У каждого музыканта...

Андрей предполагал вполне резонно, что учиться в художке будет, по меньшей мере, интересно до ужаса. Но интересно не столько из-за лекций — точнее, не из-за них вовсе, — а из-за окружившего, облепившего его со всех сторон коллектива. Все, как один, были друг на друга похожи — но не так, как ленинградцы в общем: здесь они все от общепринятых обусловленностей отличались так же, как отличался от них и Андрей, — у всех, как у одного, была общая, похожая история: в семье прокляли тунеядцем, денег не дают, живут на последнем издыхании. Было парочку только счастливцев — их прозвали «нахлебниками», — которые смогли похвастаться другим, более удачным для них сюжетом. К ним отчего-то приписали и Андрея, как бы рьяно он не пытался доказать обратного — потому что, в самом деле, не так уж сильно его семья довольна его выбором! Странно, как никто не собирался его слушать после Андреевского: «Никто не был против». Мало кто знал, что под этим «никто не был против» скрывалось «всем было насрать» — не хотел никто знать, будто кому-то это действительно было едва ли интересно. Но Андрюхе, впрочем, грех было жаловаться: тягой к знаниям он, конечно, не обладал, и поступил он в училище только благодаря какой-то немыслимой, непомерной удаче, но и в художке знания другие. Не математика, не физика и не химия, а именно то, что нужно было, что интересовало и что пригодилось бы когда-нибудь Андрею — по крайней мере, он очень на это надеялся, — что и осваивать стало бы проще и не так сильно впадлу. Знакомый третьекурсник, который знакомым-то оказался совершенно случайно и с натяжкой таковым являлся, когда чуть не опрокинул банку пива на пороге училища в первую же неделю начала года, настоятельно посоветовал хотя бы попытаться втереться к преподам в доверие: мол, некоторым можно просто красивые глазки построить пару месяцев, и автомат у тебя в кармане, а некоторые будут тебе оценки только за хорошее поведение завышать. Андрей вздыхал и морщился: хоть и не пристало ему жопы преподам лизать — вот до чего ещё дожить не успел, — но совета, конечно, мудрого старшекурсника послушал, и в первые же пару месяцев упорно стал предпринимать хиленькие попытки завоевать авторитет лучшего студента их потока в глазах всех-всех преподов, до которых только смог дойти. Боком ему это точно никогда не повернётся, а значит, лишним не будет тоже — так он, оправдывая такое своё посредственное поведение в глазах своих одногруппников, для себя и заключил. В художке, несомненно, было чудесно. Но не было бы там столь чудесно, столь радужно и красочно, если бы Андрейка на первых своих порах не познакомился с виновником всех его тогдашних, ближайших, жизненных проблем — с Тошкой. Тошка парнем был дельным, простым и в меру безбашенным; с ним было до банального просто и до смерти интересно. Что ни день, то в его разноцветной головушке возникала какая-нибудь новая, тупейшая во всём своём проявлении мысль, от которой Андрей никогда не смел отказываться чисто из пользовательского интереса и бесконечной скуки: то на доске карикатурно препода изобрази ему, то на крышу училища с ним залезь, то ключи от кафедры у вахтёрши укради — и всегда Андрей всё для него сделай, а он, Тоха, на шухер, ему ручки марать не положено, он ими ещё шедевры рисовать будет — будто Андрею на то ручки не требовались, что вот их можно было марать. И Андрей против, положа руку на сердце, никогда не был: ему самому, как он тогда пытался сам себя оправдать, нужны были какие-то острые ощущения, когда адреналин в крови резко подскакивал напару с бешено бьющим колодками по вискам пульсом, а Тоха был именно тем человеком, который подначивал его потухающую без должного внимания и нужной искры пламя «поискать приключения на пятую точку» — без него бы Андрей сам попросту не справился с этой непосильной задачей. Но иногда, совсем редко, исключительно в особых случаях так эгоистично хотелось получать по шее не в одиночку, а как-нибудь напару, вместе — чьи это, в конце концов, идеи-то? Андрюхины, хотите сказать? — потому что Тошка, быстроногая зараза, успевал скрыться с места преступления сразу же после того, как грозным шёпотом проговорить еле слышно, так, что услышать его было почти невозможно: «Шухер!» — а Андрей только глазками успевал непонятливо похлопать, когда в удивлении ему приходилось наблюдать сначала быстро удаляющуюся спину друга, потом — быстро приближающийся стук каблуков о плитку где-то совсем рядом. Удивительно, как их обоих до сих пор не выгнали из художки за все их — их, потому что Тохе иногда всё-таки тоже попадало; и совсем не потому, что Андрей, рассерженный временами на него так непомерно сильно, не стесняется наябедничать преподам о Антоновом отвратительном поведении, совсем нет: по специальной, эксклюзивной альтернативной версии для Тохи преподы догадывались сами каким-то совершенно непостижимым образом — выкидоны, что с каждым разом заставляли всех вокруг поражаться этим двум оборванцам всё сильнее и сильнее и оставляли всех томиться в неопределённом ожидании их следующего представления. Хотя, возможно, Андрею действительно на руку сыграло его стремление подлизаться к педсоставу — так его прощали гораздо чаще, чем могли бы прощать, если бы он находился у них всех не на самом хорошем счету. Убеждался же, боком никогда не выйдет — с его-то образом жизни уж точно. Но Тоха, сколько бы хорошим человеком ни был, другом Андрею не являлся. Знакомым, приятелем, товарищем — кем угодно, но точно не другом. Не тот случай — совсем не тот; друзья для Андрея представлялись как-то всегда иначе — не так, каким представлялся ему Антон. Они, может, в чём-то были схожи до одури, но всё равно отличались друг от друга слишком сильно, чтобы понимать. Понимать друг друга. Вот и этим пасмурным ленинградским утром — ровно таким же, как и прочие другие — беды ровно ничего настолько же не предвещало, насколько Андрею не удавалось выцепить из толпы зевающих студентов одну определённую заспанную рожу Антона, которую вдруг захотелось видеть больше всех остальных на свете; скука Андрея с самого утра сжирала лютая, а без Тохи этой скуке суждено было докучать ему до самой их следующей встречи; своеобразный замкнутый круг. Настроение резонировало с плохой, серой погодой, и от неожиданной пропажи его верного спутника становилось не то лучше, не то хуже: вроде как и на душе спокойнее становилось от того, что можно было быть уверенным в своей собственной безопасности и безопасности своей нервной системы хотя бы на один сегодняшний день, но и вроде как без Тохи грустно и скучно было на парах сидеть — без его-то вечно шутовского поведения и приподнятого настроения. Андрей вздохнул тяжко. Если Тоха всё ещё не бежал ему навстречу с дикими воплями и криками, значит, в училище к первой паре он сегодня точно не придёт. Значит, Андрею придётся искать себе на ближайшие пару часов другую компанию — самое ужасное, самое трудное и самое непривычное, что вообще можно было придумать для него в такой непростой, тяжёлый день в пять пар. Проблем, по сути своей, возникнуть было не должно: он перезнакомился со всем потоком ещё в первые пару дней, клеясь не только к самым милым и красивым девчонкам, но и к совсем не милым и не красивым, ещё до кучи странным парням и таким же, как и он сам, плутовским пацанам — собрал полный комплект из всех-всех, кто только не побоялся завести диалог с излишне, в каком-то роде, гиперактивным Андреем, — но менять что-то в ставшем обыденным распорядке его дня, подсаживаться к кому-то другому за одну парту, шутить с кем-то другим не те самые шутки, которые могут понять только избранные, для него означало сделать минимум одно новое открытие в своей жизни. И очень не всегда это нововведение сулило чем-то хорошим — наоборот, скорее. Это расстраивало ещё больше и без того раздасованного донельзя Андрея. Андрей прищурился сильнее и стал уже искать хотя бы одно знакомое лицо во всём этом мареве мельтешащих всюду людей — хоть кто-нибудь, хоть одна какая-нибудь не самая неприятная и нежеланная рожа, хоть один хотя бы немного подходящий для общения на день человек, который умудрится не испортить его полностью, — когда его внимание случайно, вскользь и почти незаметно привлекла одна русая макушка — очень уж знакомая, лохматая, кудрявая и мерно покачивающаяся в такт движениям головы своей хозяйки. Андрей еле-еле сдержался, чтобы не издать радостный вопль: да, Сашка точно была тем человеком, которым он готов был заменить предавшего, бросившего его на произвол судьбы Антона — или, может быть, почти. — О-о, Сашка! — на его громкий возглас обернулось сразу несколько человек, но совершенно ни один нужный ему — ни одна. — Саня, слышишь, Сань! Не самая приятная и желанная, подходящая для общения на день рожа, конечно, но и не хуже того. Андрей стал резво расталкивать толпу перед собой, пихаться локтями в бока и переть танком к точке своей цели, идти напролом прямо к обернувшейся удивлённо в его сторону девушке; ему улыбнулись так лучезарно и приветливо, стоило ему только слегка коснуться чужого плеча и ссутулиться в попытке поскорее отдышаться, что не растаять под таким ласковым взглядом, подаренным только одному ему, было совершенно невозможно. — Привет, Андрюх, — стоило Андрею выпрямиться, Саша тут же собственнически закинула свою руку ему на плечи. — А чего, касатик, ты без еблана своего сегодня? У Саши был, мягко говоря, не самый простой характер: она была девушкой вспыльчивой, агрессивной, часто всем недовольной, грозной, вдобавок высоченной и ненормально сильной — настоящая Жанна д`Арк; так, судя по её рассказам, её любили называть в школе; Андрей так и не смог понять, что их двоих связывает, — но сколько бы она ни огрызалась и материла всех на чём только свет стоит, на самом деле она была до ужаса добра и щедра. Что ещё можно отнести к её самым отрицательным чертам, так это её излишнее равнодушие и