У каждого музыканта...

На улице ближе к концу осени темнело всё быстрее, ночи становились длиннее, и вот так сходу понять, сколько сейчас времени, было практически невозможно. Андрей предполагал, что времени к тому часу, как они с Михой ввалились в его квартиру, было много, но не думал, что за окном уже перевалило за одиннадцать вечера — он не планировал так поздно приходить; как он только вообще умудрился настолько долго в одиночку прогулять? Он вполне себе резонно предполагал, что прошароёбился снаружи минимум час — но чтобы целых семь? Надежда Васильевна, сгорбившись, сидела на тумбочке прямо в прихожей и нечитаемым взглядом пялилась в стену перед собой — совсем уж уставшая, распереживавшаяся и утомлённая ожиданиями, страхами и непрошенными мыслями, — когда услышала звук открывания замочной скважины. Она вскочила тут же, рукой упёрлась в стену рядом и взволнованно глядела на открывающуюся потихоньку дверь, буквально просверливая в ней взглядом огромную дырень. Андрей боялся даже войти в дом — мало ли, чего мама могла бы с ним сделать, когда он заявился бы вот так поздно домой, — но Горшок шёл напролом, уверенно — не волновался вовсе; ему и не из-за чего было: будто он знал, что на самом деле их двоих ждёт, — пытался и в него эту свою уверенность вселить, подбадривал всячески как мог, буквально за шкирку в парадную затаскивал, только по рукам и ногам не связал — Андрей был уверен, будь у Михи верёвка, он бы обязательно так и сделал, пресекая вообще все Андреевы попытки смыться, взвалил бы повязанное тело себе на плечо и, кряхтя и жалуясь на то, какая Князь неподъёмная ноша, прямо в таком виде в руки родителям бы и передал. Смех, да и только — Андрей мыслям своим усмехается, заставляя Горшка вопросительно на него уставиться. Миха затолкал Андрея в квартиру, выглядывая из-за его макушки опасливо: оценивал обстановку и пути отступления; Андрей подавил в себе разгоняющееся желание недовольно поморщиться — не при матери же — не когда она смотрит на него так пронзительно, так осуждающе, так злостно, — уж точно не сейчас. У него так дар речи и отняло, когда он увидел её растрёпанную, рассерженную донельзя и встревоженную до смерти, воззирающую на него то ли как на последнего идиота, то ли как на воскресшего Иисуса, как на второе его пришествие; Горшок всё ещё сжимал его плечи, сжимал чересчур сильно и до боли, но Андрей и пискнуть боялся, лишнее телодвижение сделать, чтобы случайно не навлечь на себя ещё более праведный материнский гнев — не хотелось лишний раз даже вдохнуть, чтобы ненароком не спровоцировать ещё большую беду. Миха с каждой секундой этого гробового молчания нервничал всё сильнее — Андрей понял это по тому, как судорожно чужие руки то сжимали, то разжимали его плечи, то тыкались в его лопатки, — и он бы сбежал, он бы точно убёг отсюда далеко и надолго и больше бы никогда сюда не возвращался, будь он кем-то, кто не говорил в самом начале: «Один за всех», и кем-то трусливым и малодушным. Горшок оставался рядом, оставался позади и никуда не порывался убежать, бросить его на растерзание голодным волкам, служа Андрею какой-никакой моральной поддержкой: без него Князь бы совсем загнулся; Андрей ему, конечно, был благодарен. Благодарен ровно настолько, насколько позволяла совесть: то, как он беспардонно проходился пальцами по его саднящим ушибам, нисколько не могло это компенсировать. Даже Мишкины ласково-насмешливые прозвища, его глупые шутки и нелепые попытки его развеселить всего за какие-то полчаса теперь слишком въелись в подкорку, и вот так просто, неожиданно вдруг не чувствовать рядом с собой кого-то, кто так сильно на него влиял, не едва заметно плечами дёргать, когда в них слишком уж сильно впиваются чьи-то пальцы в такой опасной и страшной ситуации — не быть больше для него "Князем" и снова стать бесцветным "Андреем", — он бы не смог — Миха выглядел так до странного, до ужасного знакомым и родным, словно они где-то раньше не просто встречались, не просто пересекались где-то в метро на случайной ветке — что вполне себе могло быть, но уж точно не было на самом деле, — минимум общались пару лет до этого, минимум провели пару лет совместно, рука об руку — не мог почти незнакомый ему человек так сильно ему кого-то напоминать. Кого-то, с кем не хотелось расставаться никогда — с ним тоже не хотелось никогда расставаться. Да и Миха не готов был оставлять его на произвол судьбы: кажется, он оказался ему нужен живым — или чего, зря он что ли его спасал сегодня от алкаша? Чтобы теперь проиграть бой? Чтобы теперь проиграть и не спасти Князя снова? Чтобы оказаться бессильным перед лицом светловолосой смерти без косы, но зато с ремнём в руке? Давно, кстати, она этот ремень в руках сжимает? У Андрея мигом похолодело всё внутри, понизилась на пару градусов температура, наверное, почти до трупного состояния; перед глазами в буквальном смысле понеслась жизнь: он стал вспоминать каждый раз, каждый момент, когда к нему на порог заявлялись с зажатым в руке ремнём, и что после такого вот визита с подарком обычно следовало; мало, очевидно, хорошего. Андрей, кажется, стал заметно подрагивать — вспоминать, как унизительно это было, хотя и не больно совсем, будто его пытались всегда только припугнуть слегка, чтобы в последствии неповадно ему было, было чересчур для него; Горшок сзади внезапно стал раскалённой до предела, огромной батареей — Князь совершенно непроизвольно вжался своей спиной в его грудь, превозмогая стрельнувшую в районе лопаток боль. Миха склонил голову ниже, задышал загнанно и часто ему в загривок — кожа под его горячим спёртым дыханием тут же загорелась, накалилась до предела, — прятался, видимо, от направленного прямо на него взгляда испепеляющих всё вокруг — в первую очередь, конечно, их двоих — глаз. На кухне послышались возня и тихое кряхтение; через пару секунд в коридор, ковыляя, вышел Сергей Александрович — его тут только не хватало; Андрей едва успел поджать губы, чтобы не потянуть их уголки с досады вниз, — остановился в проходе и тяжело вздохнул. — Пришёл так поздно, да ещё и друга привёл? — голос его сквозил равнодушием и безразличностью — и он глядел на них под стать тому: так же сухо и ровно, — будто он совсем не был удивлён ни Михе, ни помятому Андрюхе, ни тому, что они оба выглядели как живые мертвецы — как, впрочем, и всегда; нечему было удивляться. Зато Миша, кажется, теперь понял, откуда у Андрея такая привычка постоянно вздыхать. — Чего убитые такие? Идите умойтесь, потом будем все ваши старания йодом замазывать. Мать с разведёнными широко в стороны руками — всем своим грубым видом она выражала крайнюю степень шока и негодования — обернулась к отцу; тот лишь пожал плечами — ему всё ещё было на всё вокруг него происходящее глубоко плевать — и скрылся в ванной — искать, вероятно, аптечку. Миша выдохнул тихо прямо Андрею в ухо, но так облегчённо, так глубоко, будто только что смог избежать казнь через повешение; Андрей позволил опустить себе точно такой же тихий вздох. У него ухо вмиг покраснело — тёплое Михино дыхание грело получше всяких шерстяных одеял зимой, — вот только легче ему совсем не стало: от отца он другого и не ожидал — будто могло произойти что-то другое; глупо было на то надеяться, — ждал всё, когда же мама решит подать голос, а не просто безмолвно погружать их в грязь лицом одними только своими глазами. Мише такая Андрюхина напряжённость была непонятна — он-то, чувствуется, сильно повеселел, расслабился, выдохнул окончательно: почему-то он вдруг разнежился позади Князя так, будто вся опасность его миновала; Андрей не мог его понять, — но и он сам не осмелился даже взгляд на Надежду Васильевну перевести, всё рыскал глазами вокруг, осматривал комнату — думал, видимо, как безопаснее мать Князя обойти и проскочить в ванную, совершая опасный манёвр. Мать, наконец, вздыхает — Миха усомнился в своих ранее сделанных выводах: у них это, скорее, семейное — и, успокоившись уже немного, говорит тихо, но грозно: — Как я тобой недовольна, — Андрей вжимается спиной в Миху сильнее; Миха непонятливо пялит ему в затылок. — Как ушёл в рань ранимую в художку, так и домой изволил явиться в полночь. Пришёл избитый весь сам и с каким-то чуть менее избитым мальчишкой, — она — голос гулко, наставнически раздавался по всей квартире, задевая всеми возможными фибрами Андрея в душе за всё живое; стало так стыдно, как не