Балансируя на грани

Мерный стук часов. Запах пыли. Старые деревянные стены. Сколько лет было зданию сельской поликлиники? Уже никто и не знал толком. Кто-то говорил, что ей пошла третья сотня лет, другие же считали, что ей исполнилось уже все четыреста. Юра любил такие здания: в них было много истории. Это было того рода ощущение, возникающее, когда встречаешь кого-то очень опытного, знающего почти все истории этого мира. Словно старец, это здание постоянно рассказывало о пережитках прошлых лет. Мальчик сидел сейчас здесь, ожидая Степана Николаевича, их терапевта и по совместительству педиатра. Он куда-то запропастился, не предупредив никого о своем отсутствии. Юру не тяготило ожидание: он как и всегда выискивал на стенах мелкие бреши и выемки, пытаюсь разгадать причину их появления. За этим времяпровождением почему-то отпадали все тревоги. Он наконец смог выдохнуть после конфликта с матерью в тот самый день, когда он встретил Рому. Когда он вернулся, на часах было почти девять часов. Мать стояла злая, с горячим гневом в глазах она молча наблюдала, как Юра снимал верхнюю одежду и доставал пакет с продуктами из рюкзака. В воздухе искрили невидимые всполохи бури, которая кипела внутри женщины. Она вот-вот готова была разразиться, но спектакль с молчанкой продолжился и по пути в кухню. И даже не кончился, когда Юра начал раскладывать продукты. Она заговорила только тогда, когда мальчик закинул последнюю оставшуюся в пакете упаковку сыра в холодильник. —Я внимательно тебя слушаю. Поначалу говорили спокойно: мать сдирала с него кожу только взглядом. Но когда Юра сказал, что пошел гулять с Ромой, ее терпение лопнуло. —Хорошо полакомился в кафе за чужой счёт, мерзавец? А что, конечно, удобно пожрать, когда предлагают. Зачем тебе мать, которая готова приготовить домашний ужин? А что будет дальше? Будешь гнаться за чужими деньгами и подставишься? Что молчишь?! Юра тогда остолбенел. Внутри него расползались что-то оглушающе сильное. Это безумие, эта боль выедали ему вены, сжирали сердце. Оно оглушило его на мгновение, и он не заметил, как мать замахнулась рукой и звонко ударила его по щеке своей широкой ладонью. Его убивали эти слова. Они медленно разбирали его по кусочкам. Он не знал ничего ужаснее их, потому что они были сказаны собственной матерью. Юра остывал еще долго. Позже его накрыла эта болезненная волна с новой силой. Он ходил беспокойно по комнате, чувствуя, как внутри пульсирует этот болезненный клубок обиды и…Злости? Нет, он не мог злиться на мать. Он как никто другой знал, что эта жизнь сделала с ними: боль, бесконечная, постоянная, заставляла их кидаться друг на друга. Но Юра умел избегать таких проявлений. Он копил эту боль внутри, она оседала в глубинах его сердца, словно пластами нарастая в груди. Ему, быть может, хотелось выплеснуть ее, сделать кому-то так же больно, как приходилось ему самому, но это случалось в секундные порывы, а ведь потом…Потом он жалел, что это чувство вообще возникало внутри. Но те слова…Те несколько брошенных в момент яркой сильной злости слов что-то невероятно сильно затронули внутри, расшевелили каждую клеточку. И Юра болел этими словами, ходил сам не свой, был задумчив до безобразия. И даже замечал все это за собой. Но что он мог сделать? Ему хотелось высказаться. Поведать хоть кому-то о том, как раз за разом эти слова повторяются и звенят в ушах. У него был Рома. Но насколько можно было доверять этому человеку? Юра задавал себе этот вопрос уже не один день. С чего он вообще взял, что друзьям можно рассказать все? А вдруг так не делает никто другой, и своими порывами Юра только нагрузит другого человека? Да и…Они только познакомились. Они встретились только один раз, пусть посидели и поболтали душевно, но что это меняет? Они все еще незнакомцы. И каждый раз, когда рука зависала над телефоном, Юра медленным движением отворачивался. Нет, пусть все будет по-старому. Пусть ещё один пласт ляжет поверх другого в его сердце. Разве есть кому-то до него, такого неинтересного мальчишки, дело? Старые часы в поликлинике пробили полдень. Юра свел к переносице брови. Обычно Степан Николаевич отлучался не более, чем на час или полтора. Конечно, у него могли появиться затратные по времени дела. Но Юра в такие моменты все равно напрягался: вдруг что-то случилось? Но мальчику так и приходилось сидеть на месте: он не знал, где искать мужчину. Юра опять взялся за бессмысленное разглядывание стен и потолка, но в то же мгновение телефон завибрировал, оповещая об уведомлении. Юра достал его из кармана и включил, посмотрев при этом на