неэмпатичность: ей ничего не стоило бросить кого угодно посреди дела, посреди толпы, посреди дороги и уйти восвояси по каким-то своим более важным и более неотложным делам, забить на всех болт и даже не вспомнить о них при любом удобном случае; она всем видом показывала всем, как же ей на всех насрать. Это могли терпеть только самые отчаянные или такие же, как она; Андрей терпел её... Не терпел никогда, вообще-то. Это Андрея в ней смущало и выбешивало больше всего остального — всего остального, наверное, он просто перестал замечать как что-то отрицательное в её характере: её наплевательское ко всякому отношение выводило из себя настолько, что всё, что могло бы быть ещё, попросту светлеет и блекнет на фоне этого. Именно этой чертой она изредка, некоторыми моментами напоминала Андрею его отца — тема-табу, от которой его корёжило так, что лицо, руки и всё остальное тело сводило мелкой судорогой. Вопреки всему, Саша, может быть, не такой уж и плохой человек. Просто не его — точно не его; не тот самый, нужный ему. С ней он долго не уживётся: они ссорились, кажется, даже чаще, чем просто спокойно между собой общались. — Да хуй его знает, где этого опарыша носит, — беззлобно ответил ей Андрей, улыбнувшись так обворожительно и лукаво, как только он умел, неудачно привлекая внимание. — А ты чего одна? Где Бледная? — Саша недовольно повела плечами — тяжёлая для неё тема. Саша и «Бледная» Настя были не разлей вода, не сожги огонь и не приведи Господь: удушающе-противоположный дуэт, который всюду пихал свои любопытные носы, всюду принимал во всём непосредственное участие и совсем не мог прожить без какой-нибудь заварушки и дня. Но это только дуэт — Настя, на самом деле, человеком была малоинтересным и очень спокойным, будто вечно под чем-то — слишком спокойным, а Сашка без её сильной поддержки сама ни на какие авантюры не согласиться пойти. Так и живут в неблагоприятном для остальных симбиозе — прямо как Андрей с Антоном. — Там же, где Тоха, я полагаю, — Саша, крепко обхватив его рукой за шею, грубо потащила в сторону входа, разгоняя свободной рукой зевак в разные стороны. — Зря вы тогда ей в пудру муки насыпали. Они бы иначе не познакомились, а теперь вот… — она скривилась натурально, как будто только что съела пару килограммов чистого лимона за раз. — Они бы, бля, иначе не познакомились. Теперь уж не отлепишь. Кидаловы. Андрей особо не глядел по сторонам, ведомый подругой, повиновался каждому её тычку и движению. Сашины эмоции он вполне разделял: стоило только Антону снова предложить свою максимально глупую затею — так ли сильно его бесила Настя, как он сначала уверял Андрея в том, сейчас заставляет его в этом глубоко и серьёзно усомниться, — как после неё он от Настеньки своей отлипнуть так и не смог. Андрей чувствовал себя от души брошенным и оставленным всем миром; жизнь автоматически стала безвкусной неинтересной массой, в которой вариться стало бесцветно и однообразно, где Тоха больше не шутил с ним шуток, не предлагал никаких стрёмных идей и не заставлял его лезть на самый рожон каждый удобно подвернувшийся им двоим случай. С того инцидента, кстати говоря, прошло три дня. — Зато ты у меня есть. И не нужна мне никакая Настя… — Саша как-то слишком сильно сжала Андрееву шею, отчего он протестно замотал головой и еле слышно замычал. — Извини. То, как внезапно с притворно-недовольного Сашин голос изменился на по-настоящему расстроенный, заставило Андрея тут же притихнуть: ему в голову никогда не приходило, насколько Саша с Настей могли быть, на самом деле, близки. У них с Тохой по негласному какому-то правилу всё просто было: братву на сиськи не меняют, а если и меняют, то только одной третьей частью своего тела — Тошка, конечно, не справился ни с одним условием, но Андрей ему быстро простил: всё ж понимает, любовь, там, все дела; нисколько, вообще нисколько не завидовал ему, потому всё и прощал, — да и никаких уговоров у них касательно этого в общем-то не было. Да и какие могли быть? Они и друзьями-то друг другу могли называться с натяжкой. Саша с Настей везде держались вместе. Не столько из-за того, что Саша в принципе собственнически Настю защищала ото всех и от всего, постоянно держала где-то рядом с собой, чтобы в самый нужный момент отогнать от неё любое зло и сдуть все неровно упавшие на её печи пылинки, сколько из-за того, что они были вместе всю их жизнь чуть ли не с пелёнок, чуть ли не с одной койки в роддоме, и находиться подле друг друга у них уже давно вошло в привычку. Менять что-то в этой привычной схеме значило отрывать от самой себя часть своей же собственной души — больно, тяжело и неохота слишком. Да и зачем? Никто не думал, что такой момент — ну, вот прям как сейчашний — когда-нибудь вообще наступит. Стало тяжко и тоскливо на душе только от вида такой грустной, обиженной на весь мир Саши, никоим образом — ну, может быть, почти никоим — такого несчастья не заслужившей. Андрей прерывисто вздохнул. — И мне никакой Антон не нужен, — наивно так — по большей части для того, чтобы поддержать её хоть как-то общим настроем и своим участием, — промямлил Андрей ей в плечо, прижимаясь к руке щекой. — Сожрём обоих, если посмеют явиться хоть на одну сегодняшнюю пару. Сарказм — то, что спасало любую ситуацию в ста процентов случаев из ста и чем почти в совершенстве овладел Андрей — по крайней мере, очень хотел овладеть; он просто не мог не говорить сарказмом каждый удобно подвернувшийся случай. Саша засмеялась заливисто, заразно, прикрывая рот свободной ладонью и подмигивая ему — шутку оценила, — и продолжила тащить их обоих к нужной аудитории сквозь непроглядную — удивительно, как много народу решило вдруг прийти к первой паре в эту пятницу — толпу. Она натянула на губы улыбку как-то слишком фальшиво, неестественно, вяло, но так видно и старательно, будто всем своим видом молила даже не пытаться до неё докапываться. Так уж и быть — Андрей решил не докапываться сейчас. Андрей решил докопаться потом — при условии, что Сашка не успеет выбесить его раньше, из-за чего он вообще с ней разговаривать не захочет. На первую пару они успели прийти даже раньше всех остальных. Возможно, только благодаря Саше, которая напролом двигалась к цели и не смотрела по сторонам особо; возможно, только благодаря Андрею, который — полоротый, невнимательный, тупой — проворонил звонок от старосты. Как оказалось уже на месте, первую пару отменили — это они смогли узнать от удивлённо пялящегося на них препода, сидящего за столом своей аудитории и раскладывающего по своим местам бумаги, не ждавший тогда, очевидно, ни одной души в радиусе пары километров, — и им двоим ничего не оставалось делать, как снова, толкаясь и бурча в ответ на своё бурчание, вернуться к выходу. Первую пару нужно было где-то переждать: мотаться домой было совершенно бессмысленно — проще все эти полтора часа просидеть на лавочке у училища, подобрав ноги и подложив, как подушку, под голову рюкзак. Но у Саши, кажется, были идеи получше: Андрей явно видел, как глаза её горели какой-то важной, невероятно крутой идеей — по исключительно её, конечно, личному мнению. — Раз уж такое дело, — она выглядела ещё более расстроенной, чем там, в шумном, людном коридоре, когда они, оскорблённые и униженные, покинули аудиторию; как же умело и слишком явно она пыталась ломать драму, — предлагаю сгонять в кафе. Тут она рядом… Наша с Бледной любимая. Андрей почти пальцами ощутил, как воздух вокруг стремительно редеет, как тяжелеет в груди и как поджимаются его губы: когда Саше становилось хуже, автоматически становилось хуже всем вокруг, будто какая-то определённая аура исходила от неё, что заставляла всех перенимать её настроение. Хотя, скорее, она просто выглядела так, что хочешь-не хочешь, да почувствуешь к ней ту эмпатию, которой она ни с кем, в свою очередь, не делилась никогда, как дефицитным продуктом — тратила, небось, все свои запасы на одну свою Бледную… — Уверена? — Андрей повёл плечом, оглядываясь вокруг и подмечая естественную незаполненность училищных пролётов. — Можем просто пошляться по городу. — Уверена, — Саша постаралась улыбнуться ему ободряюще, но получилось у неё… Не получилось вообще. — Пойдём, чего тут так просто сидеть. Андрею оставалось только махнуть рукой — кто он такой, чтобы пытаться Саню переубедить? — потупить взгляд и направиться вслед за ней. Расстраивать и без того грустную Сашку ещё больше — перечить ей неосторожными словами — не хотелось вообще: она выглядела для этого слишком печально и расстроенно, чтобы быть в состоянии ответить ему более-менее ласково, а другого к себе её отношения прямо сейчас, Андрей был уверен, он просто не вынесет. Кафе всем своим видом не выражало ничего такого, что могло бы определить его как некое нетипичное и исключительное, отличное от таких же других ему подобных: снаружи стояли такие же столики, над ними висели такие же сине-белые зонтики, такой же сине-белый навес над входом и такие же большие окна, на которых волнистым почерком было написано что-то на французском — итальянском, немецком, да хоть арабском; один фиг Андрей не знал ни одного языка на хотя бы слегка приемлемом уровне — такие же улыбчивые официантки и хмурые посетители. Андрей бы никогда не подумал, что в этой кафешке можно рассмотреть что-то необычное, что может зацепить взгляд, что может понравится кому-то больше всего остального, намного более оригинального и интересного; Саша с Настей смогли. Андрей иронично хмыкает. — Чё ржёшь? — Саша вскипела, завелась пол-оборота, сильнее дёргая его за рукав; Андрей послушно замахал руками в капитулирующем жесте, пытаясь подавить улыбку — неудачно, — чтобы хотя бы самому себе, поддерживаемому успешно Сашиным не самым радушным настроем, не испортить настроение до её уровня. Саша усадила его за один из столиков, похлопала по плечу, пролепетала что-то про то, что закажет всего самого вкусного, всего только того, что Андрею