было ещё никогда за весь этот день — стояла, перечисляла все Андреевы проколы, уперев руки в боки и мотая туда-сюда головой; Горшок хотел было возразить — к тому, кто, между прочим, спас её сына от практически неминуемой гибели, он ожидал намного более радушного отношения и дружелюбия; он вовремя вспомнил, что Надежда Васильевна, вообще-то, историю их такого вот разукрашенного внешнего вида пока не знала, и знать ей о том было не положено; заткнулся, — но побоялся за свою репутацию: кажется, матери он не очень понравился. — И что прикажешь делать с тобой, а, Князев? «Сперва убрать подальше ремень», — хотел было сказать Андрей, но язык не поворачивался и звука издать жалкого — совсем онемел. Миша в успокаивающем жесте — неужто действительно думал, что его возможно каким-то немыслимым образом успокоить? — начал невесомо водить ему руками по плечам и спине; Андрея это не смогло успокоить вообще. — Идите оба с глаз моих долой, — мама откинула ремень на тумбу — Андрей сдержал взволнованный вздох; вот теперь опасность точно миновала, обошла их обоих кругом за тысячи миль — и отошла чуть в сторону, пропуская их двоих к ванной. Князь не мог от груди Михиной отлипнуть — рядом с ним он чувствовал себя защищённее: не столько от того, что Миша спас его своими руками от огромного мужика, очевидно, неравного им обоим по силе, сколько от того, что, пока он здесь, за спиной, защищает его тыл, на него руку бы поднять точно никто не посмел, — потому Горшок, пиная его под коленями, подталкивая вперёд, сам направил его, куда нужно. Тесниться в коридоре, проходя мимо Андреевой матери, оказалось пыткой похуже драки с бухими мужиками; у Андрея только сердце из груди не выскочило, когда он краем уха услышал: — С тобой, Князев, мы ещё не закончили. Он уже почти дух испустил: было стыдно перед матерью до подкашивающихся коленок и мандражных рук, стыдно перед Михой, что попал под горячую руку, что так незаслуженно — потому что он заслужил только овации, тёплый приём и исключительное к себе уважение — оказался обруган той, которая впервые в жизни его видит, хотя во всей ситуации, если рассуждать здраво и вдаваться в подробности, его только хвалить, холить и лелеять оставалось, а не презрительно вслед глядеть; немного перед отцом, что стоял наготове с аптечкой в руках, но всё равно смотрел на него без единой капли каких-либо эмоций в голубо-серых глазах — ничего нового. В детстве казалось, что глаза его были намного светлее. Или это так свет на него падал? Сейчас эти синющие озёра были не глубже обычной грязной лужи после ливняка. — Вам мыться придётся, — как бы сам себе сказал Сергей Александрович, когда заметил, как Андрей, снимая кофту, корчится и корёжится, шипит едва слышно — стараясь, впрочем, явно ничего не выражать, чтобы не вызывать ни у кого лишних вопросов в самый неподходящий момент, — а под рукавами одежды оказываются многочисленные синяки и раны, запёкшиеся кровью, не поддающиеся автобиографичному самоописанию цензурными выражениями. Отец и бровью не ведёт — будто видит подобную картину минимум каждый день в течение пары месяцев: побитый всюду Андрей, фиолетово-сине-красный весь, угрюмо глядящий в пол и отказывающийся снимать одежду дальше; Горшок только пуще прежнего лицо вытягивает в овал. — Вдвоём справитесь. Отец тут же покинул ванную, сжимая ручку аптечки в руках, и закрыл за собой дверь, оставил внутри опешивших Миху и Андрея вдвоём в довольно тесном, белеющим стенами и режущим по глазам своей яркостью помещении; воцарилось недолгое, тяжёлое, тугое молчание — хоть ножом режь. Андрей перевёл взгляд на Горшка — Миша смотрел на него во все глаза, во все очи свои большущие, безмолвно спрашивая, что им, собственно, нужно делать; или спрашивая, что можно делать ему: молчать ему, конечно же, не нравилось больше всего в жизни — а ещё, кажется, уши его отчего-то густо покраснели. От холода, что ли? Кажется, в квартире сейчас достаточно жарко. От зноя, значит? Князь кашляет в кулак, отвернув голову в сторону ванны, и так и замирает. Ему было до ужаса не охота и очень стыдно раздеваться перед Михой: он знает его от силы час — какое тут ему раздевайся перед малознакомым человеком, который на тебя голого ещё и пялиться будет? Пусть это был и мужик: с девчонкой ещё хуже было бы. Не хотелось, чтобы он глядел на всё его покалеченное тело — Андрей был уверен, на него даже смотреть было страшно, — чтобы он видел и лицезрел его в таком неподобающем виде, а ещё не хотелось глядеть на голого Горшка тоже — смущающе, неправильно, бестактно и как-то чересчур даже для него. Но в одиночку никто из них не справился бы: в таком-то деле без помощи было не обойтись — но и такую помощь в лице друг друга Андрей мало хотел принимать. Не потому что это были именно они: потому что это всё… Смущало. — Ну, ё-моё… — сипло начал Мишка — он вздыхает прерывисто и резко; Андрей делает вид, что не замечает его нервозности: сам он волновался далеко не меньше него, — разлепляя почти сросшиеся уже от продолжительного молчания губы и отходя в сторону двери, закрывая её на замок — глупое действие: будто кто-то ещё в этом доме решился бы к ним зайти. — Раздевайся, что ли. Андрей вскинул голову и перевёл свой охуевший взгляд прямо на него: ему показалось, что Миха либо тупо над ним решил поприкалываться, либо он вообще этого не говорил — не мог он такого сказать, ну не мог! А ведь сказал на самом деле: слух Князя — кто-то бы сказал, музыкальный; Андрей бы без зазрений совести с чувством плюнул бы этому кому-то в лицо — ещё не подводил никогда. Даже сейчас. Миха глядел на него как никогда серьёзно, уверенно, но донельзя смущённо — не хотел того же ровно так же, как и не хотел того сам Князь. Но выбора у них не было: ну, пощеголяют они пару минут друг перед другом голыми — в самом-то деле, чего тут такого? Чего они там не видели-то друг у друга? — ничего ж такого не случится — дом устоит, планета не сойдёт с орбиты, человечество не вымрет. А остальное в нынешних реалиях уже было не так важно. — Ну, хочешь, я первым, бля, — Горшок взлохматил себе волосы — куда уж ещё сильнее — и тихо чертыхнулся под нос, — помоюсь. Ну, в сам деле, Андро, в трусах хоть, что ли, останься. Я тя пополиваю... Не то чтобы Андрей стеснялся Михи — чего стесняться-то? Будто он мог похвастаться чем-то таким, чего у Михи и в помине не было, — но и вот так просто представать перед кем-то почти незнакомым даже в трусах… Неловко. Странно. Непривычно. Страшно, может быть, немного. Поразительно, как иррациональное спокойствие рядом с Мишей резко заменилось смущением. Миха всё равно был... Кем-то другим. Засмущался бы Князь так же сильно, так же густо, если бы раздеваться пришлось перед каким-нибудь Антоном? Да нисколько — более того, ему уже пару раз приходилось это делать. Смутился ли он за всё то время хоть раз? Андрей бы от души рассмеялся над всеми теми, кто только посмел бы допустить подобные мысли. Тогда почему с Михой было совсем по-другому? Не как со всеми? Это какая-то его особая особенность — людей вокруг себя в краску вгонять? Андрей в последний раз решил взять всю волю в кулак — и все яйца тоже, — в конце-то концов, чего он аки малолетка? Чего он телится, смущается, боится чего? Один раз живём — и не такой позор переживали. Недолго думая, он сел на бортик ванной и принялся стягивать с себя и футболку, и штаны разом — разволновался, перенервничал, поспешил, — но остановился почти сразу, тут же, как только резкой, неминуемой и нежданной вспышкой почувствовал, как тело при каждом неправильном движении прошибает неприятная боль. И Миха, кажется, его мучения подметил — очень наблюдательно с его стороны. — Дай помогу, — не требуя ответа и не терпя отказов, он подлетает к Андрею ближе, осторожно вынимает сначала одну руку, потом другую — Андрей дёргается и мычит, но терпит, изворачивается, руки сам вытягивает, тоже снять пытается — из рукавов, аккуратно начинает было стягивать её через голову, да только ткань в некоторых местах кровью пропиталась и к телу намертво прилипла. Андрей покрепче сжал в руках бортик ванны. — Ой, бля-а… Андрею это его «бля» впервые не казалось уморительно-милым: Андрей перепугался не на шутку — более того, почувствовал всё в тот же момент, когда Миха стал потихоньку от кожи отдирать ткань. Терпимо — кое-как, с натяжкой это можно было назвать чем-то терпимым, — но до сжатых зубов и наворачивающихся