экран блокировки. Он удивленно застыл. Роман Волков: «Юрок, привет! <Фотография> Как дела?» Внутри быстро заколотилось сердце, и ладони мгновенно вспотели. Юра испытал что-то сродни радости, но она была странная: от нее волнительно кружилась голова. Почему Рома написал? И как он сделал это так просто? Разве так можно? Можно так писать тому, кто даже еще твоим другом считается с натяжкой? И…Почему этот вопрос так нужен был Юре все эти дни? Он улыбнулся, чуть прикусив губу, и пытался собраться с мыслями. Как теперь ответить Роме? Ответ пришел сам собой. Юрий Фионов:«Привет! У меня кое-что случилось на днях». Юра не успел погрузиться в грустные мысли: та фотография была с очень смешным котом, высунувшим язычок и приветствующим Юру. Он чуть посмеялся, ожидая ответа Ромы. Сообщение пришло где-то через минуту. Роман Волков: «Расскажешь? Тут можно записывать голосовые:)». Сердце ухнуло в самые пятки. Юра никогда не общался голосовыми сообщениями. Ему было не с кем в этом попрактиковаться. Он думал о том, что у него может быть ужасный голос, что Рома это даже слушать не захочет, что ему покажется монолог Юры ужасно скучным. А вдруг он не сможет подобрать нужные интонации? С этими мыслями Юра прожигал экран телефона глазами, на котором высветилось новое сообщение от Ромы. Роман Волков: «Только не стесняйся. Давай, будет здорово!» Юра нервно облизал губу, пытаясь напечатать что-нибудь вразумительное. Юрий Фионов: «Я пока не дома, у меня здесь не получится». Юра чувствовал, что начинает увиливать. Но сидящие глубоко внутри неуверенность и волнение не позволяли ему быть таким же открытым, как Рома. Роман Волков: «Это ничего:) Ты можешь записать тогда, когда тебе будет удобно. Я очень хочу, чтобы ты рассказал, Юра. Пообещаешь мне?» Рома увиливать как раз не давал. Видимо, он уже понял Юру, разгадал одну проблему за другой, его неуверенность в общении. Щеки незаметно для мальчика покрылись смущенным румянцем. Юра начал неуверенно набирать сообщение. Юрий Фионов: «Хорошо, я постараюсь». Когда он напечатал и отправил, открылась входная дверь, и на пороге показался Степан Николаевич, удивленно выглядывавший Юру. —Юрочка, ты что здесь?..Долго меня ждешь? — снимая на ходу шарф и не дожидаясь ответа, он продолжил: — Давай, проходи сразу в кабинет. Сейчас быстро с тобой разберемся.

***

Степан Николаевич был человеком в возрасте. У него проглядывала уже прилично седина, в уголках глаз скопились добродушные морщинки, и голос его чуть похрипывал, когда он начинал говорить после долгого молчания. Он любил писать медленно, выводя красиво буквы, чем опровергал всем известный стереотип о врачах. Так и сейчас. Он писал справку долго и вдумчиво, смешно щурясь из-за очков, которые вечно сползали на нос. Юра все следил за его движениями, и они успокаивали его. Этот человек вообще создавал тягучую атмосферу, находясь в которой никто не хотел никуда торопиться. Степан Николаевич писал около минуты, но потом он отложил ручку, которую держал в руках, и задумчиво посмотрел на Юру несколько секунд. После этого он отвел взгляд. —Юра, я все хотел спросить…—начал он как-то издалека, немного волнительно сводя руки и потирая пальцы. — Этот разговор я планировал давно, да. Понимаешь, я говорю с тобой об этом, потому что в селе не имеется соответствующего врача, и у меня возникли подозрения, что ты не консультируешься с кем-либо по этому поводу… Юра, недоумевая, смотрел на Степана Николаевича. Где-то внутри он заподозрил уже на этом этапе разговора, о чем пойдет речь. Но он всегда отметал эту мысль как нежелательную. —Я говорю о твоем сексуальном здоровье. Это важно, мой мальчик. — Юра вздрогнул, глотая резко сгустившуюся слюну. — Ты навещал гинеколога? В твоем возрасте нужно быть готовым ко всему. Юра плотно сжал пальцы, задавая в который уже раз себе вопрос:«Почему все вокруг напоминают ему о его сути?» —Я не хожу к гинекологу. — Юра стыдливо отвёл взгляд. —Совсем? Юра не считал тот единственный раз, когда он попал на прием из-за возникшей неопределенности с полом. —Да. Степан Николаевич глянул на Юру из-под густых ресниц. Взгляд его особо не понравился Юре: он настраивался на то, чтобы вернуть заблудшего мальчика на путь истинный. —Юра, пойми, это может сыграть с тобой злую шутку. У тебя были течки? — Юру словно кипятком ошпарило. Его смущало любое упоминание этой темы. Он, конечно, знал, что когда-то с ним случится то же, что случается со всеми здоровыми омегами. В интернете ему попадались видео, где описывалось это состояние: повышенная температура, как при легкой простуде, ломота в