обязательно должно понравится, а он пусть сидит здесь смирно и дожидается её. Андрей кривится: сидеть смирно у него всегда получалось из рук вон плохо, но будто кто-то искренне интересовался — более вероятно, искренне насрал — его мнением: Сашка возразить не дала, сбежала тут же и скрылась за дверью, звонко бряцнув висевшим сверху колокольчиком. Андрей, полностью признавший своё поражение и почти полностью капитулировавший в Сашкину пользу — почти, потому что точно никогда перед ней не капитулирует, как бы она ни постаралась этого добиться, — осмотрел округу в поисках чего-нибудь для себя занятного. Времени ещё половины девятого не было, а у кафешки уже сновали туда-сюда люди совершенно разных мастей, разных контингентов, наружностей и взглядов; Андрей не смог отказать себе в своём любимом удовольствии поразглядывать людей шныряющихся кругом. Здесь тебе и цветочно-весенние девчонки, идущие рука в руку с чернющими патлатыми пацанами в косухах, и кудрявые длинноволосые девочки с барабанными палочками в руках, и лысые парни со смычками и скрипками за спиной, и разукрашенные масляными красками, продающие — наверняка — свои работы на набережных совсем ещё зелёные мальчуганы, неопытные и несведущие во всём своём деле ровно настолько же, насколько был неопытен и несведущ в своём деле сам Андрей. И все как на подбор, и всё почему-то личности творческие, и всё почему-то лица побитые, недовольные чем-то, и все на Андрея, любопытно глазеющего по сторонам, в ответ глядят, словно тоже рассматривают, примеряются, интересуются. Он продолжает смотреть на них в ответ с большим только любопытством и интересом, едва ли только не играя с каждым прохожим в импровизированные гляделки — каждый раз, конечно, выигрывая. Стоило только Сашке опуститься напротив него на стул, вырывая его так небрежно из своеобразного транса, Андрей тут же, не думая вообще, выпаливает вдруг: — Слыш, а чего тут так музыкантишков с нашими много? Он перевёл взгляд на подругу: её глаза выражали если не тупое удивление, то как минимум недовольство и разочарование — обыденность для Сашки, но непривычность для Андрюхи. Он склонил голову вбок, непонятливо уставившись на неё в ответ: что он уже успел сделать ей не так? Судя по тому, как она на него смотрела, он должен был как минимум оскорбить всех её родственников до седьмого колена, всех её кошек и собак и Настю Бледную тоже. Он всеми силами постарался расслабиться, глубоко вздохнуть и досчитать в голове хотя бы до пяти, переводя дух. — Чего я такого сказал? — Саша поражённо развела в разные стороны руками — Андрей точно так же развёл пред ней руками. — Ты столько тут сидел, глазел, смущал окружающих своей рожей, но так и не удосужился прочитать, что написано на этом сраном стекле? — она указала рукой в сторону кафе, на то место, где размашисто было выведено какое-то, по-видимому, очень умное предложение, с таким видом, будто Андрей был как минимум кандидатом лингвистических наук или великим графологом. Он похлопал глазами — в Сашу хотелось чем-то кинуть, на неё хотелось наехать и накричать, но Андрею всё время приходилось молча глотать обиды: ссориться с ней сейчас у него не было никакого желания, — присмотрелся: оказывается, никакой это не французский, не итальянский и даже не арабский был, а обычный русский язык, написанный несколько коряво, размашисто и непонятно. Андрей осторожно перевёл свой всё ещё ни черта не понимающий взгляд с витрины обратно на Сашу, ожидая, что она снова набросится на него с жалобами и оскорблениями — если не с матами, — но та, на удивление, молча махнула рукой, громко ударила локтями по столу и щекой упёрлась в раскрытую ладонь. — Там написано: «Каждому музыканту нужен свой художник», — она вздохнула тяжело, грустно, и этот вздох стал для Андрея намного более понятным, разборчивым и простительным, чем вся её гневная тирада. Сашу становилось очень жаль — снова, блин, и непонятно, почему; как, впрочем, и обычно — и даже злиться на неё уже не доставало больше сил. — Наська фразу эту полюбила. Говорила, что нам с ней тоже нужно какого-нибудь длинноволосого басиста найти. Саша замолчала на секунду, и Андрей — и чёрт ведь его дёрнул — не мог не пошутить: — Одного на двоих? — Я ведь втащу, — Андрей руками открестился, закрывая ладонями рот — больше для того, чтобы самому случайно не выпалить то, чего бы не очень хотелось сейчас говорить, — Саша отвела от него взгляд и продолжила тише. — Она всё представляла, какой бы мощный получился тандем: ну, вот она, просто от Бога художница, и какой-нибудь бас-гитарист, на вид слащавый и романтичный. И мне она втюхивала какого-нибудь барабанщика, объясняла тем, что только спокойные, как удавы, барабанщики смогут стерпеть мой характер. Андрей слушал её молча, не перебивал — понимал, что попросту не посмеет перебить, — и выглядела Саша в тусклом, слабом и почти ничтожном свете облаков Ленинграда так печально, так одиноко, по-своему прекрасно, но так осуждающе, злобно глядела на галдящие за соседними столиками парочками; захотелось сию секундой вякнуть что-нибудь дебильное, что-нибудь эдакое, с чего потом можно будет дружно краснеть; захотелось прямо сейчас хотя бы попытаться её развеселить, но Андрей вовремя затыкал свой неугомонный рот и жмурил с силой глаза: Саше было явно не до его тупых шуток и смеха — а жаль. — Я не понимаю, и чего она нашла в этих музыкантах? — Саша зло сдавила руку в кулаке, глядя куда-то в сторону — явно в сторону проходящего мимо пацана с гитарой за спиной. — Да и какой к херам тандем? Нахера художнику музыкант?! Она тряхнула головой — Андрей уже был готов держать ухо востро, внимать каждому её слову и черпать из её исповеди мудрые мысли, но на стол прямо перед ними опустилась пара тарелок с какими-то до смешного приторными, сладостными надписями и такими же приторными и сладостными пирожными — надо отдать должное, выглядели они аппетитно, — тогда же Саша и улыбнулась ему слабо, махая в сторону рукой. — Да похуй, лень думать, — Андрея всегда не то восхищала, не то бесила вот эта способность Сани молниеносно, наплевательски как-то переключаться с одного на другое, быстро замять тему и сделать вид, что все всё забыли, все всё прослушали и все обо всём не интересовались, хотя по сути забывала всегда обо всём только она. Эгоистка. Скулы сводило. — Давай поедим лучше. Послушай, не отказывайся, эти штуки такие вкусные! Андрей слушал, не отказывался, кусал эти штуки и действительно убеждался в том, что они были такими вкусными, а из головы так и не выходил опущенный в пустоту — или самой себе — Сашин вопрос: «Нахера художнику музыкант?»; ничего важнее тогда этого глупого, банального и очень философского вопроса для Андрея тогда просто разом перестало существовать. И чего он вообще так этим вопросом занялся? Непонятно. И вот так всегда: сначала Санька заводит какую-то тяжёлую тему, прокрастинирует, жалуется, может, потом несколько резко пытается её замять, оставляя его летать в догадках и прострации ещё какое-то время, а сама делает вид, что ничего такого не произошло или всё произошедшее должно быть в порядке вещей — может быть, для неё это всё именно таким и представлялось всегда: куда уж ей, девчонке, обращающей внимание исключительно на себя-любимую, разбираться в таких тонкостях? Ей же попросту плевать. Андрей сжимал челюсть, хмурился явно, но всегда молчал — из чистого к Сашке уважения, — а потом как минимум весь вечер пытался довести до ума её рассуждения, до окончательного решения, до логического завершения — иначе никакого спокойного сна не жди сегодня ночью, ворочайся до самого утра, мучайся над любым её тупым вопросом, пытаясь довести его до ума. Жаль, редко ему это удавалось сделать — поспевать за Сашиными мыслями Андрей до сих пор не научился, а самостоятельно думать над тем, к чему совершенно неординарными и непривычными методами дошёл кто-то другой, делалось невозможным и невыносимым хотя бы потому, что продолжать рассуждать нужно было ровно в таком же ключе — не в совершенно другом. Иначе ничего не сойдётся. А пирожное в самом деле оказалось вкусным. Только вот Сане не обязательно было об этом знать. Она всё лепетала что-то Андрею под руку, пока он всеми своими извилинами старался углубиться в вопрос — знал, что Саня не нуждается в очень внимательном слушателе, и не станет проверять, слушают ли её или нагло игнорируют, — вышагивая в сторону художки размеренным шагом. У него, кажется, от усиленных обдумываний вспухла голова, потому что Саша, привлекая внимание, постучав костяшками по его макушке, чуть не пробила ему череп. — Алло, Кант, у тебя щас башка взорвётся, — она лукавенько так захихикала, прикрывая рот рукой, когда Андрей, задрав обе свои брови в орлином прищуре, посмотрел на неё вопросительно-обозлённо. — О чём ты так задумался? — Да ни о чём… — вяло отмахнулся он, отворачивая от Саши голову в сторону, чтобы её взгляд по лучшей мере жёг хотя бы его затылок, а не лоб. Андрей знал: она не отстанет от него так просто, не бросит попытки добиться от него чего-то, ценности чему не знает и сама, так резко, но сильно заинтересовавшую её тему; что бы он только ни попытался сделать, чтобы от её непрошенного интереса отвязаться, у него бы тупо не вышло — ей попросту было плевать на то, хотел ли Андрей на самом деле что-то ей рассказывать или хотел умолчать; ей важны были только свои чувства, свои цели и свои убеждения; отвратительно и чересчур эгоцентрично, — поэтому он постарался как можно эффективнее съехать с темы; на ум пришло как раз попалось именно то, за что можно было мысленно зацепиться и перевести всё Сашино внимание: — Забей. Я, кажется, Тоху с Бледной вижу. Саня тут же стала озираться по сторонам, глазеть всюду и действительно выискивать два несуществующие вокруг лица — надо же, повелась. Андрей, выигравший для себя время, тут же подорвался с места — до училища оставались считанные шаги, и сейчас первостепенно важным