на глазах слёз больно; Мишка тихо мямлит извинения, пальцами своими леденющими едва-едва касаясь ран — Князь дёргается от прикосновений; Миха за ноги удерживает его на месте, — но всё-таки снимает с Андрея футболку окончательно, победно скалится и кидает её на стиралку, показывая ей самодовольно средний палец; Андрей хрипло, задушенно смеётся, растягивая губы в улыбке. Когда Горшок поворачивается обратно и глядит ему куда-то ниже ключиц — после того, как покраснеть пуще прежнего, конечно, — Князь по перепуганному его взгляду понимает, что дела там обстояли совсем плохо. Желание посмотреть на всё самому тут же отпало — а это он ещё в зеркало не гляделся даже; хотелось оттянуть этот момент на такое подольше, на которое он только смог бы его оттянуть. — Да ты, это, не ссы, — начинает свои попытки поддержать Миха — так, как только он и умеет, и так, как никто не умеет вообще, — когда видит, что Андрей глупым взглядом уставился ему в ноги. Видно было и ясно даже твердолобому Горшку: Князю своё положение вообще не приходилось по вкусу, — мы тя щас помоем, помажем… Вообще как новенький будешь, ё-моё! Я те говорю! Андрей кивает удручённо и внушает сам себе: да, сейчас Миха его намоет, отполирует, заново скуёт недостающие его организму целые части костей, отец его раны обработает, перемажет и перебинтует, и Князь, наконец, уснёт самым сладостным, самым продолжительным в своей жизни сном, а утром — или после обеда — проснётся весь цел-целёхонек, рад-радёхонек, будто и не бывало ничего, будто он и не умирал в то же время день назад, будто он цел и здоров и никогда не виделся, не знакомился, не мылся в одной ванне с кем-то, имя у кого начинается на "М". В это очень хотелось верить, но верить в это было глупо… Или по-Горшковски наивно; это было что-то совсем не в стиле Князя, но совсем уж в стиле кое-кого ещё. Миха присел перед Андреем на корточки, стянул с его ступней носки, бросая их в кучу к футболке, и приподнялся над его ногами, почёсывая робко затылок. Ждал, видимо, пока Князь созреет и разожмёт, наконец, бёдра, снимет эти несчастные джинсы и залезет уже в ванну; Андрей, занятый тупым разглядыванием кафеля ванной, эту его заминку заметить был не в силах. — Чё сидишь-то, ё-моё? — недовольно и несколько смущённо подал голос Миха, щёлкая перед Андреевым лицом пальцами, привлекая внимание; Князь едва заметно вздрагивает. — Или мне чё, и штаны с тебя снять? Этот его вопросительно-нешуточный вопрос подействовал на Андрея ощутимо в нужном направлении: он тут же вскочил с места, едва не зарядив своей коленкой по Михиному носу — тот успел вовремя в сторону дёрнуться, — стянул с себя, не давая себе времени одуматься — и хотя бы пискнуть от боли, — джинсы, кинул их в раковину и мигом залез в ванну, обнимая себя за плечи, ёжась от внезапно нашедшего его холодка, который не чувствовался совсем, пока он почти до гола не разделся. И вот Андрей уже сидит едва ли не полностью нагим в ванне. Рядом с ним задумчивой тенью возвышается Горшок, смотрит на него со смесью робости и упорства. За дверью их чинно-мирно дожидается отец, готовый в любую секунду залатать их раны и отпустить на боковую. Там же их ждёт разгневанная, неутешимая мать, ищущая повод надавать им обоим по шее за все их грехи и недобрые поступки. Да кто бы мог вообще подумать. Андрея всё ещё нехило штормило, но взгляд его с вечера на набережной успел проясниться — благодаря развлекавшему его весь путь Михе, конечно, и совсем немного ледяной Ленинградской погоде, — хотя разум его всё ещё был затуманен, и рассудок твёрдой воли хозяина не всегда подчинялся — будто он всегда исключительно и беспрекословно подчинялся ему. — Ну вот, ёпт, так бы и сразу, — Мишка, радостный отчего-то — ну, не оттого же, что Андрей тут перед ним едва ли не нагишом, в самом-то деле, восседает? — потёр нос тыльной стороной ладони и снял душ с держателя. Он опасливо на пялившего в него во все свои ярко-голубые глаза Андрея покосился, принимаясь настраивать краниками воду. — Ты, это, если чего-то больно будет… Ну, бля, на всю-то квартиру не ори, а? Скажи просто. Проплачь, не знаю… Князь тупо кивнул: не то чтобы он прям понял, о чём там себе под нос бубнил Миха, но вступать с ним сейчас в дискуссии ему не хотелось ещё больше, чем не хотелось терпеть на себе сначала струи тёплого душа, отмывающего с него всю пыль и грязь, Михины руки на себе — незнакомого, считай, человека! — оттирающие, как мать в детстве, всю въевшуюся под кожу каку, а потом щиплющие до диких оров раны, которые Сергей Александрович будет совершенно безжалостно — кто бы мог подумать — ему обрабатывать. Попросить бы, может, Горшка это сделать. Андрей уже доверяет ему больше, чем собственному отцу: этот хотя бы побеспокоится о его самочувствии. Дожил, блин. С Михой в принципе было намного проще, чем с отцом. Андрей уже начал неиронично раздумывать над тем, не поменять бы их двоих местами. Миха тем временем, пихая руку под струи воды, дёргал всё за вентили, настраивал, бормотал то "Пиздец холодно", то "Пиздец кипяток", то, наконец, «Да нормально уже», и время от времени поливал протянутые до другого конца ванны Андреевы ноги, наблюдая за его реакцией, рыская и выискивая определённые на его лице эмоции; Андрей тупо глядел куда-то неосознанно, вдумчиво себе в ляхи, хмурился всегда, насколько бы похолоднее или погорячее ему не делали воду — нисколько мимикой своей Мише в его деле не помогал, — и упорно молчал. Вроде и думал о чём-то, а вроде и не думал вообще ни о чём — просто сидел и пытался заставить себя очнуться, угомонить своё бешено колотящееся в самом горле сердце и восстановить сбитое подчистую дыхание в груди. Миха явно терял терпение: слушать молчание Андрея ему быстро надоело. — Ну, говори, если чё, — он кивнул сам себе, последний раз покрутив краники, и на пробу направил душ в самый низ его спины — туда, где красовалась рвущая, рассекающая на две половины его копчик рана, — не глядя уже ни в какую в сторону Андреевого лица. Князь дёргается и шипит — Миша удерживает его за руку, несильно сжимая плечо — он вырывается ещё сильнее, ещё упорнее, ещё жёстче, но голос не подаёт — не смеет почему-то; Горшок расслабляет хватку на его руке только тогда, когда чувствует, как мышца под его ладонью становится мягче — Андрей медленно, мерно и слабо успокаивается: приходит в себя. В башке рой несуразных, глупых и завязанных на одном и том же вопросов; от них было не сбежать. Всё в куче, всё друг в друге, всё смешалось и перекрестилось — в голове беспорядочное: и чего это он только боится? Михи? Будто он мог ему что-то сделать — кому-то об этом рассказать. Да и зачем? Какова выгода ему с этого будет? Никакая. Тогда почему Андрей молчит? Стыдно?.. Стыдно показывать свою слабость? Приехали. Тогда Горшок просто машет рукой — похеру, решил, по-видимому, он, раз уж Князь партизаном сидеть вздумал, пусть сидит — и, всё равно не отпуская его руки из захвата, фиксируя на месте, осторожно начинает подниматься душем, поливая, выше, дальше — больше, — пока не доходит до шеи; Андрей весь ёжится, но дёргаться перестаёт, замирает на месте, то глубоко вдыхая, то так же глубоко выдыхая — давно бы пора успокоиться, — лицо своё расслабляет максимально, складки все разглаживая, и прикрывает умиротворённо глаза. Миху он этим, очевидно, своим спокойствием резким очень смутил. Он склоняет голову свою тяжёлую, налитую свинцом, и пытается в лицо Князю заглянуть; тот сидит молча, сосредоточенно на него глядит, хмуро, к каждому действию его прислушивается, притихнув, затаившись — чтобы в любой момент выпрыгнуть, при необходимости и очень срочной надобности, из ванны и растерзать его в клочья. И совершенно не важно, что он по-нормальному не сможет даже руки-ноги свои поднять: ради того, чтобы прописать офигевшему в край Михе, он готов пойти на всё — даже на разрыв связок. А Горшок всё лыбится ему, гыгыкает весело, и Андрей — непроизвольно, не думая — улыбается болванчиком ему в ответ — поразительное влияние; как только Михе это удаётся? Как это он только может так... Сильно и неоднозначно на него действовать, как какой-нибудь антидепрессант? Князь не на шутку перепугался за состояние своего ментального здоровья: ему уже показалось чем-то ненормальным бездумно копировать с чужого лица улыбку и радоваться только от неё самому. Или это было нормально и в порядке вещей? Не давая себе и дальше