мышцах, слабость и самое главное — жар возбуждения по всему телу. Но Юра не желал об этом думать, предпочитая игнорировать тот факт, что и ему когда-то придется через это пройти. —Неужели не было ни одной? Тебе почти семнадцать…Это странно. Обычно у девушек это начинается с тринадцати-четырнадцати лет. У мальчиков омег из-за сниженной репродуктивной функции чуть позже. Бывают, конечно, всякие случаи, но чтобы настолько…Тебе обязательно нужно наведаться к врачу, сдать анализы. — он постучал пальцем по столу. — А представь, что это настигнет тебя в самый неподходящий момент. Например, в школе. У тебя есть подавители? Ты знаешь о том, какие подходят тебе? Все-таки это гормональные препараты, их стоит тщательно подбирать со своим врачом. Юра слушал лекцию молча. По правде говоря, он знал, что Степан Николаевич прав: было много несчастных случаев с юными девушками, которые просто плохо следили за своим циклом и не придавали всему этому почти никакого значения. Их многие называли легкомысленными. —А отслеживание своего цикла. Знаешь, как это делается? Это все очень важно, Юрочка. Очень. Особенно для таких мальчиков, как ты. Понимаешь, — он снял очки, что обычно делал, когда беседа была в самом разгаре. — Мальчик-омега с точки зрения природы — не очень крепкая конструкция. Ваш организм — удивительная вещь. Однако ваша уникальность является и вашей слабой стороной: вы уязвимы. Болезни и всякие инфекции очень легко к вам цепляются. Поэтому прошу, дорогой мой, нанести визит врачу. Я могу посоветовать тебе одного замечательного гинеколога — моего старого знакомого. Он как раз интересуется именно мальчиками-омегами. И добился этот человек многого: до конца своих жизней ему будут благодарны те мужчины, которым он помог. Юра начал волнительно крутить в руках телефон. Ему не хотелось идти к врачу. Ему доставляла ужасный дискомфорт одна мысль о том, что придется проходить полный осмотр, говорить на смущающие темы. Он не любил врачей с детства: от них пахло антисептиками, они были предельно прямолинейны во всех вопросах, не интересуясь, задели ли они пациента или нет. —Так что? Пообещаешь мне связаться с ним? Я знаю тебя с самого твоего рождения, Юра, и, конечно, переживаю за твое здоровье. Юра глянул измученно на мужчину и тихо произнес: —Хорошо. —Отлично. Сейчас напишу тебе его номер. Юра шел домой опять в каком-то подавленном настроение. На небе висели серые тучи, в голове крутились беспокойные мысли. Карман отяжелела на самом деле легкая бумажка с номером телефона и приписанными рядом именем и отчеством. Зачем он пообещал? Почему он так и не научился отказывать людям? Потому что не мог отказать именно Степану Николаевичу? "Я знаю тебя с самого рождения…" Правда ли он так беспокоится за Юру? Или этого просто требует его профессия? Юре не очень хотелось об этом думать. Но мысли, как назойливые мухи, незаметно для мальчика пробирались в голову. Он вытащил из кармана сломанные наполовину наушники, которые на удивление все-таки заработали, когда Юра решил проверить их на днях. И вскоре плавно полилась музыка, одна из тех мелодий, которые он так любил слушать. Can't see the stars, but we're reaching Trying to get through the dark on a feeling. Юре нравилось, что эта песня перекликается с тем, что обычно происходит в его душе: любовь к звезде, которая для многих и не звезда вовсе, желание достичь ее, такую далекую, холодную в своем ярком сиянии…Но могут ли действительно помочь в этом чувства, наитие? Lost our gravity, now we're weightless But I know in my heart we can take this. Эти слова давали ему надежду. Иногда он жил песнями, их мотивами, они звучали внутри него, он шел наощупь благодаря замечательным голосам, произносящим простые, но красивые истины. И даже, когда в душе было гадко от ненависти к себе, от своей слабости и боли, строчки из песни словно напоминали ему: But I know inside we're beautiful creatures*… Можно же любить себя? Принять свою сущность, слиться с ней и жить в гармонии? Почему Юра не умел этого? Почему в жизни каждое живое создание желало причинить ему боль? Почему все насмехались над ним? И даже сами небеса обращали к нему свой высокомерный взор, чтобы посмеяться? Но все же…Может, теперь есть люди, которые способны его полюбить? Есть те, кто не оставит его плакать одного в закрытой комнате в попытке залечить раны? Может, они будут чувствовать даже на расстоянии, что для Юры в солнечные дни меркнет солнце и проливаются дожди? А может, даже он не даст упасть, когда пропасть разверзнется под самыми ногами? Юра улыбнулся, почувствовав, как потеплело внутри.