и необходимым было успеть скрыться за дверью, затеряться в студентах; на парах сидеть с набитым ртом и занять место там, где Сашка его точно достать не сможет — и успел только по ступеням взбежать, как его со спины за шкирку схватили и толкнули взад с такой силой, что у него из лёгких разом выбило весь оставшийся от недолгой пробежки кислород, углекислый газ и никотин. — Ты чё!.. — начал было он наезжать на Сашку — так он сначала подумал, что это была она, потому что кто это вообще мог ещё быть, кроме неё, — но, повернув голову вбок, вместо, очевидно, ожидаемой подруги увидел радостно сверкающего ему глазами одногруппника… тоже, впрочем, Сашку. — Ёп твою, Шура! Я чуть не помер! — Ну ты и шуганый, Князев, — Саня потрепал его по голове одними костяшками, улыбаясь лучезарно и заразно — Андрей не мог не улыбнуться в ответ, — но быстро отстал, стоило только другой Сашке замаячить своей обозлённой на всех и вся — но в первую очередь, конечно, на Андрея — рожей где-то рядом. — Ой, а ты чего, от Сашки бежал?.. Ой, извини! Чё сразу-то не сказал! Будто ему дали шанс. Сашка был тем ещё кадром: глупый и непробиваемый до ужаса — до него просто невозможно было достучаться, — своенравный и чересчур для такого, как он, самоуверенный, но, зараза, сильный и внушительный; над ним весело было время от времени потешаться, слушая его непонятливые гыки и тупое мычание — реакция на очередную Андреевскую лекцию о том, как важно питаться червями хотя бы раз в день, чтобы восполнить запасы белка в организме, которую он старательно рассказывал такими исключительно донельзя заумными словами, на какие только фантазии его хватило, — но потешаться так, чтобы случайно не отхватить от него по самое не балуй: всё-таки не амёбой же он был, каким-никаким человеческим интеллектом обладал. Иногда его даже жаль становилось: виноват человек, что ли, что таким дебилом уродился? Но только иногда: кто-кто, а вот Шура точно виноват в своей недальнозоркости; он буквально являлся живым воплощением пословицы «Сила есть — ума не надо», — его точнее и не опишешь. Шурик весёлым был человеком, но точно не тем, с кем было бы интересно Андрею: для него он, скорее, был кем-то, с кем можно пару раз обсудить какую-нибудь девчонку, посмеяться с пары его не очень остроумных шуток и за кем можно было, в случае какой опасности, спрятаться, как за огромный пуленепробиваемый барьер — но точно не тем, с кем Андрей мог бы общаться. Всё не его были люди — не такие, как он; никто его не понимал — Шурка не понимал тем более. Саша, подоспевшая к ним вскоре после неудавшегося Андрюхиного побега, руки в боки упёрла и с прищуром стала наблюдать за тушующимся и ржущим без стесненья Шурой, едва только не испепеляя его одними глазами прямо на месте; Андрей, воспользовавшись секундной её заминкой, юркой мышью прошмыгнул в дверную щель и, не дожидаясь преследования, помчался к лестнице. Никакого желания слушать ругать, брань, оправдываться перед обоими Сашками и что-то там пытаться этим двоим доказать, не было: настроения и без этой мозготрёпки никакого уже не было — портить его ещё больше не хотелось вообще; всё оставшееся приподнятое расположение духа стёрло как рукой после посиделок в кафе и Сашиного тупого вопроса, заинтересовавшего Андрея слишком уж неестественно, странно и неуместно. Пара шагов — и он уже рядом с аудиторией, в которой вот-вот должна была начаться вторая пара — туда же Андрюха и забежал, сел на самую последнюю, не занятую отчего-то, парту, скрывшись за спинами одногруппников, очень наивно и глупо предполагая, что так ему удастся не сразу обнаружить себя — хотя бы на первое время. Оба Саши вбежали в аудиторию только после начала пары — Андрей даже придумать не смог, что так долго они могли там обсуждать; не мог же Шурка додуматься хотя бы ненадолго отвлечь Сашу, выигрывать Андрею немного времени, чтобы скрыться? Ну нет, до него бы точно такое не дошло — и сели вдвоём за оставшуюся свободной первую парту. Саня взглядом шарила весь кабинет — Андрей затаил дыхание, сжал ладони в кулаки и что есть силы постарался выглядеть максимально незаметным, непримечательным, слиться с мебелью вокруг, — и, стоило только столкнуться ей своими пронырливыми глазами с Андреевыми, как она тут же ухмыльнулась, прищурилась и шмыгнула через весь кабинет к нему; Андрей едва ли не завыл. — Ты ведь не сбежишь, — шепнула она ему почти на ухо, когда опустилась рядом с ним за парту. На направленный в её сторону молчаливо-агрессивный взгляд преподавательницы она лишь молча подняла две руки вверх, признавая поражение, и жестом показала на свой закрытый рот, подтверждая свою непричастность к вышеуслышанным звукам. — Колись давай. — Не нарик, — Андрей ловко увернулся от её тычка под бок, сжал губы и провёл вдоль них указательным и большим пальцами, застёгивая воображаемую молнию, мотнул головой в сторону преподши и развёл руками, мол, у этой лучше лишний раз и слова не вякать, чтобы не отхватить — что было, естественно, только отмазкой для того, чтобы не слушать чужие причитания всю оставшуюся пару, но, на удивление, реально сработало. Саша нахмурилась, сморщила нос — кажется, прокатило; Андрей сдержал облегчённый вздох — и, махнув в его сторону рукой, отвернулась — под партой она ладонью другой руки показала ему средний палец, будучи абсолютно уверенной, что он под парту посмотрит; не прогадала, — но исподлобья глядела так, что заставляла снова убедиться: это точно ещё не конец их разговора. Андрей всё-таки позволил себе протяжно вздохнуть. Он понимал, прекрасно понимал, что Сашка от него так просто точно и вовек не отстанет — докопается, добьётся своего, узнает всё-всё, что только захочет, и никакого препятствия на своём пути не встретит — такой уж у неё был темперамент; как бы он ни не нравился Андрею, изменить его он был не в силах — да он не очень-то, впрочем, и хотел, — приходилось либо спорить и ссориться, либо поддаваться и рассказывать ей всё. Первое происходило чаще, но только потому, что у Андрея чаще всего было хорошее настроение, которое никакой ссорой было испортить невозможно: сейчас был другой случай совершенно. Сашка весь день ему покоя не давала: возникала то тут, то там, приставала и докучала — сама-то, поди, уже и забыла, о чём она вообще его спрашивала и чего от него пыталась добиться: просто продолжала это делать до тех пор, пока Андрей не прогнётся, не расколется и не проговорится, — и попыток своих всё оставлять не желала. Андрей вскипал мгновенно, стоило только ей оказаться где-то рядом; но никакие крики, никакие упрёки и никакие жалобы, просьбы и мольбы на Сашу не действовали абсолютно никак; Андрей был готов рвать и метать. Под конец дня, изнеможённый и убитый, спресованный многочасовыми, непрекращающимися, нудными лекциями, не желая трепать себе нервы ещё и до сих пор бесившей его в любой удобный момент Сашей, всё-таки решился: в самом-то деле, ничего такого экстраординарного и необычного в его вопросе не было — просто Саня достала его настолько, что чисто из принципа не хотелось ей говорить даже хоть что-нибудь; вообще ничего не хотелось. А Саня будто не замечала подвешенного его состояния — ей просто было наплевать — и ведь смогла всё-таки добиться своего. Андрей не выдержал. — Как же ты меня заебала! — кричал он, едва не хватая её за грудки; удивительно, как Саша, после стольких-то оскорблений, сыпавшихся в её сторону на протяжение всего дня, сама ещё не вдарила ему хорошенько; Сашка-то, которая не брезговала в любой момент использовать рукоприкладство. — Почему ты не можешь от меня отъебаться?! — Саша глядела на него увлечённо, пропуская мимо ушей все его громкие слова; Андрей почти взрывался, кипел — только из глаз раскалённая лава не текла. — «Нахер художнику музыкант» — вот, блять, то, над чем я думаю! Вот, блять! Довольна?! О, сначала-то Саша была более чем довольна: разулыбалась, развеселилась пуще прежнего, едва ли не в ладошки на радостях захлопала; а потом, кажется, до неё дошёл смысл сказанного Андреем предложения — смысл, который явно напомнил ей не столько о их сегодняшних утренних разговорах в кафе, сколько о Насте, слова которой этим вопросом тогда опровергались; вся её развесёлость мигом сошла на нет. Андрей даже понять не успел, чему так поспособствовала такая резкая смена настроения; он не успел даже заметить эту быструю, неожиданную перемену, пока она не закричала на него ещё громче, чем он сам на неё пару мгновений назад кричал: — Заебал ты меня! — ещё чуть-чуть, и Андрей точно её ударит; он благородно решил не уточнять, кто из них двоих кого больше заебал, — ещё хоть одно такое нелестное, грубое выражение в его сторону, и он уж точно за себя не ручается: терпеть такое к себе отношение он больше не намерен. — Пошли, вот пошли посмотрим, чё в этих музыкантах такого! Пойдём, чтобы ты мне мозги потом этой хренью не жрал! Андрей слов попросту не нашёл — что за дерзость! Да как она вообще смеет! Да кто кому ещё мозги-то сегодня весь день жрёт! — как рыба открывал-закрывал в немом шоке рот, яростно размахивая во все стороны руками, пытаясь сдержать в себе нарастающий порыв прописать Саше прямо в лицо, пока его грубо не схватили за запястье и упорно не потащили куда-то в противоположную сторону от трамвайной остановки, куда он имел привычку обычно направляться — только от этой остановки шли те трамваи, которые ездили в сторону его дома — сразу же после выхода из училища. Идти смотреть, что в этих музыкантах такого, Андрей совершенно не имел никакого желания — чего он там не видел? Будто в зоопарк пойдёт глазеть на экзотических животных, — и он даже приблизительно полагал, куда его потащили: Андрей знал парочку универов и училищ — музыкалок то есть, — где ещё можно поглядеть на музицистов, если не в самом месте их естественного обитания? От этого становилось только хуже: идти в какие-то случайные музыкалки он хотел в самую-самую последнюю очередь — или, нужно