мусолить всё происходящее у себя в голове — не самое время снова рефлексировать, — Андрей решительно руки тянет к мочалке, висевшей на крючке в углу стенки, хватает её одним движением и направляет руку назад, безмолвно прося её намочить — Миша покорно повинуется, направляя душ в сторону Андреевой ладони, — прибрав с полки первый попавшийся флакон — то ли гель для душа, то ли шампунь, — чтобы щедро, неэкономно полить эту мочалку мылом. Он, отставив бутыль, мнёт её деловито в руках — пытается показаться более невозмутимым и уверенным, чем есть на самом деле, чтобы как можно непоказательно скрыть своё волнение и трепет; Миха в его это притворство ни на грамм не верит, — пенит, перехватывает её одной рукой и аккуратно, примиряясь, проводит ей по второй. Миша смотрит за всем со стороны, водя душем взад-вперёд вверх-вниз, смывая пыль и согревая кожу на спине, плечах и ногах — Андрей сгорбился так, что ни грудь, ни голову ему нормально было не ополоснуть, — и резко подносит душ ближе к предплечьям, когда Князь мычит, жмурится и отдёргивает от них мочалку: хочет тут же смыть режущее по ранам и саднящее мыло, попавшее совершенно не туда, куда надо было. — Хули так больно-то, блять, — шипит Андрей, продолжая поливать полушёпотом, едва слышно всё своё неудачное состояние матами; Миха хмыкает и возвращает душ ему за спину, продолжая безмолвно за Андреем наблюдать — даже у него так невовремя, до банального очевидно не нашлось слов — или он просто забавлял себя сией необычной картиной; Андрей недовольно поджимает губы и хмурится. Он не сдаётся, стискивает зубы и снова проводит вдоль всей руки мочалкой — резко, с чувством, — когда снова скулит и дёргается корпусом точно в другую от своей руки сторону; Миха едва ли не ржёт над ним — ржёт по-доброму: Андрей либо нарочно тупым притворялся, либо, переволновавшись, делал всякий бред. Миша понимал его. — Чё ты так жёстко-то, — вставляет снова свои пять копеек он, теперь уже совсем очевидно потешаясь над глупыми его попытками отчистить от кожи кровь и грязь; Князь едва не слезливо переводит свой затравленный взгляд на него, — ты нежнее, осторожней, что ль. Понимаешь, да? Себя пожалей, вот. Очень содержательно — и очень вовремя он напоминает Андрею себя жалеть. Князь неопределённо плечами пожимает и с упорством слона снова касается кожи — но на этот раз, будто и вправду послушавшись Михиного простецкого совета — чёрта с два он примет тот факт, что в такой тупой, обыденной и совсем не смущающей ситуации он ведёт себя намного более эмоционально и нервозно, чем, чёрт возьми, Миха Горшенёв, извечно взбаламошенный и сомнительно трезвый, сейчас же вполне себе уравновешенный и рассудительный, — ведёт по синякам и кровавым ранам медленней, спокойней, хотя всё равно сжимает до боли зубы и чуть заметно дрожит. Боли от этого меньше не стало — только если совсем немного; этого признавать не хотелось вообще. По крайней мере, точно не вслух, и точно не при Михе. Андрей всем своим видом показывал, что ему больно ровно настолько же, насколько и до этого — пусть Миха сильно не звездится. А Миша только чешет щёку автоматически, не зная, чем в такой ситуации он может помочь — он всем нутром своим чуял, что не позволит никто ему помощь оказать, — и продолжает бездумно, однотонно обмывать Андрееву спину. Он, повинуясь внезапно возникшему у него откуда-то глупому, несуразному порыву, касается чуть заметно его рассечённой спины, когда Князь, скрипя и хрустя позвонками, выгибается в другую от него сторону, избегая прикосновения. — Ну чё ты делаешь! — шипит злостно он, тупит взгляд на мгновенье — всего на какие-то доли секунды — и настойчиво суёт ему в руки намыленную мочалку — что за оправдание самому себе он успел за столь короткое мгновенье у себя в голове придумать, Миха не имел ни малейшего понятия; оно, верно, и к лучшему. — На вот, ототри говно со спины. Горшок стоически держится, чтобы как-нибудь максимально плоско не пошутить — очень не к месту его гениальнейший юмор получится, к сожалению, — покорно берёт в руки мочалку, задумчиво перебирая её ладонями, и, перехватив душ поудобнее, осторожно, мягко проводит ею вдоль плечей. Андрей чертыхается и сводит лопатки, отстраниться пытается — Миха ему в лицо направляет струю воды, заставляя податься спиной, сгорбившись, обратно. Запрещённый приём — Андрей кашляет и сипит. — Умойся вот пока, — злорадно добавил Миша, пока Князь тёр свои глаза, не в силах ему противостоять, — а то на трубочиста похож, ё-моё. — и ржёт тихо, гогоча. Андрей угрюмо промолчал; Миха усердно оттирал от кожи грязь и подтёки до покраснения — Андрей не издавал ни звука, словно вмиг перестал чувствовать скрежетающую боль от каждого чужого прикосновения к коже, — смывая тут же водой и поливая Андрея с головы, чтобы не было времени опомниться и отскочить — и чтобы он хотя бы частично с волос светлых и лица пыль с песком стёр. Миша краем глаза осматривает все стоящие в углу флаконы. Видит шампунь какой-то безызвестной марки — один хер всё государственное — и настойчиво впихивает его Андрюхе в руки. — Бошку вон с рожей своей помой пока, — объясняется он, спускаясь мочалкой всё ниже и ниже, проходясь неаккуратно по рассечине, по обрамляющему её синяку под аккомпанемент Князевых мычаний и вздохов, — перетерпишь, ё-моё. Андрей бы прописал ему по самое последнее число куда-нибудь по шее — перетерпит он, ещё бы: ишь чего поганый рот выдал, — да только все обстоятельства играли против него: он весь в мыле, дёрганный, изломанный, глаза слезились от попадавшей туда время от времени не без чужой помощи воды — Михе в этот раз просто повезло, и он сам, наверное, о Князевской слабости давно догадался, пользовался без зазрений совести и себе же самому на потеху, получая из всей ситуации себе только плюс, а все Андреевы плюсы тут же превращая в минусы. Несправедливо и нечестно — но Князь был бессилен. Он трясёт головой и выливает себе на ладонь шампуня, тут же откидывает в угол бутыль и принимается яростно втирать мыло себе в голову. Сзади затылка что-то жалобно саднит и пульсирует — головой его тоже нехило приложили; нет ничего удивительного в том, что в том больнючем месте благородно располагается нехилая такая трещина, — но ещё больше Князю хотелось состроить из себя несокрушимую статую, которой и боль нипочём, и все Горшковские выпадки по барабану — зачем? Да кто его знает. А Миха сзади притих, притаился, водил лишь молчком мочалкой по спине и плечам, не заходя ниже резинки промокших уже насквозь трусов, стирая остатки драки; он и сам слова сказать не смел — то ли задумался, то ли позволял подумать Андрею самому; благородство — и только. И хорошо, конечно, что мыть Андрея вызвался — негласно, впрочем — именно он: если бы такую чудную, судя по выражению Михиного лица, картину увидела мать, Князю бы мягко говоря непоздоровилось. Очень мягко говоря. Ему бы пришёл тотальный пиздец. — Ты там живой хоть? — Миха направил душ замершему на месте Андрею в голову, смывая шампунь, затёртый во все дыры и щели, с волос; Андрей тихо, едва слышно шикнул, когда мыло грузными каплями прокатилось прямо по его болящему, рассечённому затылку. — Не стонешь уже, ё-моё. Думал, всё, от болевого шока, — он потряс рукой в задумчивом жесте, пытаясь подобрать слова, — сгинул, короче. Если бы, Мих, если бы. Андрей шумно выдохнул и наклонил голову назад, подставляя под струи тёплой воды намыленное лицо. Раны щипало — он морщился, но угрюмо поджимал губы и не смел даже дышать громче обычного — словно его и за это могли с землёй сравнять, под два метра туда навсегда уложить; а ведь ему ничего не сделают. Но он всё равно будет молчать — мужик он, в конце концов, или сопля бесхарактерная какая? Горшок вдруг передаёт ему в руки мочалку — Князь только и успевает вовремя её руками своими перехватить — и запускает свою ладонь ему в волосы на макушке. Андрей от наглых рук уйти пытается — по голове его только в детстве трепала мама, больше ни у кого доступа к его волосам не имелось и иметься не могло — тем более у кого-то, кто был с ним самим едва ли приятелем — и голову вперёд отклоняет, вытирает костяшками глаза и глядит злобно-испепеляюще на задумчиво глядящего на него в ответ Миху. Тот задумался о чём-то глубоко, сильно: только по одному его сосредоточенному донельзя лицу было видно, насколько сильно в данный момент его мозговые извилины напрягались. Удивительное