры, насмешливо поглядывая в его сторону (это он уже научился определять по острому, сжимающему изнутри ощущению). На самом деле, Юре было все равно: состояние, в котором он пребывал напоминало бред. Юра был и счастлив, и подавлен одновременно: все пережитое за сегодняшнее утро вымотало его, но он наконец пришел в относительно стабильное состояние. Юра начал складывать свои вещи непослушными и ослабевшими руками. С каждой секундой желание принять горизонтальное положение(неважно где — хоть на парте, хоть на полу) усиливалось в геометрической прогрессии. Глупые мысли наполняли пустоту в голове: “Нельзя ничего забыть, я уж слишком выделился сегодня. Рассеянность никому не к лицу…” Внезапно жгучая боль обожгла затылок. Юра подался вперед, опираясь на парту и почти бесшумно зашипел сквозь зубы. В следующую секунду он услышал шепот у самого уха, по которому мог отличить обладателя от ста других: —Думаю, ты все понял по одному моему взгляду. Получишь сегодня. — Острый запах туалетной воды (у Гриши она всегда была не дешевая, однако запах отчего-то отвращал) ударил по рецепторам. Юра закусил губу и умолял небеса, чтобы его оставили в покое. Хотя бы здесь и сейчас. — Мой тебе совет: всегда смотри, кто стоит у тебя за спиной. Эти слова почему-то весьма развеселили его. Он ухмыльнулся, проходя мимо первой парты и глядя на мальчишку-неудачника через плечо. Юра поднял взгляд. Валерий Сергеевич вытирал с доски. Он ничего не видел. Ничего. Юра выдохнул с облегчением. Но все равно напряженно проследил глазами путь Гриши и его затянувшейся свиты до двери. Вскоре класс почти опустел. Юра уже практически был готов уходить. Он медленно и без лишних движений надевал на себя рюкзак: мышцы и суставы ломило неимоверно. И когда он справился с этой задачей, пошел на выход. —Юра, постой. Его окликнул такой знакомый и будоражащий все внутри голос. Сердце подскочило к горлу. "А вдруг все-таки видел?" Юра оглянулся. В классе было пусто. И когда все успели уйти? Все-таки он действительно спит на ходу. —Да? — робко спросил Юра. Голос всегда подводил его, когда он говорил с этим человеком. Валерий Сергеевич подошел к нему ближе, опираясь о парту рядом. —Ты пришел под конец урока… Юра почувствовал, как его ужалило изнутри. Он тут же вскинул голову, виновато заглядывая Валерию Сергеевичу в глаза. Кажется, учитель хотел сказать что-то еще, но из-за этого резкого движения он опешил и так и не смог договорить. —Простите, Валерий Сергеевич. Я знаю, что поступил очень некрасиво. Я проявил к вам неуважение и…—весь его пыл так и сдулся под конец фразы. Щеки предательски заалели, сердце заплясало в груди. И Юра почувствовал, что ему становится еще более стыдно. Валерий Сергеевич, кажется растерялся. С секунду он помолчал, а потом его губы растянулись в добродушной улыбке и он, ласково посмеиваясь, сказал: —Ничего страшного не произошло, Юра. Это бывает у каждого из нас. Но ты мне вот что скажи… — Валерий Сергеевич не знал, с чего начать. Еще на уроке он заметил, что мальчик плохо себя чувствует, склоняясь над тетрадью и выводя линии из последних сил. Он понимал, что в таком состоянии Юра вряд ли что мог усвоить. — Ты заболел? Юра робко взглянул в светлые и глубокие глаза Валерия Сергеевича, заметив, что даже в этих строгих и серьезных глазах бывает нежная теплота. —Немного. — Юра даже не думал строить из себя несчастного. Юра знал, что такой человек, как он, имеет права только на бумаге, а в действительности же даже переносить болезнь дома ему не дозволено. Что бы сказала завуч? А директор? "Вы и так позор нашей школы. Не думайте, что вам дозволено при таком раскладе пропускать уроки". —Ты всегда скромничаешь, Юра. А между тем у тебя покраснела кожа и дышишь ты тяжело. — Валерий Сергеевич чуть наклонил голову, и Юра не мог отвести взгляда от его воротника рубашки и шеи, ярко выделяющейся на белизне ткани. — Знаешь, о своем здоровье надо всегда заботиться в первую очередь. А все остальное…Все остальное придет к тебе само. Юра смотрел на него и думал, что слова, эти обволакивающие и теплые звуки, были ему действительно необходимы. Этот человек, всегда далекий, несмотря ни на что являлся для Юры опорой, даже будучи самым строгим к нему мучителем. Те чувства, что жили внутри Юры к этому человеку, помогали ему идти