сказать, вообще не хотел нисколько. Но будто кого-то это в действительности здесь волновало, кроме него самого. Саня вела его за собой уверенно — знала, оказывается, куда идти-то надо; Андрей эту догадку свою запомнит: сам потом тоже будет до Саши весь следующий день доёбываться, — резво и бодро, расталкивала прохожих и чему-то странно, неестественно улыбалась — хотя, это больше была торжествующая улыбка, чем счастливая; может, она думала о том, как злорадно будет над Настенькой насмехаться, когда на собственном опыте докажет ей, что в музыкантах нет ничего сверхъестественного; может, думала о том, как глупо и несуразно Андрюха будет там выглядеть, оглядывающимся по сторонам и не понимающим ничего толком; может, ещё о чём-то таком… Сашины мысли невозможно было прочитать; понять, о чём она думает — тоже; Андрею не очень-то и, если быть честным, хотелось — на Сашу ему было плевать ровно настолько же, насколько было плевать на математику и чужое мнение, насколько ей же было плевать на него самого. Андрей подавил в себе желание устало вздохнуть — сил даже на это не осталось совсем; сейчас он грозился вздохнуть последний раз в своей жизни — и желание обматерить Сашку с ног до головы — на это сил тем более не было. Нестерпимо захотелось развернуться на сто восемьдесят назад, выдрать свою руку из чужого крепкого захвата и сбежать в сторону ближайшей остановки на трамвай: Андрей понял, что ведут его никуда иначе, как в училище народной музыки — совершенно не то место, куда сегодня он захотел вдруг наведаться. — Училище народной музыки? Издеваешься?! — народники — страшнее смерти с косой — пугали его пуще любых других людей во всём белом свете; они выглядели как застрявшие где-то в семнадцатом веке классицисты, все поголовно с до ужаса консервативными взглядами, напыщенные, самодовольные и всё такие важные, как павлины — по факту же не имевшие за собой ничего, чем можно было бы так гордиться. Простой беспочвенный фарс бесил Андрея до скрежета зубов, до саднивших костяшек и нахмуренных бровей. Андрей стал активно, упорно сопротивляться — шутки кончились: сейчас для него наступил действительно чересчур щепетильный момент, сейчас он вот уж точно не собирался больше ничьей воле подчиняться и под чью-то ненасытную дудку плясать, — пока окончательно не выдернул своё запястье из чужих сильных пальцев. Он встал на месте как вкопанный, сложил руки на груди и посмотрел на Сашу таким агрессивным и яростным взглядом, какой только имел во всём своём арсенале, пытаясь выглядеть достаточно недовольно и злобно, чтобы от него уже, наконец, окончательно отстали. — Да чего ты, Андрюха! Погнали, посмотрим, чего у них там такого, ну? — Саша, видимо, поняла, что так просто, как обычно, Андрея теперь она с места сдвинуть не сможет, и решила сыграть по-другому: уговорами; будто она забыла, что никакие уговоры на настолько раздасованного, разобиженного и неприступного Андрея никогда не действовали — или просто не хотела запоминать. Как же больно это всегда резало по сердцу. — Ничего народники тебе не сделают, чего ты телиться сразу начинаешь, а? Андрей иронично скривил брови, поджал губы и поднял подбородок выше; он больше не собирался её слушать, ей помыкать и потыкать — наслушался, напомыкался и напотыкался вдоволь. Он просто хотел домой — а ещё разосраться с ней так, чтобы у неё уж точно никогда не возникло идеи снова подойти к нему и завязать разговор. И по кой хер сегодня он вообще решился разговориться с ней первым? Сжирающее изнутри чувство одиночества делало с ним страшные штуки. — Ну и хуй с тобой. Одна пойду, — Саша только махнула рукой, скривилась брезгливо в его сторону и, ведь правда, пошла, пошла от него прочь, да так показушно, так горделиво, что только пятки не сверкали — как же сильно ей хотелось вывести Андрея из себя, чёрт его знает; но, видимо, достаточно, чтобы состроить такой страдальческий и убитый вид, который нет-нет, но вызовет сострадание. У таких, кто точно не похож на неё, но у таких, кто хоть немного был похож на Андрея. Саша уже отошла от него на порядочное расстояние и стала было подниматься по ступенькам вверх, ко входу, откуда время от времени вылетали встревоженные че-то своим студенты и преподы, как услышала позади спешно приближающиеся шаги. Пару минут назад Андрей бы голыми руками задушил и себя, и своё возрастающее внутри желание, если бы только узнал, что он посмеет даже допустить мысль о том, чтобы не оставлять её одну, не бросать на произвол судьбы; но сейчас Андрею было почему-то так важно пойти вслед за ней, не отставать — всё равно уже припёрся сюда, зря он, что ли, столько нервы себе трепал? И пусть это народники, и пусть среди них единицы адекватных, на его взгляд, людей: попытка в любом случае не пытка; тогда зачем упускать такой шанс познакомиться с новыми людьми? Что-то внутри тянуло его в сторону училища — не Сашки, между прочим — с такой неведомой, огромной силой, что сопротивляться ей было практически невозможно. — Так и знала, что одну не оставишь, — Сашка выглядела такой довольной, такой удовлетворённой и такой самовлюблённой, что Андрею тут же захотелось хлопнуть ей подзатыльника — для профилактики отвратительного поведения, — развернуться ровно в другую сторону и пойти отсюда прочь, только бы лишь не видеть этого ненавистного ему лица. Так тошно становилось — горло сводило. — Да ты ж бешеная. Как тебя одну-то оставить? — Андрей закатил глаза и пихнул ей прямо в лицо сжатую ладонь с оттопыренным средним пальцем, словно делая одолжение — первый и последний в своей жизни раз. Саша улыбнулась криво, голову выше подняла, пытаясь всем своим видом выглядеть намного более грозной и важной — хотя на самом деле она больше походила на зазнавшегося, дурно пахнущего скунса, чем на кого-то властного, великого и уважаемого, — посмотрела на него высокомерно, как на назойливую мушку под своими ногами; она и не понимала, насколько ущербно выглядела со стороны. Как же сильно у Андрея зачесались кулаки. Они вместе шагают за порог музыкалки, распахнув тяжёлые двери — Саша стала выглядеть уже намного более счастливой, чем секунду до этого; Андрей был обозлённым настолько, насколько это вообще представлялось для него возможным, — и сразу же попадают в большой, просторный холл: по каждым его углам малочисленными группками толпятся народники с инструментами в руках: кто флейтой кого-то лупит, кто с балалайкой без двух струн стоит — ну, точно деревенщина, ещё и денег на струны не хватило, — кто с огромной трубой за плечом, куда каждый желающий с какой-то непостижимой Андреевому уму идеей пихает свою голову, кто со скромной классической гитаркой, подкручивая колки, настраивая тонкие струны и на пробу проводя по ним разными аккордами. Андрей подавил в себе желание закатить глаза — такими темпами он либо сможет разглядеть свой мозг с обратной стороны, либо выронит свои глаза из орбит, — пока Санька очень уж заинтересованным взглядом осматривала присутствующих; и не сказать было, кто из них двоих, вообще-то, больше ненавидел музыкантов: она или Андрей. Вокруг них, впрочем, было как-то слишком мало студентов: то ли под конец учебного дня здесь, как и в художке, нельзя было уже встретить почти никого — только самых отчаявшихся, которые подолгу засиживались на скамейках у самого входа, не решаясь покинуть здание, — то ли народники в принципе не имели привычки подолгу прохлаждаться в ФОЕ; Андрею всё это было только на руку: в обществе таких высокомерных, заносчивых и исключительно себялюбивых людей — их и за людей-то можно было с натяжкой принимать — ему было, мягко говоря, очень некомфортно. Сашу, если очень захотеть и постараться, можно было понять: Саше хотелось доказать, в первую очередь, самой себе, что музыканты — просто такие же люди, как они с Настей — и ни одной из них, к слову говоря, не пара, — то есть не отличаются от них ничем вообще, чтобы за них нужно было хоть как-то обращать хоть на сколько-то больше внимания, чем на всех остальных, как будто только с ними такие, как они, художники могли найти своё счастье, что эти самые художники не поймут друг друга куда лучше, чем эти бездари попробуют понять их, как будто им будет лучше не друг с другом, а с кем-то ещё на стороне. Какая же Сашка всё-таки была наивная и непонятливая — её неумение слушать других вышло ей боком даже здесь. Но Андрей никак не желал относится к ней снисходительнее только потому, что она, такая бедная-несчастная, покинутая Бледной и оставленная одна на веки вечные, ломает комедию и устраивает драму на пустом месте. Что Андрей вообще делал во всех её этих душевных терзаниях? Ему, на самом деле, было настолько на неё наплевать, что Сашка должна была это не то что чувствовать — всеми своими существующими фибрами ощущать так явно, так отчётливо, как это только было возможно. — Вот видишь?! — не то воскликнула, не то спросила у Андрея Сашка, вскидывая руку и обводя ей всё пространство вокруг; Андрей даже не потрудился кинуть беглый взгляд туда, куда она указывала. — Музыкантишки как музыкантишки. Нет в них ничего… Саня на полуслове как-то слишком резко оборвалась, чем случайно, ненарочно заставила Андрея заинтересованно вскинуть на неё голову. Он всё же соизволил проследить своим взглядом её — из чистого любопытства и лёгкого интереса, — глаза её были устремлены ровно в какую-то непримечательную, на первый взгляд, кучку скрипачей — это несомненно были скрипачи: у всех было то по скрипке, то по смычку в руках, — толкающихся между собой, хихикающих как-то слишком гадко, весело и неприемлемо для тех, кто всем видом своим должен олицетворять высокую культуру и изысканность. У Андрея тут же скривилось лицо — пуще того, какое он кривил исключительно Сашке. —… такого, — она продолжила так же неожиданно, как и закончила, грубо выдёргивая его за обе руки из задумчивости. — Знаешь, я сейчас, это, сбегаю вон туда, ты здесь пока постой, подожди. Не успел