дело. Андрей, впрочем, и сам задумался не меньше него: Андрей бы сказал, почему убегал от его прикосновений. Андрей бы сказал, почему упорно молчал, как рыба в воде, не издавая ни одного булькающего звука. Андрей бы, может быть, даже поделился своими страхами с ним — но не мог. Просто не мог. Если бы он позволил развивать себе эту мысль дальше, он бы, вероятно, пришёл к очень сомнительным, неутешительным и странным выводам — он просто не мог прямо сейчас начать накручивать себя. Не здесь — не рядом с Михой. Почему Андрею так важно вдруг стало его расположение? Почему так важно стало знать то, что он про него думает? Почему первостепенно важным стало выглядеть в его глазах настолько крутым, сильным и самоуверенным, чтобы он попросту не мог даже мысли допустить о том, что Андрей может быть хоть как-то плох? Что это за робость, нерешительность и сомнения, одолевающие Князя с тех самых пор, как Горшок предстал перед его глазами нависающей грозно тенью? Что он такого сделал, чтобы заслужить такое сильное Андреево уважение и настолько явный пред ним трепет? Андрею очень не хотелось думать — ни об этом, ни о чём-нибудь другом. Хотелось только прислушиваться к размеренному стуку струек воды о керамику ванны, закрыв глаза, ощущать на разгорячённой, израненной коже чужие холодные, настойчивые руки и ушами ловить чужие еле слышные за шумом душа вздохи, смешки и вкрадчивый шёпот — хотя Миша никогда вкрадчиво с ним ещё не говорил. — Ну и чё ты делаешь? — монотонно выдаёт Андрей, когда, тряхнув медленно волосами, пытается ладонь чужую с головы своей убрать, но шикает тут же, стоит Мишкиным пальцам нащупать у него на загривке синяк. — Бля, Мих, аккуратней ты! Не куклу тискаешь. Вылетело это у него, скорее, на автомате, чем так, будто он и впрямь задумывался над тем, что говорит — в последнее время, находясь бок о бок рядом с этим некоторо-определённым чудом в перьях, он в принципе потерял привычку думать над чем-то, — Миха вперил в него ещё более поражённый взгляд Князь сначала и не понял, что заставило Михино лицо вытянуться чуть ли не в идеальный овал: он глупо хлопал глазами, задирал бровь кверху и глядел на него ответно такими же странными, вопросительными глазами, пока до его бедной головушки — захваченной до сих пор в тиски, — не дошла одна простая истина, тупая и банальная до одури: он впервые за всё время их банных процедур выказал явное ненаслаждение словами через рот, а не хмурыми играми в гляделки. Он показал, что ему больно. Он сказал, что испытывает, чувствует и ощущает такую боль, какую терпеть не выдаётся возможным. Он дал слабину. И вот так тяжело было сразу на Миху шикнуть? Надо было терпеть до победного, когда уже всё терпение окончательно лопнет? Андрей тут же отвернулся в сторону, патлы свои короткие одним взмахом головы на глаза спустил, скрываясь, убегая от назойливого Михиного прищура; а Миша, кажется, что-то понял: Мише вдруг стало его очень жаль — впервые, считай, за всё время их знакомства; Андрей почувствовал это очень ярко, когда чужие пальцы в его волосах сжали кожу сильнее. — А я уж подумал, что куклу, бляха, пока ты голос наконец-то не подал, — Миха продолжал перебирать волосы на Андреевом затылке, вымывая оттуда остатки мыла, и разглядывать в его светлой копне ссадины, ушибы и застывшие кровяные коростины; Андрей продолжал упорно молчать, продолжал упорно пытаться заставить себя не думать-не мусолить-не рассуждать-не зацикливаться, пока мысли бесформенным роем кружили по черепной коробке. Стыдно было проявлять слабость. Стыдно было становиться в чужих глазах тем, кто не способен и пары минут потерпеть, чтобы не вякать, не жаловаться, схавать и закрыть свой рот. Стыдно было теперь после такого позора даже в глаза Мишке глядеть — тому, наверное, противно было бы в его мутные лужи пялиться. Просто отвратительно. Но Горшок ничего ему не сказал — Андрей был уверен: такой человек, как Горшок, точно бы не стал молчать о том, что внезапной вспышкой появилось в его голове; он бы, не стесняясь и не волнуясь ни о каких последствиях, сразу бы, как на духу, выдал бы всё, что ни творилось у него на душе, — продолжал только, как и прежде, промывать его ссадины водой, проходясь по ним, едва касаясь, мочалкой. Он тоже молчал, тоже думал крепко над чем-то, тоже гонял себя по кругу, состоящему из одних и тех же насущных мыслей, касающихся непосредственных, насущных проблем. Они в чём-то были определённо похожи: в том, чтобы раздумывать над каждой посильной и непосильной задачей в самый удобный и неудобный момент, в самых крайних и ближайших случаях — когда угодно, где угодно и с кем угодно; да, в этом они оба точно были профессионалами. Поразительное сходство. У Михи — Андрей заметил это совершенно ясно — на сердце поселилась какая-то глупая досада — Андрей читал её по одному только поникнувшему вмиг Горшковскому взгляду, — негоже было так храбро защищавшему свою честь Дюхе вот так бояться его, Мишку, будто он… Разочаруется в нём? Побрезгует его мимолётными слабостями? Унизит при всех? Опозорит честь и достоинство? Сделает что — что-то такое, что опорочит святое имя Андрея в широких, узких и прочих кругах, сделав его изгоем, всеми непринятым и отстранённым от общества, от коллектива? Разве Князь мог хотя бы допустить такие мысли о нём? Разве мог такого себе надумать? Разве он мог так плохо о нём отзываться? Не может такого быть — просто не может. — Ты чё задумался? — Андрей потряс головой — чужая рука проследовала за его движением — и дёрнул плечом, кинув беглый взгляд на Миху рядом. — Загоняешься? Как легко и просто Андрей — ровно как и его самого, точно так же бездумно и прямо — смог считать с одного только Михиного образа его настроение; Миша восхищённо вздохнул: такой необдуманно-простой, брошенный на ветер вопрос выбил его из колеи. А как же? Никто никогда не спрашивал его о таком напрямую — знали, он был уверен, знали прекрасно о его никудышной выдержке и постоянных самокопаниях, сомнениях и склонности от одной точки приходить к совершенно странным, надуманным и часто неутешительным выводам, его привычке вечно разглядеть во всём хорошем возможное плохое и по-быстрому слинять, пока то самое надуманное «плохое» вдруг не воплотилось в реальность, которые были видны любым невооружённым взглядом, — но спрашивать его об этом вот так? Напрямую? Андрей даже здесь оказался первопроходцем, первооткрывателем — и в принципе первым. Миха встрепенулся, вскинулся весь и восторженно на него поглядел; Андрей по одним его счастливейшим, ласковым глазам смог прочитать неуверенное: «Ты меня понимаешь?» Такое доброе, нежное, робкое. Андрею бы хотелось спросить у Миши то же самое; у него в груди что-то гулко ёкнуло, разбилось и горячущим теплом разлилось по всем его внутренностям; стало вмиг так приятно, тепло и уютно — и совсем уже не холодно, не стыдно и не страшно. — Да я, на самом деле, — молчать Миха не любил — особенно, когда от него очень явно, очень трепетно и очень взволнованно ждали сиюсекундного ответа; особенно, когда говорить хотелось хоть о чём-нибудь так сильно, как не хотелось, кажется, вообще никогда, — о тебе думал. Ну, ты чего, ё-моё, типа… Слабости своей стремаешься, или чё? Как же метко он бил. Андрей воззрился на него в неверии: неужто Миша действительно — за столь короткое время, за столь короткие диалоги, за столь непродолжительное нахождение рядом с ним — его понял? Вот прям понял? Понял так, как Андрею всю жизнь грезилось, чтобы его поняли? Миха не потрудился подкрепить свои гипотезы железобетонными фактами и доказательствами — Андрея нешуточно тряхнуло. Он хлопал удивлённо глазами, всматривался в два карих кружка напротив, выискивая там ответы, но нашёл только искреннее волнение и ещё один немой, нежный и трепещущий вопрос: «Ты в порядке?» И как прикажете Князю это понимать? Андрей поражался даже не столько от такого Михиного взгляда, сколько от того, как он смог верно и так уверенно его трактовать — взгляд человека, с которым они знакомы чуть больше часа! С которым они знакомы недолго, но такое ощущение, будто знакомы всю свою осознанную и неосознанную жизнь. Когда это Андрей стал понимать Миху лучше, чем кого-либо ещё? Чувствовать его лучше остальных? Думать о нём дольше, чем о всех остальных? Словно они давние друзья — он так много о нём уже знал, хотя Горшок и не рассказывал ему ничего такого, в общем-то; он понял