вперед. Валерий Сергеевич же думал, что ему хочется исправить вчерашний инцидент. Он пожалел. Пожалел, что отвернулся тогда от мальчика. Пожалел, что, сидя в салоне автомобиля, своим молчанием выпивал каждый родившийся вокруг звук. И он знал, что этот робкий мальчик, нежный внутри, почувствует, словно от него отвернулись. И Валерий спрашивал себя каждый раз, сидя за ноутбуком и прорабатывая учебный материал перед работой вечером того же дня: а разве это было не так? разве ты не отвернулся от этого мальчонки? разве не внушил ему, что все то, что он чувствует к тебе, — страшнейшая в его жизни ошибка? Он мучился этим гнетущим ощущением, хоть и не разрешал себе думать об этом, хоть и ставил крест на наличии вины в случившемся. —Я… — Юра вдруг продолжил диалог, заставляя вынырнуть Валерия Сергеевича из липкой задумчивости. — Спасибо вам за эти слова, Валерий Сергеевич. Думаю, это действительно так. И…Я все-таки хочу извиниться перед вами…За все… — На последних словах Юра отвел взгляд. Ему было трудно это сказать. По-настоящему трудно. Внутри у Валерия Сергеевича что-то дрогнуло. То чувство, которым он мучился весь вечер и все утро сильнее, чем прежде, всколыхнулось внутри. И что-то болезненно-нежное вдруг захотелось сказать. —Юра, твоей вины здесь вовсе нет. Некрасиво повел себя я, за что бы тоже хотел извиниться. Своими действиями я не хотел убедить тебя, что…в твоих мыслях и чувствах есть что-то постыдное. Это не так. И я бы совсем не хотел, чтобы ты так думал. Хорошо? Юра стоял изумленный. Внутри его глаз, на чуть приоткрытых губах застыло немое выражение неверия. Он, казалось, не мог найти подходящих слов для ответа. Да и осмыслить сказанное не мог. Будто потерявшийся ребенок, который долго не в состоянии поверить, что с ним могло случиться нечто подобное. —И я хочу, чтобы ты знал: ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью. Валерий Сергеевич тепло улыбнулся. Он всегда верил в то, что не умеет подбирать нужных слов, что закрыт от людей вокруг, потому что этому его научила некогда мать, научил некогда отец. Молчи о том, чего тебе хочется. Держи все за семью замками. Прячься от других людей, потому что они страшные существа, не способные понять тебя. Но ему впервые так хотелось сказать что-то по-настоящему искреннее, теплое. Может, потому что этот мальчонка в потертых джинсах, прячущий за пушистой челкой свои необыкновенно красивые лучистые глаза, скрывающийся от людей так же, как и он, Валерий, когда-то — этот самый мальчонка, быть может, особенный? —Спасибо…— голос у мальчика дрогнул, но Валерий Сергеевич не беспокоился: он видел, как Юра улыбнулся уголками губ. Он не мог видеть его глаз, потому что Юра прятал их. И Валерий невольно заметил, что ему бы хотелось взглянуть хотя бы мельком, что притаилось там, в глубине голубых омутов… Время близилось к звонку. Валерий Сергеевич давно потерял его счет. Он взглянул на часы на своей левой руке и, поправляя рукав, неловко протянул: —Юра, ты планируешь идти домой? Мальчик, не задумываясь, отрицательно покачал головой. —Может, все-таки стоит уйти? Я бы даже настоял на этом. Программу ты догонишь, не переживай. Юра не знал, как сказать учителю о том, что он элементарно не может никуда обратиться. Везде и всюду ему будет поставлен один диагноз — "воспаление хитрости". —У меня не выйдет получить освобождение от уроков…—Юра неловко сжал лямку рюкзака. Ему не хотелось говорить о своих слабостях. —Ах, вот оно что…—Валерий Сергеевич задумчиво обвел линию подбородка пальцами. —Я могу написать тебе заявление. Две минутки у меня есть. Сейчас все сделаем. Юра (в который уже раз за сегодняшний день) удивленно вскинул глаза. Но Валерий Сергеевич уже стоял у учительского стола и выдвигал ящик в поисках бумаги. —Это не обязательно, я могу поучиться сегодня, Валерий Сергеевич… —Даже не пытайся меня переубедить. Тебе нужен отдых. — Наконец он выудил изнутри белый лист бумаги и принялся на нем что-то усердно писать. Валерий Сергеевич писал около минуты. А затем встал из-за стола. —Пойдем, я с тобой спущусь, чтобы уже точно пропустили. И вновь спокойствие внутри снесло как штормящим морем: сегодняшний день был так непохож на все предыдущие, что Юра рассеянно, но счастливо улыбнулся. Он точно будет вспоминать все произошедшее не раз перед сном.