Андрей и слова вставить, и попытаться хотя бы возразить — Саня уже, ломая голову, убежала в сторону той толпы, в которую так пристально глядела, всматривалась, которую так явно взглядом буравила, и тут же завела разговор — так просто и легко, будто давно была знакома — с какой-то белобрысой, длинноволосой скрипачкой, на вид приятной и славной — не такой, как остальные. Ну, началось; Андрей мысленно проклял её всеми возможными и невозможными словами: Саша кинула его так же бездумно, как и когда-то завела с ним разговор, в котором совершенно не была заинтересована, при самой первой же их встрече; эту блондинку, очевидно, ждала абсолютно такая же участь — её стало даже немножко жаль. Андрей бы предупредил её о том, что Сашка совершенно не такая любвеобильная и доброжелательная, какой могла показаться на первый взгляд, она не пощадит её нежных чувств и тонкой натуры; но он знал, прекрасно знал, что никто ему просто-напросто не поверит — памятуем, проходили. Да и зачем? Пусть сами узнают, с кем связались — без его непосредственной помощи. Люди на ошибках учатся. Всеобъемлющая хандра накатила на него внезапно; Андрей брови нахмурил и взгляд потупил, нос сморщил и голову чуть вниз опустил, чтобы не видеть творившееся прямо перед его носом безобразие. Он остался стоять совсем один посреди негустой гущи странных, безразличных и незнакомых ему людей, и выглядел он, скорее всего, просто ужасно в этом своём размалёванном — рабочем — виде, с нелепыми, разноцветными остатками краски абсолютно везде, на каждой части его тела, будто только что не очередной свой шедевр рисовал, выводил старательно, каждую деталь прорисовывая, а минимум пару часов купался в бочке с самыми разнообразными красителями в огромнейшем удовольствии. Стало даже немножко стыдно — немножко совсем, потому что это мимолётное чувство на то и называлось мимолётным, что не заняло его мысли дольше чем на полсекунды. Иногда он всё-таки поднимал взгляд выше, чтобы снова посмотреть на Сашу — которая, кстати говоря, выглядела ничуть не лучше него и внешним видом своим пестрела похлеще него самого, — которую уже со всех сторон облепили её новоиспечённые знакомые; и все они выглядели такими любопытными, заинтересованными, увлечёнными, будто им действительно очень нравилось Саню слушать, будто они взаправду поверили, что нашли себе невероятно классную знакомую, с которой было невероятно классно проводить время и обсуждать что-то такое интересное, высокое, тонкое, что можно обсуждать далеко не со всеми. Точно не с Андреем, например. Так завидно становилось каждый раз, когда ему несчастливилось наблюдать за тем, как с Саней знакомятся, дружат и общаются всё больше и больше человек, считая её за потрясающего и интересного человека, но на него, Андрея, те же самые люди смотрят так, как смотрят на что-то отвратительное, низменное, словно Андрей — нижайшая форма развития человечества, а не Саша, словно Андрей хуже даже неё, словно он настолько ничего не стоит, что ему всегда предпочитают таких, как она. Как же он был зол, как же он, блять, сильно был на всех зол — и как же нестерпимо больно ему от этого было каждый подобный сраный раз. Андрей всем своим лицом покраснел, кулаки сжал — что за несправедливость? Чем он может быть её хуже? Почему ей всё, а ему ничего? Почему они все так любят тех, кто может быть хорошим человеком только иногда и только на людях, а наедине они оказываются сущими мразями? Почему они не выбирают тех, кто был честен со всеми и не скрывал свою отвратную натуру от других? Чем Андрей заслужил такое непонимание, неуважение и незамечание себя? — и едва себя сдерживал, чтобы не натворить делов, чтобы не сорваться и не пуститься во все тяжкие, не сдерживаемый никем — в том числе и собой, — когда вдруг кто-то нежно, едва заметно касается его плеча — осторожно так, нерешительно, — заставляя его задрать рефлекторно голову и уставиться во все свои полыхающие яростью глаза на стоящую рядом девушку. Девчонка эта выглядела очень уж молодо — она точно была первокурсницей: слишком мала для старших курсов, слишком юна, — глазела на него своими большими зеленущими глазами-заповедями, наполненными одной только лёгким волнением, заботой и доброй поддержкой; она словно всем видом своим говорила ему: «Не бесись — я помогу» — так надёжно и нисколько не застенчиво, уверенно и смело, что умудрилась каким-то невозможным образом заставить Андрея поумерить свой разгневанный пыл. — Выше нос, — она улыбнулась ему слабо, одними уголками губ, но эта её улыбка в Андреевой душе мигом распустила целое поле ромашек и одуванчиков — и не важно, что одуванчики были сорняками: одуванчики от её солнечной улыбки тоже распустились, развеялись семенами дальше по опушке, вырастая каждый раз вновь и вновь, рассеиваясь дальше, и так далее по цикличному кругу, — согревая своим едва ощутимым теплом и это поле, и всё Андреево естество изнутри. Её ровный, милый голос раздался эхом в его ушах — Андрей смутился; Андрей всеми силами постарался удержать его там настолько долго, насколько это только было возможным, — девчонка засмеялась тихо, отворачивая от него голову, и Андрей подумал, что точно никогда не слышал такого чудесного смеха — или ему просто так лишь показалось? Чувства и эмоции его, кажется, обострились. — Ты выглядишь так, будто тебя весь мир оставил, — Андрею тут же захотелось активно закивать головой — потому что именно так он себя тогда и ощущал, точнее не скажешь, — но воздержался, чтобы не показаться в глазах новой знакомой — пока ещё не до конца знакомой, но вполне себе узнаваемой — совсем уж дурачком. — Это твоя девушка? Бросила тебя и предпочла тебе вон того скрипача? — она легко указала рукой в сторону Сашки, где она, сияя всеми лучами рассветного солнца, тараторила без умолку. Но не с тем скрипачом, на которого указала ему девчонка, а с рядом стоящей с ним скрипачкой, у которой волосы в свете отдавали молочным блеском и так красиво переливались на свету. — Ну и ну, — его девочка, кажется, это заметила, и несколько ободряюще похлопала Андрея по плечу, на котором всё это время продолжала покоиться её рука, — кажется, она предпочла тебе девушку. Андрей резко дёрнул головой и повёл плечом — что это за бред такой она только несёт! — отчего девичья рука тут же сползла по его предплечью вниз. — Да что ты говоришь такое!.. — первые Андреевы слова этой чудной девушке, вот уж нисколько не заслужившей такого к себе обращения, были донельзя резки; он понял это слишком поздно, сжал губы и виновато опустил взгляд вниз, рассматривая свои почерневшие от грязи и пыли кеды и чуть более чистые кеды девчонки. — Она мне не девушка. Мы приятели просто. И там она тоже… Просто знакомится. Он не видел, как изменилось лицо стоящей рядом (не)знакомки, но точно заметил, как дёрнулась её рука, сжимающая смычок — тоже скрипачка, оказывается; Андрей сначала и не заметил, — и как она стала бездумно перекатываться с пяток на носки; Андрей невольно засмотрелся на это её бездумное действие. — Сильно ты нервничаешь, — зорко подметила она, наклоняя голову так, чтобы можно было посмотреть Андрею прямо в глаза; он упорно уводил взгляд в сторону: как же смущающе, до неприличия близко она к нему подошла. — Тебе не нравится это место, да? Пойдём, выйдем. Может, снаружи ты почувствуешь себя лучше. Андрей хотел заорать счастливое «да» во всю глотку, но пожалел уши своей спасительницы — и точно бы нисколько не пожалел уши зазнавшейся Саши; жаль, она бы его вопля всё равно не услышала, чересчур уж увлечённая своими личными разговорами с народниками, — только вскинул голову, посмотрел прямо своими умоляющими, опечаленными синими лужами ей в глаза и тут же направился резвым шагом прямиком к выходу, еле как успевая увернуться от почти влетевшего в него пацана. Девушка, смеясь тихо, направилась вслед за ним. Андрей был ей благодарен; она поняла это только по одному его взгляду, превратившимуся тогда же из бушующего солёной пеной океана в мерно покачивающий на своих волнах бриз. Он вздохнул облегчённо, легко, когда она поравнялась с ним на предпоследней ступеньке, и перевёл свой более-менее успокоившийся взгляд на неё. Девушка улыбалась ему так же слабо, тихо, но нежно до безумия, тепло даже, а глаза её — зеленеющий лес, горящий пух тополей и терпкий запах хвои — наполнялись такой неуместной заботой, но яркой, душистой, что заставляли сердце непроизвольно биться сильнее, щёки, кажется, краснеть, а ресницы сами собой трепетать. Андрей почти задохнулся, когда решился вздохнуть ещё один раз. — Я Маша, — она — это чудесное творение, ослепившее своим приходом всю Андрееву душу и протянувшее ему свою спасительную руку в его непроглядный, покрытый пеплом и золой мрак — выставила свою ладонь вперёд для рукопожатия. Андрей искренне-удивлённо на неё уставился. — Нефёдова. Слушай, ты выглядишь так, будто с тобой раньше никто ещё сам знакомиться не предлагал. Андрей старательно расслабился — сделал лицо попроще — и повёл плечом: предлагали, конечно, предлагали бесчисленное количество раз, бывало, даже через его «не хочу» и через его «отъебись»; но вот уж точно никогда — коротковолосые, рыжие скрипачки-народницы из музыкального училища с добрейшими глазами и милейшими щеками. Андрей мотнул обеспокоенно головой. — Андрюха я. Князев, — он легко пожал её тонкую ладонь, растягивая губы в подобие улыбки; по Машиному лицу напротив он понял, что получилось это у него, мягко говоря, не очень; он поспешил скрыть своё страшное лицо от её настойчивого взгляда, отвернувшись в сторону. — Да не смотри ты так. Просто день говно получился. Маша покивала понимающе головой, губы поджала и устремила свой взгляд куда-то вперёд, вдаль, замолчав тактично. Андрей, едва осмелившись посмотреть на неё — понять, отчего она так резко умолкла, — проследил за её вдумчивыми глазами и поглядел туда же, куда глядела и она, позволяя себе пару секунд на раздумья. Когда это он