это как-то сам, как-то случайно — как-то так, будто он сам себе всё и надумал, как обычно у него это выходило, будто он сам выдумал себе идеальный Михин образ и всюду затыкал им все свои самые переживательные переживания.. — Я в поряде, — отвечает карим, взволнованным, кричащим глазам он и едва слышно, слабо вздыхает. Мишка тут же весело ухмыляется — Андрей, не найдя в себе силы сдерживаться, непроизвольно улыбается в ответ, лучезарно смеётся и вздыхает преспокойно, но не ответить ему колкостью просто не может. — Чё ты ржёшь, блин? — А ты чё, ё-моё! — голос Мишин веселеет всё больше и больше, возрастает в своей радости по шкале до самого предела, бьёт со всей дури верхнее ограничение и стремится в бесконечность: Миха рад несказанно и иррационально, нетипично для себя и слишком неожиданно и невовремя для такого момента, но рад по-настоящему — и всё только из-за того, исключительно из-за того, что его так просто смогли по одним только безмолвным тёмным, бесовским радужкам прочитать, понять его молчание, расценить всё так, как всё в точности и было, как всё и было в самом деле, как если бы он говорил обо всём вслух. Из-за того только, что его смогли понять. Вот прям понять. Его детскому до нелепости желанию быть понятым без слов и боязни быть неуслышанным Андрею оставалось только дивиться — вкупе дивиться и тем, каким образом он смог и эту черту в Мише понять; а потом дивиться ещё и тому, что эта черта, между прочим, присутствовала всегда и в нём самом же. Только так, незаметно очень, глубоко и неясно — с Михой же она расцвела, разошлась и раззадорилась, получив всю власть над Андреевыми мыслями, чувствами и решениями; Андрея это отчего-то совсем не пугало, не волновало и едва ли заботило. Когда рядом был Миха, пугаться стоило далеко не себя самого. — Ты, блин, вообще не слабый! — Михе слова давались с трудом, объяснения — того хуже, но даже так он поддерживал Андрея лучше кого бы то ни было. Лучше всех. Лучше самого Андрея — тем более лучше него самого. — Ты пьяным почти стокилограммового мужика смог на лопатки, ё-моё, уложить! Тоже, конечно, пьяного… Ну и чё! И раны твои эти — боевые, их вот вообще стесняться — грех, во! Горшок наклонился к Андрею ближе, заглядывая в глаза уверенно, смело — так, чтобы ему удалось всю свою уверенность и смелость Андрею ментальными связями через Адамовы яблоки передать, — готовится уже, грудью побольше воздуха вбирая, снести свою насыщенную, праведную тираду о том, какой Андрей, на самом деле, классный и невероятный, что нечего грех на душу брать и себя ненавидеть, стесняться и скрывать своё истинное лицо ото всех, что в его бы положении только облюбить себя со всех сторон и на руках самого же себя носить, превозносить над остальными и действовать ко всему так, как подобает настоящим князьям — а значит, и ему тоже, — но Князь вдруг резко прижимает ладонь прямо ко рту почти нависнувшего над ним Мишки, пресекает все попытки поднять его боевой дух, хмурится и злым взглядом по его лицу шарится. Миша замирает перепуганно; он что, что-то не так сделал? Что-то не так сказал? Как-то неправильно стал его поддерживать? Не вовремя? Не к месту? Слишком поздно? Андрей только вздыхает удручённо и расслабляется — пытается всем своим видом показать, что ничего такого страшного не случилось, что ему бы самому подкачать свою самоуверенность и поумерить свой пыл; и его, кажется, понимают. О, Господи, его, блять, понимают! — Ну ты ещё громче заори, что я бухой был, — шипит он и убирает руку от чужих губ, когда чувствует, как они растягиваются в ехидной улыбке. Андрею резко, невероятно сильно ещё больше хочется Михе всё-таки прописать; и вон как он близко, ей-Богу, бей — не хочу, — чтобы мать меня завтра на кладбище под кустом клубники закопала. Миха ржёт беззастенчиво и легко, заносит уже руку, чтобы с чувством ударить по плечу, но, опомнившись, быстро заводит её обратно за спину; Андрей хмыкает понимающе. — Да ты чё, Андрюх, — Горшок направляет душ сгорбившемуся Андрею в грудь, когда тот, наконец, каким-то непостижимым и незамеченным образом всё-таки отнимает руки от груди, размазывая водой грязь и кровь, — я б на месте твоей матери так только и думал, ёпт. Что ты бухой пришёл. Князь вздохнул так тяжко и измученно, как только мог — он и сам это понимал не хуже него; и понимал, что никаких поблажек теперь от Надежды Васильевны может не ждать, — всем видом своим показывая если не полностью заебавшегося от жизни человека, то как минимум уставшего отмывать с себя остатки вечера; Миха хмыкает и заламывает брови: тоже, видимо, пытается состроить из себя великого страдальца — просто, конечно, передразнивает Андрея; да и поделом. Засранец. Андрей вообще не ожидал, что Мишка начнёт его утешать — не ожидал вообще, что он так точно его поведение трактует и вынесет правильный вердикт. Он не ожидал от него вообще ничего умного, ничего дельного и мудрого — вопреки всему тому, что он считал его отнюдь не дебилом, но и не самым умным и образованным человеком, способным хоть как-то поколебить годами устоявшиеся привычки и убеждения, — но Горшок, оказывается, был не таким глупым и наивным, как мог показаться на первый взгляд — или всем своим видом стремился показаться. В груди теплело и утробно что-то стучало — не боль от вскрывшихся порезов и недавних синяков, но что-то тёркающее до самой души, что-то мешающее глубже вдохнуть и выдать хоть какой-нибудь нормальный ответ. Но Мише он, кажется, не так уж был и важен: он разулыбался, стоило Андрею только кивнуть, безуспешно пытаясь подобрать слова, боднул его лбом в лоб и потрепал по сырущим волосам. Не дожидаясь Князева ответа, он продолжил, но тише — всё же подумал, что родителям — могли ли они услышать его или нет — их разговор слушать не стоит: — Вот я и говорю, ё-моё, — он снова скрылся у Андрея из виду, продолжая поливать водой спину. Теперь он принялся легко, не касаясь почти, ладонью по коже водить — смывать остатки, — если станет больно… Договорить Михе не дали — прервали самым грубым образом: с силой зарядили локтём прямо ему в живот, шипя и скаля ему свои зубы, точно огромный разозлившийся хищник, пойманный врасплох на самом гадком. Горшок дар речи потерял — настолько это было неожиданно, — опустил взгляд на свой торс и задумчиво почесал щёку, снова погружаясь глубоко куда-то в свои особые рассуждения. Андрей бы просто не выдержал окончания фразы. Да и желание хорошенько врезать Горшку теплилось под его сердцем так долго и так явно, что попросту больше не могло скрываться в тени и копиться до небывалых размеров и дальше — ему просто нужна была свобода. И кто Андрей такой, чтобы ей отказывать? — Не, ну, я хотел сказать, — медленно начал, наконец, Миха, когда Андрей уже совсем не надеялся на его ответную реакцию, будто и вправду пытался зверьё какое приручить, — что говори. Ори, ё-моё, но не пизди ж, бля! Андрей повёл плечами — усердно пытался сделать вид, что нисколько не остался поруган чёртовым Михой за свою привычку думать наперёд и думать совершенно не то и не так, как в последствии окажется на самом деле — и угрюмо уставился взглядом в свои ноги, рассматривая ссадины и фиолетовые кровоподтёки. Руки его, всё ещё сжимающие мочалку, сами собой стали водить по бёдрам, по разодранным коленям, по синющим икрам — пронизывающая всюду боль помогала, в некотором роде, отвлечься ото всех проблем внешнего мира, — Андрей жмурился, кусал губы, дышал резко и всем телом своим напрягался, желая избавиться от боли, но в итоге делал только хуже, только сильнее и явственнее всё чувствовал — ничего не помогало. Как назло. Миха за всей этой картиной наблюдал молча, но, когда он захотел уже вставить свои пару комментариев, Князь тихо чертыхнулся себе под нос. Нет, он точно так больше не мог. Он точно больше не мог это терпеть. Он точно больше не мог держать всё в себе — особенно, когда перед ним в призывно-распахнутом, дружелюбном жесте склонился тот, кто готов его выслушать. Кто готов его обнять и приласкать. Кто готов был облюбовать и вылечить. Нестерпимо сильно захотелось выговориться, нестерпимо сильно захотелось услышать — увидеть, — что-то доброе, тёплое, нежное, ласковое; захотелось почувствовать, ощутить всем своим нутром и естеством, что он не один. Что есть ещё кто-то, кто не станет принимать неидеального него. Что есть ещё кто-то, способный понять его и принять таким, какой он есть, без