Золотая нить

Небесное полотно накрыло пасмурными облаками, однако синоптики не прогнозировали на вторник выпадения осадков. Я закрыла дверцы на балкончике и встала мыть посуду после овсяной каши на воде, раздумывая над тем, что не хватало сегодня на завтрак ягод. Надо бы с Антуаном собраться на неделе и набрать корзины лесных лакомств. Мама готовила ателье к открытию, Шарлотта тем временем заплетала косы и собиралась в лицей. Сестра предупредила меня, что сегодня заберут брюки, над которыми я кропотливо сидела с иглой, мелкими шагами продевая её в ткань и добавляя короткий шов идеально подобранной под цвет ниткой. Я поцеловала на прощание в макушку малышку Лотти, одетую в симпатичное синее платье и ажурным белым воротником, и пожелала успехов. Та посмотрела на меня карими глазками, робко ответила «спасибо» и пошла вниз по лестнице с ранцем за спиной, который я носила ещё в свои школьные годы. До открытия оставалось меньше получаса, и я поднялась к себе в комнату с чашкой душистого чая, заползла на кровать и открыла над ней люк, ведущий на крышу с маленьким ограждением, где располагались два садовых кресла с длинной откидной спинкой и небольшой столик, за которым я любила сидеть и пить чай. С крыши-балкона открывался обзор на всё вокруг ателье снизу доверху и слева направо. На пешеходном переходе показались два силуэта: знакомое синее платье и какой-то невысокий мальчик с двумя ранцами в руках. «Интересно, почему Шарлотта мне ничего не рассказывает про кавалеров?» — подумала я про себя, отпивая из чашки горячую жидкость. Время близилось к восьми. Надо было приступать к работе. Я редко оставалась в мамином ателье на весь рабочий день с восьми утра и до шести вечера. Обычно, она управлялась сама, поскольку клиентов было не так много, но я попросилась на помощь под предлогом, что отдам месье брюки и, если не будет много народу, поеду по своим делам. Я должна была лично присутствовать за прилавком, чтобы узнать, кто из младших полицейских и под чьим руководством участвует в расследовании наших преступлений. Если бы папины коллеги не сбежали бы со своими семьями под смертельной угрозой два-три года назад, когда в крупных французских городах начались революционные протесты и приговоры против политиков и защитников народа, то я могла бы обратиться к ним как дочь покойного месье Бодлера, но сейчас начальником местного управления офицеров классов В и С был не вызывающий у меня уважения и доверия Пьер Дюбуа, переведенного департаментом из какого-то захолустья за доблестную службу на благо страны. Дядька вроде и любил свою работу, только эффективности полицейских отрядов под его руководством не было никакой. Я встала за кассой и открыла свежий выпуск газеты. Газета была посредственной: в ней печатали новости из «большого мира», о городских событиях и колонку с глупыми анекдотами. На главной странице была историческая статья про Пасху и «Марди Гра», поскольку сегодня, в «жирный вторник», был последний день католического Великого поста. Запечатанная буквами и мелкими картинками бумага была полностью посвящена религиозному празднику, не оставив пары строк про доблестных полицейских или ограбленного механика, даже о прошлых наших проступках не упомянули. Не прошло и часа, как мне наскучило сидеть и ждать владельца кропотливо подшитых мною брюк. Послышался звук дверного колокольчика, и я чуть не подскочила, ожидая увидеть полицейского средних лет, но в помещении зашел не представитель мужского пола, а давняя мамина знакомая: — Натали, — всплеснув руками, радостно воскликнула женщина, — сколько лет, сколько зим. — Жизель, bonjour! Давно не виделись! Как поживаешь? — Да, также. У меня всё вертится вокруг семьи и работы, сама знаешь, — отмахнулась посетительница и взглянула на меня с искренним удивлением и восторгом. — Господи, Лорре́йн, милая! Какая ты стала взрослая! Ты так похожа на своего отца. — Здравствуйте, мадам Пуаро, — ответила я. — Рада Вас видеть. Мне нередко от знакомых родителей доводилось слышать, что я женская копия папы, а Шарлотта — вылитая мать. Мы с сестрой сильно отличались друг от друга: у неё были карие глаза и жидкие светлые волосы, у меня наоборот — голубые глаза и густые чёрные волосы. Схожие черты, конечно же, у нас присутствовали: тонкий