успел оказаться… Вот здесь? Кажется, злоба настолько поглотила его сознание, что он, как проснувшийся с бодуна пьянчуга, не мог вспомнить — понять — то, что произошло буквально только что. Он пытается осмыслить: вот он, стоящий прям здесь же, где и сейчас, противиться Сашке и не хочет идти в музыкалку; вот они уже вместе оказываются за её порогом; вот она его без каких-либо зазрений совести, очень просто и привычно кидает; и вот он уже знакомится с чудеснейшей, милейшей Машенькой, и злиться на Саню уже не хватает сил; всё это как-то не умещалось в паникующей, невразумительной Андреевой голове. Он прокашлялся тихо, едва слышно, чтобы потом взять и заговорить, наконец, с ней адекватно, понятно и чётко, чтобы вконец не испортить всё о себе впечатление; чтобы хотя бы чуть-чуть поднять свой упавший, скатившийся в тартарары авторитет в Машкиных глазах: — Сашка — знакомая моя вон та, — он махнул рукой себе за спину, в сторону входа, где так преспокойно и совершенно без каких-либо переживаний и памяти о нём ворковала виновница сего торжества со своими новыми друзьями, — мы в художественном училище вместе учимся. Она меня притащила сюда вот… — он покрутил в воздухе рукой, силясь придумать какое-нибудь простое, обычное объяснение, которое совсем не связано было ни с какими проблемами, яростью и злостью, отрицательными эмоциями и убеждениями новой подруге в том, какая Сашка плохая, чёрствая и эгоистичная, и какой хороший, отзывчивый и добрый Андрей — то есть такое, какое вообще не являлось правдой, зато было добрым и спокойным. Андрей сдался слишком быстро: врать Маше не хотелось, но и правду говорить — тоже. Придётся использовать нейтральный вариант. — Хер её поймёшь, чё она меня сюда притащила, на самом деле. Машка иронично поглядела на него сквозь свою рыжую чёлку — Андрей неловко почесал затылок. — Да ладно тебе, — Андрей удивился не на шутку, когда понял, что от него действительно так быстро отстали и не собирались и дальше приставать с расспросами — после Саньки-то о таком чутком собеседнике можно только мечтать, — он тупо уставился на неё нечитаемым, поражённым донельзя взглядом, глупо хлопая глазками, не веря своему счастью; Машка тем временем решила, что пришла её очередь оправдываться. — Я сама к тебе познакомиться подошла… Потому что вы вдвоём, когда зашли в училище, не могли не привлечь внимание, — Андрею не позволили начать рассыпаться в извинениях — не очень-то он этого и хотел, к слову, но ради Маши он бы ох как в них рассыпался, — подняв ладонь вверх, ближе к его губам, пресекая все неначавшиеся, провальные попытки на корню. — Да и по тебе видно сразу, что ты художник, а не музыкант. Во всех цветах радуги тут гуляешь. Андрей даже не стал взгляд опускать, чтобы осмотреть себя и удостовериться в правдивости её слов: сам прекрасно понимал — и помнил, — что Маша была как никогда права, и выглядело бы это слишком глупо и позорно в его и без того глупом и позорном положении, если бы он стал тут ещё себя со всех сторон разглядывать — максимально дебильно и смущающе. Он позволил себе только испустить короткий выдох и допустить одну тихую мысль: давно ли это его волнует, как он выглядит? Тем более на улице, на людях-то — его, то есть Андрея-то. — Я не позорить тебя вышла, — Маша ведёт смычком по воздуху, вырисовывая какую-то кривую фигуру в воздухе, будто это могло помочь ей лучше сформулировать свою мысль; Андрей понимает её без слов и охотно внимает каждому её взмаху смычком у своего носа. — Так, просто. Так, просто вышла… Поговорить с ним? Андрей не верил своим ушам: она и вправду это сказала? Он стал ей интересен настолько, чтобы она, решившись, подошла к нему, завела разговор и вывела наружу, чтобы… Так, просто? Андрей таял с каждой секундой всё явнее и явнее; Машка это точно должна была отчётливо заметить — потому своё честное, непорочное имя нужно было срочно как-то спасать: позориться перед девчонкой, выглядя в её глазах настолько жалким и слабым, он позволить себе не мог, потому выпалил первое, что пришло в голову — что, в идеале, должно было прозвучать вообще в последнюю очередь: — Не хочешь погулять, а? — Андрей барьером прервал все свои роем колотящие по черепной коробке истеричные вопросы и возгласы — ну что ты такое сказал! Что она теперь о тебе подумает! — стараясь выглядеть более решительным перед Машкой, пока она, хихикая, смотрела на все его никчёмные попытки казаться сильным и крутым снисходительными глазами. — Извини, сегодня не получится, — она снова положила свою руку ему на плечо, сжимая несильно кофту на нём. — Могу предложить только обменяться контактами. Андрей закивал тут же — как-то чересчур резко и слишком радостно, — и Машка только рассмеялась громче, ярче, заливисто так, и уже, кажется, намного смелее; тогда же аккурат с ней смелее стал и сам Андрюха — нервозность и дискомфорт потихоньку начали его покидать, пока Машин голос окутывал его всюду вокруг заботливо, нежно, пока она забавно пыхтела, снимая со спины чехол со скрипкой, и пока она чиркала ручкой по бумажке номер своего телефона. Андрей едва ли сохранял свою способность дышать: рядом с Машей это почему-то сделалось совсем невозможным. — Держи, — она вложила клочок бумаги ему в руку и убрала тетрадь с ручкой обратно в чехол, — не теряй. Я пойду… И ты тоже зайди, подругу свою проведай. Андрей быстро пихнул в карман листочек, улыбнулся широко и кивнул, помахав ей вслед рукой на прощание, а сам, стоило только ей скрыться из виду за дверьми училища, мигом умчался в противоположную от него сторону — потому что никакую свою подругу он никогда ни в какой музыкалке не искал, не ждал и не оставлял: Сашка, вопреки всему, ему подругой никогда не была, и кого-кого, а её ждать он будет в самом крайнем, отчаянном и непредсказуемом случае. Андрей сбежал отсюда так же резко, как и оказался здесь, унося свои ноги от проклятой музыкалки как можно дальше и быстрее. Машка возникла рядом слишком быстро и неожиданно, спонтанно и внезапно, но успела понравиться Андрею всецело и полностью, начиная от чуть торчащих в сторону коротких волос до ласковых зеленющих глаз — понравиться, конечно, не настолько, чтобы навсегда пленить его сердце, но Андрей уже явно предвкушал, что так просто всё равно не сможет это чудо оставить: без пресловутых: «Давай навсегда будем друзьями!» уж точно. Тем более в кармане его теплел листок с её номером, написанным её лёгкой рукой так аккуратно и нежно — дыхание у Андрея как у малолетки спирало, — согревая и его замерзший бок, и его остывающую душу в этот промозглый, душный, осенний день. Андрей, стоило только фигуре училища народной музыки скрыться из виду, тут же с неистового бега перешёл на медленный, размеренный шаг, приближаясь уже давно успокоившимися мыслями и телом к нужной трамвайной остановке. Андрей положил руку на грудь; сердце его спокойное билось медленно, размеренно — так, как обычно, не подпитанное ничем таким инородным, непривычным: ни тоннами адреналина, ни излишками кислорода; в животе урчало только от того, что до смерти хотелось поесть, а не от того, что там стал скручиваться тугой узел, мешающий глубоко вздохнуть полной грудью. Никаких волнений Машка у него не вызвала, никаких так называемых «бабочек в животе»; она была к нему до ужаса добра, она была с ним до кучи обходительной, и вызывала в нём такие сильные чувства, которые уже давно в нём никто не вызывал; но это были те чувства, о которых он уже знал: ничего нового, ничего такого, никакого странного, эйфорического чувства в Андрее не вспыхнуло, ничего из того, что он мог бы, не стесняясь — значит, волнуя себя ещё сильнее, — назвать влюблённостью. Андрей привык слушать приторные россказни ото всех и каждого о том, как прекрасно и как незабываемо первое чувство любви; но то, как это чувство извечно описывают, ссылаясь то на свой опыт, то на опыт друзей-родственников-кошек, ни разу не сходилось со всеми теми чувствами, которые Андрей когда-либо испытывал: то, что звали все любовью, описывая это так красиво и слащаво, как то, без чего невозможно существовать в этом сером, безрадостном мире, и как то, что вселяет надежду и желание жить, Андрей сам никогда на себе прочувствовать так и не смог. И то ли причиной было то, что он просто до сих пор не встретил «ту самую», одну-единственную на всём свете, с которой и горе не страшно, и радость ещё радостнее, а без неё всё как-то не комильфо, то ли то, что чувствуется это совершенно по-другому — не так, как это описывают, — но в печаль и тоску вгоняло и первое, и второе равнозначно. Нестерпимо захотелось закурить. Андрей, конечно, как он считал, пару раз в некоторой степени любил: встречался с девчонками, целовался и держался с ними за ручки — всё, как у других людей, всё донельзя шаблонно; будто то могло доставить ему то же счастье, о котором все, брызжа слюной, так упорно твердили, — но почему-то ощущал это как что-то само собой разумеющееся: как что-то, что должно быть очевидно, что должно быть как факт, а не что-то, что выходило за рамки хладнокровия и небольшой симпатии — так просто должно было быть, и никак иначе, но не оттого, что чувства сильные и любовь большая: просто так было надо, и никак иначе быть не могло. И никаких волнений, никаких новых ощущений, ничего такого сверхъестественного он с ними не чувствовал — всё как обычно, всё серо и скудно — или радостно и солнечно, — то есть всё в точности не то, что ему всегда говорили, что всегда описывали и о чём всегда мечтали — о чём и он тоже порою грешил мечтать. Вся его любовь умещалась в конфетах-цветочках, на которых всё и заканчивалось — бывало даже без ссор, бывало даже на нейтральной ноте — и никогда не переходило дальше этой черты. Все его девушки были славными собеседницами, приятельницами и слушательницами; они искренне, правда искренне любили его и всё то, о чём он им рассказывал, но их лица смотрелись так безучастно, так глупо на фоне его увешанной