всего того притворства, забитых по всем возможным углам настоящих чувств и эмоций — без всего того, что не позволяет Андрею оставаться самим собой. Оставаться самим собой рядом с Михой. Он окончательно сдался — капитулировал полностью; он, вздохнув едва слышно и легко, собравшись с остатками своих мыслей, прохрипел на грани слышимости: — Бля, Мих, — он выпрямился и так вымученно, но просяще поглядел на него — умолял… Понять? Простить? Принять? — что все Михины слова, какие бы он там ни хотел ему сказать, тут же застряли в глотке. — Мне, сука, так больно, ты б знал. Как будто, не знаю, кости доламываются внутри. Ещё чуть-чуть, и я точно закончусь вот прям здесь. А это, оказывается, было очень просто — не так сложно, как Андрей всегда думал. Или это только потому что… Миха? Князь опустил голову медленно — так, чтобы шея его снова внезапно не разболелась, не сделала его и без того бедственному положению ещё хуже — и прерывисто выдохнул. Вот так просто признаваться в своей слабости, вот так просто говорить о чём-то таком слишком личном, вот так просто обнажать свою душу — и тело, между прочим, тоже — почти незнакомому тебе человеку… Смущало. Но это же был Миха — это-то был Миха, а не просто какой-то левый незнакомый человек. Он же его поймёт. — Да чё ты, блин… — только и смог выдать Горшок, отводя взгляд от напряжённого Андреева профиля, упирая стыдливо свои глаза куда-то в сторону. Слов у него, конечно, не нашлось — Андрей и не надеялся, не ждал и не желал того; ему хватало вполне этого искренне сочувствующего, жалостливого и глубокого Михиного взгляда, которым он одаривал его, изредка поглядывая в его сторону, этого виноватого, скурпулёзного вида, выражающего одни лишь извинения и раскаяние в том, что не может что-то красивое, нужное и дельное ему сказать. Что-то лёгкое, ободряющее и мотивирующее. Андрею того и не надо было — ему просто нужен был… Миха. Нет, Миха — совершенно не незнакомый человек. Миха — другое дело. Миха поймёт и поддержит — во всех смыслах, — Миха не поржёт над ним, слабым телом и духом, не будет потом всю оставшуюся жизнь припоминать ему его позор, не станет рассказывать об этом кому-нибудь ещё и не станет его за это осуждать; Миха, в конце концов, не будет смотреть на него так, будто его не волнует Андрюхино существование, не будет говорить с ним так равнодушно и безэмоционально, не будет относится к нему как к чужому. Миха точно другой, не такой, как все те, кого Андрей когда-то встречал раньше и с кем он когда-то жил всю жизнь: Миха — совершенно другой, исключительный и совсем новый в его жизни человек. Его не хотелось отпускать никуда. Миха же спас его и продолжает спасать даже сейчас, смывая душем мыло с ног, рассматривая Андреево отсутствующее лицо на присутствие там искорёженных гримас, полыхающих болью глаз и прокусанных губ. Он молчал серьёзно, мозговал всё, сказанное Князем — будто это был самый важный, главный вопрос во всей его жизни, который обязательно нужно было разрешить сию минутой; у Андрея в груди с каждым неровно брошенным в его сторону взглядом только сердце чаще, сильнее заходилось, быстрее, билось на износ, — а Миша думал, наверное, как бы теперь к нему подступиться, чтобы не отпугнуть его от себя. А может, о том, что его надо поскорее отмыть, обработать и уложить спать. Или о том, какой Андрей наивный и тупой, раз решил ему довериться. Может, вообще ни о чём не думал — так, просто умное лицо сделал. Почему-то в последнее верилось больше всего — хотелось верить; Андрей был, впрочем, согласен на любой исход. Андрей и сам не понял, как его мозг смог придумать Мише то, что Миша никогда не упоминал, что Миша никогда не выражал и кем Миша, скорее всего, никогда не являлся — или нет, он этим точно являлся, но все эти предположения настолько были лишь предположениями, что Князь вряд ли бы стал принимать потом другую правду: ту, к которой не привык изначально, которая оказалась для него нововведением, открытием и чем-то совсем не обычным, поразительным, о чём он вообще не догадывался и даже думать не думал; он бы просто не смог передумать усвоенное и напридуманное им самим в самом начале, как бы ему этого ни захотелось вдруг, — но полубредовое его состояние так захотело тут же поверить в ту сказку — прям как его сказочный мир, где есть точно такой же он, Князь, и точно такой же Миха, Горшок, — которую само себе почти что из ничего воссоздало, спроецировало на реальность и притворилось, что на самом деле всё так и есть, что противиться ему этому наваждению нисколько не захотелось — не представлялось вообще как-либо возможным. — Ща мы тебя быстренько… — Миха промямлил первое, что пришло в голову — значит, усиленно обдумывал что-то другое. — Ток ты, это, не молчи всё равно. Скажешь, что больно, и всё, я вообще аккуратно буду. Князь кивает, расслабляет плечи и вяло улыбается — Миша, завороженный, пялится на его улыбку, будто впервые её видит — хотя это в каком-то смысле, может быть, и да. Душ почти падает из его рук, когда он тянется, чтобы Андреева рта коснуться — проверить, не показалось ли ему, — по-глупому смеётся и чешет нос. Этот лёгкий, перекатывающийся, чистый и хрюкающий изредка смех Андрей готов слушать вечно. Но туповатую его улыбочку тут же искажает гримаса боли; он дёргается и как можно тише шипит: — Блять, да больно же, не трожь ты там так сильно, — Мишка руки кверху задирает, пялит на Андрея перепуганно, начиная уже подбирать самые убедительные оправдания в голове, но Князь продолжает мигом, пресекая все его попытки снова невпопад пролепетать что-то несвязное — снова начать рассыпаться в глупых, ненужных им обоим извинениях и унижениях. — Не дави. Просто не дави. Горшок пару раз уверенно, несколько удивлённо, но серьёзно кивает и продолжает обтирать его ноги — только, и правда, осторожнее и нежнее. Андрей тем временем силиться потереть мочалкой по груди и животу — он так и не поглядел вниз с того самого момента, как Миха снял с него футболку — не спуская глаз, дёргаясь иногда, раздражённо хмыкая, но всё равно почему-то не оставляя улыбку: она так и сияла, так и лучилась на его лице, переливалась всеми гранями и кривилась вместе с Андреем, когда мочалка слишком резко проходилась по синякам или когда Миха слишком сильно сжимал его ляху, но продолжала бегать по Андреевым губам, радуя Мишин глаз, Мишину душу и Мишино самообладание. Отчего она была — неясно точно; но улыбка эта стопроцентно была самая что ни на есть искренняя. Миха старательно — ну только пот со лба не капал, ей-Богу — контролировал, рассчитывал свои силы, но всё равно поглядывал краем глаза на Андрея, наблюдая за мимикой его лица — хотя и слышал он его прекрасно, и Андрюха стеснялся с каждым мгновеньем всё меньше, уже не боялся дёргать ногами, шикать на него и полушёпотом говорить что-то вроде: «Осторожней», но Михе всё равно было важно видеть его лицо — будто только так он мог быть уверен, что Андрей точно ему не врёт. Что ему действительно больно-не больно. Глаза его, взгляд; напряжены ли веки и скулы, кусает ли он губы — они уже больше походили на кровавое месиво, чем на губы, — хмурит ли он брови и морщит ли он нос — всё выдавало запросто в нём нервозность и неприязнь. Малейшие изменения Миха умело подмечал; Андрею оставалось только диву даваться. Миша с громким хрустом потягивается; кости скрипят так, будто буквально под кожей ломаются. Андрей сдерживает в себе глупый подкол — тот глядит на него подозрительно, неоднозначно как-то и лукаво — Князь уже здесь должен был заподозрить что-то неладное, а не сидеть сложа ручки, — кряхтит, подползает к другому краю ванны, ближе к Андрееву лицу — а тот, чёрт бы его побрал за его недогадливость, даже не пытается метнуться от него в другую сторону, — и проводит вдоль позвоночника ровную линию аккурат от лопаток до копчика — резко, грубо, с нажимом, в буквальном смысле выворачивая Князя — громкий хруст был слышен, кажется, всем в квартире — в другую сторону. Андрей недовольно мычит — больно, зараза; по живому будто режет, — под нос хрипло себе что-то недовольное бурчит и исподлобья смотрит на Миху; а Горшок тут же направляет душ ему на грудь, улыбается клыкасто и довольно, когда Андрей рефлекторно дёргается обратно, едва почувствовав, как теперь уже в груди распускается больнючий цветок кровавой розы — что за забава у Горшка появилась вдруг? Гонять Андрея по всей ванной, развесёло за