мамин нос и острый папин подбородок. Иногда я ловила себя на мысли, что в моей внешности maman видит образ её покойного мужа и, тем самым, жалеет себя или тоскует по нему, расшатывая свои нервы. Мама очень, я бы сказала, безумно горячо любила моего отца, и его смерть сильно повлияла на её ментальное здоровье. Поэтому в последнее время я старалась немного отдалиться от неё и быть поближе к сестре, хотя заказы на подшив одежды или устранение механических повреждений и дефектов могла от родительницы принять напрямую, не только через Шарлотту, или, как ласково называла её maman, Лотти. Ко мне же мать обращалась только полным именем — Лоррейн. Мадам Пуаро передала мне на подшивку маленькое сизое платье дочки-школьницы, такую же по размеру серую клетчатую юбку и детские джинсовые штанишки её сына, а сама женщина с грушевидной фигурой обсуждала всё на свете с матерью, пока та опоясывала сантиметровой лентой её талию и бедра. Звук колокольчика снова раздался на входе и послышался мужской голос: — Доброе утро, мадам, — видимо, обращался он к матери, поскольку за стойками, куда она ушла с подругой, мне никого не было видно. — Здравствуйте, месье, — ответила она. — Пройдите на кассу, Ваши брюки готовы. — Благодарю. Я уткнулась в газету и сгладила на лице своё удивление, принимая вид спокойствия и равнодушия. — Bonjour, mademoiselle! — обратился мужской голос ко мне. — Bonjour, — ответила я, отрывая глаза от рецепта традиционного супа из молодой крапивы. Передо мной стоял молодой брюнет с карими глазами с острыми чертами лица и густыми бровями, развитой мускулатурой, стильно одетый в брюки и поло. Он тоже смотрел на меня удивленно, возможно, потому, что в прошлый раз видел Шарлотту, а не меня, и ожидал забрать штаны у неё. — Вы за полицейскими брюками? — поинтересовалась я, сделав акцент на последних двух словах. — Верно… — ответил он и призадумался. — А как вы поняли, что они полицейские? — У моего отца были такие же, — сказала я, отмечая похвалу моей смекалке в глазах посетителя. — Он раньше работал в городском управлении, но его убили на службе. — Мне очень жаль Вас, мадмуазель… — сказал он, потягивая слово «мадмуазель», и сделал паузу, желая узнать мою фамилию. — Бодлер, — честно ответила я. — Бодлер… Мой отец знал его. Они служили вместе, но потом mon pére ушёл на пенсию. — И Вы пошли по его стопам? — спросила я. — Да. — И много ли он Вам рассказывал о моём отце? — искренне спрашивала я офицера. — Я бы ответил Вам, мадмуазель Бодлер, но мне нужно срочно ехать на работу. — Да, я Вас понимаю, месье… — скрывая разочарование, повторила его трюк с фамилией. — Брэнсон. Александр Брэнсон. — Лоррейн. Рада знакомству. — Я оставлю свой номер телефона, а Вы наберите и, быть может, встретимся за чашкой кофе и всё обсудим. — Почему бы и нет, — ответила я, отрывая чистый лист от маминого блокнота. — Продиктуйте, пожалуйста. На бумаге чёрным грифелем вырисовывались цифры, которые мне поочередно называл офицер, наблюдая за движением моей руки. Потом он попросил, чтобы я оставила ему свои фамилию, имя и номер телефона: — А-а, фамилию и имя разве вы не запомнили? — любезно спросила я, стараясь не тревожиться. — Как я мог не запомнить имя такой прекрасной дамы? — улыбнулся он. — Но, видите ли, я ношу с собой много записок и, чтобы не перепутать, прошу подписать. Вам ведь не трудно? — О, нет-нет, что Вы! — смущенно ответила я. Вырвав ещё один листочек из блокнота, я начеркала карандашом свои контактные данные и отдала бумажку вместе с брюками. — До свидания, Александр. — До свидания, Лоррейн. Буду ждать встречи с Вами. «Я тоже», — подумала про себя и проводила взглядом посетителя в модных брюках до выхода. Как только дверь закрылась, пулей отошла от кассы и спряталась за витринным манекеном в красном комбинезоне. Офицер тронулся с парковочного места и поехал вниз по улице на черном «Форде». Как только «Мустанг» исчез из виду, я ушла к себе в комнату, пока maman всё ещё была занята беседой с мадам Пуаро. Колесо номеронабирателя на изобретении Александра Белла прокрутилось семь раз, прежде чем пошли гудки из трубки. — Слушаю. — Есть разговор. Встретимся на нашем месте в десять вечера. — Интригуешь… — на другом конце провода послышался вздох. — Я подъеду за тобой, будь готова.