разномастными рисунками комнаты, что Андрей невольно задумывался каждый раз над тем, правильного ли человека впустил в своё сердце, в душу и во всё остальное впридачу. Андрей, окружённый заботой, любовью, лаской, залюбленный со всех сторон самыми красивыми девочками двора, всё равно был один. Его всё равно никто не мог понять… Полностью. Так, как Андрей бы хотел, чтобы его поняли. Андрей чувствовал себя так одиноко, так жалко, что хватался за любую возможность начать новые отношения — надеялся так глупо и наивно, что этот раз не станет таким же, как и остальные. Он всегда утешал себя мыслью, что поиск этой самой «единственной и неповторимой», которая бы навсегда растопила его сердце и завладела бы всеми его мыслями и телом, не должен быть столь простым — каждый раз был похож на предыдущий, каждый раз он наступал на одни и те же грабли по десять раз, — но ни одна его новая попытка ни на дюйм не приближала его к истине. Андрей почти отчаялся, пока снова и снова не встречал кого-нибудь, кто заставлял его в себе усомниться. И опять по кругу: недосимпатия-конфетки-цветочки-прогулки вечерами по паркам под ручку-ссора-расставание — Андрей уже не удивлялся, но продолжал упорно, настырно пытаться что-то изменить. Безрезультатно — каждый раз. Ничего, утешал сам себя Андрей — потому что больше было просто некому, — когда-нибудь он точно полюбит, обязательно полюбит, и будет это какая-нибудь крутая, классная девчонка — как Машка, например, но точно не она: Машка вроде и крутая, но не настолько, чтобы до конца, чтобы до любви, чтобы до дрожащих коленок, убитого напрочь дыхания и бьющего чечётку пульса по вискам; Андрей вздыхает тяжело и всё-таки решает: нет, не в этот раз. Не в этот и, наверное, даже не в сотню последующих. Наверное, пора бы ему перестать грезить о несбыточном. День на глазах серел всё сильнее; Андрей отказывать себе в удовольствии прогуляться не хотел — даже если никто с ним гулять не пошёл, — и пусть он снова будет слоняться один, пусть это будет выглядеть максимально странно — пусть. По пятничным вечерам они с Тохой обычно собирали лбами углы отреставрированных имперских домов под свои весёлые завывания; теперь Антон шлялся не пойми где, и даже звонить и тревожить эту наглую рожу не хотелось, а Андрею в одиночку буйствовать на самых людных улицах Ленинграда не хотелось от слова вообще. Послоняться без дела — ещё куда ни шло — исключительно для того, чтобы потом остаток своей жизни Тошке напоминать, какой он хуёвый друг, что оставил его, Андрюху, в самой непростой ситуации одного, — но о чём-то другом он и думать забыл: фантазия сегодня у него была на редкость скудна — скуднее обычной его безбашенной дури. Но направился сперва он, конечно, к дому — к трамвайной остановке, чтобы трястись там полчаса, потом ещё с десяток минут плестись по Купчино, разгоняя своим ущербным видом бездомных, мелких детей с их родителями и старушек с клюшками, — чтобы сгрузить с себя все тяготы студенческой жизни, переодеться, может, прихватить отцовской одинокой бутылки пива — всё равно этому бездушному камню насрать будет; почему бы не воспользоваться таким нередким шансом? — так его гордое, извечное одиночество скрасит хотя бы алкоголь. И вот у Андрея в распоряжении было полдня и весь вечер, когда он был предоставлен сам себе, когда в опасном своём многочасовом блужданье в одиночку по центру он мог надумать, накрутить себя достаточно для того, чтобы совершенно неслучайно броситься с моста в порыве отвращения к себе за тот самый поступок шесть лет назад, за своё унизительное тогда поведение и за реакцию на всё это остальных вокруг. Андрею хватает сил горько усмехнуться — вспоминать о подобном каждый раз было так же больно, словно в первый; и не важно, в чём конкретно было дело: в том, что он вазу дорогущую, раритетную разбил, или в том, что он пришёл домой пьянющий в стельку, — пока руки пытаются старательно в боковых карманах его рюкзака нащупать старенький плеер и измятые со всех сторон наушники. — Снова, сука, провод запутался… — шипит под нос он, доставая целый комок обмотанных вокруг себя, находящихся друг в друге проводов, раздасованно пихает наушники обратно в карман рюкзака и хмурится еле заметно. День подпортился сильнее ещё на пару дозволенных делений. Погода, явно ему не потакая, портилось аккурат его настроению: здесь и тучи скопились над головой так, что вот-вот польёт дождь как из ведра, разрыдается косо, потечёт по щекам, обжигая, и затечёт за шиворот, и ветер поднялся такой сильный — глядишь, сдует, — и градус улиц заметно понизился — Андрей помнил отцовский совет: градус можно только повышать; погода этой притче точно следовать не собиралась, — но вот уже трамвай скрипит колёсами о рельсы, издавая противный до крови из ушей скрежет. Андрей взбирается по ступенькам и усаживается на первое попавшееся свободное место у окна, тянется рукой к карману джинс, рыская в поисках билета — он же точно покупал пару билетов заранее; он где-то должен быть, он где-то у него точно завалялся, — и, в конце концов, пыхтя, всё-таки находит тонкую, измятую вовсе бумажку, радостно пихает её в компостер и пробивает парой характерных дырок. Андрей глядит безразлично, пусто на мелькающие перед лицом фигурки людей, домов, трамвайных остановок, машин и автобусов, морщится, когда раздаётся глухой скрип дверей и скрежет металла о металл, когда бабки позади делают вид, что шепчутся — на деле же на весь трамвай голосят о том, как подорожали крупы в последнее время и как обнаглела молодёжь, — вздыхает тяжело и безнадёжно, когда рядом с ним садится какой-то слишком уж широкий гражданин, и пытается отвлечься от всего этого рядом, буквально подле него, погружаясь в свои мысли так глубоко, так сильно, что мир вокруг постепенно начинает меркнуть, растворяться и рассыпаться в мелкую, песочную гальку. Андрей отсчитывает мысленно остановки, закрывая устало глаза, к груди прижимая рюкзак и затыкая уши в надежде не слышать вокруг себя никаких звуков, растечься мокрой лужей по дрожащей стенке трамвая и слиться в одно с грязью на полу. Андрея своё меланхоличное настроение — обыденность? Да; норма? Точно нет — напрягало и откровенно ему не нравилось — на надгробие напишите: «брошенный всеми, оставлен даже Богом, помер от одиночества», — или нравилось ровно настолько, насколько это требовалось для того, чтобы под гнётом чёрствых своих чувств насочинять такой мрачняк, что по прочтение он неиронично, не в шутку начнёт подозревать, не вселился ли вышеописанный им же самим демон в него, чтобы чиркануть про себя небольшую автобиографию в стихах. И чёрт бы с тем, если бы такое его настроение приносило ему только подобную профессиональную пользу, так он в порыве чувств становился чересчур уж непредсказуемым и опасным — и для других, и для себя самого, — творил полную дичь и за себя точно не ручался; огрызался, срывался на всех вокруг, рвал и метал — причём в обоих смыслах, — приближаться ближе чем на километр к такому Андрею точно не стоило — это запомнили все, кому случайно когда-либо не посчастливилось попасть под его горячую, выведенную из себя руку. Андрей чувствует, как утренний недосып напоминает о себе в самый неподходящий момент — нечего было снова допоздна сидеть, скрючившись в три погибели, горбатиться над очередным своим лирическим и литературным гением; Андрей не мог с собой ничего поделать, и уснуть пораньше он ровно так же не мог, — своя же собственная неосмотрительность бьёт битой прямо по затылку, и его вырубает сразу же, стоит под щекой оказаться чуть более мягкому предмету — его же рюкзаку — вместо холода оконного стекла. Андрей заснул быстро, резко, неожиданно и непреднамеренно; день измотал его конкретно и нехило, безжалостно истрепал ему нервы и подпортил и без того страдающую от всего на свете психику. Ему будет сниться что-то невероятно хорошее, доброе и светлое, совсем не связанное со всем тем, что он за весь этот тяжёлый и почти прошедший день уже успел повидать: он снова окажется в своём личном, тихом, спокойном, отдалённом мирке, где снова и снова будет коротать время за чашечкой пива с кривозубым вампиром, где он снова и снова будет крутить свою самодельную, исключительную и единственную в своём экземпляре шарманку, и где рядом с ним постоянно будет маячить лохматая голова его лучшего друга — извечной его компании, странствующей с ним всюду и повсеместно во всём этом его сказочном мире. Лохматый лучший друг всегда был где-то рядом с ним — куда идёт один, туда же идёт и второй; Андрей не знал его имени, зато знал о нём много-много всего другого — ровно столько же, сколько и тот о нём знал, — лохматый друг любил его так, как его не любил ещё ни один реальный человек; холил и лелеял так, как никто другой ещё не смог; он считал Андрея своим братом, своей музой, единственным своим человеком, кто принимает его таким, какой он есть — а он, в свою очередь, принимал Андрея таким, каким он был, не прося ничего взамен, но взамен всё равно получая всего с достатком. Какая ирония: Андрей настолько отчаялся, что опустился до того, чтобы выдумать себе воображаемого другана, который поймёт его лучше всех, потому что никто другой с такой непосильной задачей справиться не смог. Как же он был жалок. Вот если бы и в жизни встретить такого же лохматого друга, который его поймёт, если бы этот лохматый друг был не плодом его фантазии, а вполне себе реальным человеком, если бы этот лохматый друг на самом деле был — тогда бы и жизнь для Андрея приобрела совершенно другие оттенки, совершенно другие краски и совершенно другие эмоции. Жаль, такого никогда не случится. Андрея никто не способен понять — словно он кто-то, кого в обществе было слишком мало, кто был слишком исключителен для всех остальных, похожих друг на друга и живущих по шаблону; словно он был индивидуален чересчур сильно, чтобы вписываться в это самое общество. Как же Андрей всё-таки был одинок.