ним наблюдая, как за белкой в колесе, да ещё и так явно, так показательно наслаждаться открывающимся ему зрелищем. Андрею это явно не нравилось. — Да чё ты дёрганный такой, в сам-то деле, — Мишка всё ещё скалится, но скалится как-то по-доброму, беззлобно, словно извиняется за своё нерадивое поведение; Андрей только скалит недовольно зубы. — Давай, вжик-вжик и всё. Осталось-то тут… Андрей резко вздыхает — на выдохе тянет усталое: «Бля-а», — Миша струю воды ему в лицо направляет, держит так, ржёт надрывно, когда Андрей буквально в этой воде захлёбывается, булькает что-то недовольно и невразумительно — пытается из безвыходности своей выход найти, руками машет и головой мотает; так, что в глазах замерцали искры. Мишка так явно, так наивно и так просто, всеми силами старался его развеселить — поднять настроение, нацепить на губы самую широкую улыбку, покривлявшись и поделав всякую дичь, — что Андрею ну совсем уж не хотелось расстраивать его своей кислой миной. Хотелось, на самом деле, точно так же, как и он, радоваться жизни, всему происходящему вокруг и вообще довольствоваться только тем, что есть — как учили родители его родителей, как учили родители него самого, как его до сих пор учат все остальные; но что, если ему довольствоваться было попросту нечем? Если у него даже этого малого нет, никогда не было и вряд ли когда-то вообще будет? Что тогда делать такому отбросу, как он, чтобы жить свою жизнь спокойно, без лишних нервов и переживаний, без лишних людей и с одним очень уж не лишним Мишкой? Теперь-то, можно сказать, он этим самым малым, чем можно вдруг довольствоваться, и обзавёлся — вот только почему-то он чувствовал, что Миха в его судьбе сыграет не самую последнюю, не самую малую роль. И что тогда? Довольствоваться малым не получится снова — Миша станет тем, рядом с которым никакого «мало» просто не будет существовать; тогда Андрею нельзя будет им довольствоваться? Это будет запрещено, противопоказано и отвергнуто обществом? Андрей не понимал это общество вообще. Миха говорит ему на это общество забить и абстрагироваться. Ну и кого тогда прикажете Андрею выбрать: тех, с кем у них взаимная неприязнь и непонимание друг друга, или того, кто смог его понять? Кто смог принять его? Кто сейчас так спокойно, так позитивно и оптимистично рассказывает ему очередную свою до ужаса занимательную и душещипательную историю, кто сейчас его отмывает от всей той грязи, что он успел насобирать на себя за один только вечер, кто так упорно смывал пыль не только с его физической оболочки, но и с душевной? Кто снова воскрешал его давно угасшую веру в остальных людей и привязывал к себе, располагал, влюблял? Если бы Миха был девчонкой, слово «влюблял» употребилось бы именно в том значении, в каком бы Андрей и хотел, чтобы всегда употреблялось. Но Горшок девчонкой отнюдь не был — едва ли это была такая уж огромная проблема, когда Андрею стало хорошо с ним так, что он уже и не видит большой разницы между лучшим другом и верной женой. Князь и сам не замечает — задумавшись, забывшись на мгновенье, убаюкиваемый размеренным в своей раскатистости голосом Миши, — как неясная брань вдруг перетекает — вместе с водой по всему его телу — в неконтролируемый смех. Ему вдруг стало неестественно весело: может, уставший мозг просто не мог больше плескаться в унынии, как в этой ванне, и здраво рассудил, что вовремя выплеснутый в кровь адреналин благоприятно повлияет на его оставшиеся от всех пятничных приключений нервы — может быть, даже восстановит парочку; может быть, он где-то на своём собственном подсознании решил поддержать Миху в его одиноких потугах разрядить обстановку и тоже выдать что-то совершенно неожиданное — особенно от него — в таком положении; может быть, это просто была его защитная реакция: Князь был совершенно не в том состоянии и совершенно не настолько одарённым по всей этой чересчур мудрёной и сложной части, чтобы говорить обо всём этом точно и уверенно. Он резко перехватывает из Мишиных рук душ и направляет его Михе в лицо — по крайней мере, целится. Миха — его удивлению не было предела, его шоку не было границ; он уж было и впрямь принял Андрея за какое каменное изваяние, неспособное двигаться и неспособное воспроизводить слова в звуки и в речь — чертыхается, мотает головой из стороны в сторону; дезориентированный, он наощупь — по голосу — пробирается к рукам ржущего уже во всю Князя, сжимающего ручку душа так, будто это последняя его надежда на спасение — так, если подумать, впрочем, и было. Горшок разрывает рот в улыбке, смеётся — рад, что Андрей улыбается, рад, что он смеётся, рад, что всему причиной послужил только он сам, — за руки его хватается грубо, резко, что сразу отдаётся болью во всех конечностях, импульсом по всему телу, заставляющему Андрея дёрнуться в Михином захвате сильнее, жёстче, резче. Горшок ойкнул жалобно, стыдливо — ещё б он ожидал, что Князь вдруг будет тут руки свои распускать, — но душ всё-таки из ослабших вмиг пальцев забрал. Он вытер запястьем свободной руки глаза, полные воды, и глянул в сторону рассматривающего свои ушибы на руках Андрея. — Ну ты, это… — Андрей махнул рукой, мол, всё с ним нормально; Мишка встрепенулся, приосанился — выглядеть стал, в общем, посмелее; действительно, видимо, переживать стал, не учудил ли чего лишнего; Андрею оставалось лишь только тихо умиляться. — Не то время для бесоёбства выбрал, ё-моё. Дай я тебя смою уже, блин, в сам деле, заебал. Андрей развёл руки в стороны, насколько позволяло узкое ванное помещение, показывая Михиному взору всю его кроваво-фиолетовую красоту, растянувшуюся по его груди и торсу вдоль и поперёк — мой, мол, я весь в твоём распоряжении. Миха — ни капли смущения и прежней неуверенности — тут же приблизился и с видом великого знатока стал поливать сначала весь Андреев живот и ключицы водой, потом принялся помогать себе смывать оставшееся рукой; Князь задирает подбородок кверху, тянет его выше и жмурит глаза: пока Горшок водил пальцами по плечам, на него постепенно, волнами накатывало всё то же сошедшее на пару минут смущение, и становилось оно только больше и больше аккурат с тем, как Миха спускался пальцами ниже. Лицо Горшковское было так же сосредоточено, как и всегда — то есть сосредоточено так, будто он вообще не понимал, что происходит, но не понимал исключительно того, на чём зациклил своё внимание, — никакого стеснения, никакого стыда в Мишином взгляде Андрей рассмотреть не мог. И это почему-то до странного успокаивало, расслабляло: если насрать Михе, насрать и ему, Дюхе — иррационально, дико и нетипично; зато забить на всё намного проще, когда забиваешь не только ты один, но и кто-то, мнение кого для тебя является преобладающим среди других остальных авторитетом. — Ты сдох? — резко спрашивает Горшок, отстраняясь от него, разглядывая его запрокинутое лицо задумчивыми глазами. — Вообще, эт самое, не реагируешь. Андрей промычал что-то похожее на утвердительный ответ и медленно наклонил голову обратно; Миша смотрел на него в упор, щурясь, будто действительно проверяя, жив он или нет. Князь только вяло тряхнул головой, всматриваясь в белый с разводами потолок, усмехаясь сипло Михе в ответ и совсем не переводя на него взгляда: сейчас смотреть на него почему-то стало особенно стыдно. — Ты закончил? — голос его звучал несколько загнанно, смущённо; глаза свои он к Михиных возвращать не спешил. — Мне ещё тебя мыть. Горшок удручённо простонал — сколько боли, потерь и печали содержалось в этом стоне; Андрею точно было не сосчитать — и боднул лбом Андрюхино плечо; тот в другую сторону от него дёрнулся, голову отвернул ещё дальше, морщась, прикрывая глаза — больно ведь было, чёрт бы Миху побрал, больно; и Миха сам прекрасно знал, что больно, но даже не удосужился хотя бы извиняющийся взгляд на покалеченного Князя бросить: стоило ему перевести взгляд полуприкрытых век обратно на Мишку, тот снова упёрся лбом ему в плечо — на этот раз не так больно и неприятно — и сдавленно шептал: — Да давай похуй, — Князь задрал обе брови в ответ на сие ёмкое объяснение, пытаясь убрать из-под чужой лохматой башки свою многострадальную руку; Миха вцепился несильно ему чуть выше локтя свободной ладонью и нехотя продолжил. — Лень. Андрей точно не понял, что конкретно Михе было лень — говорить или мыться, — потому покачал упрямо головой и заявил таким важным тоном, перечить которому, очевидно, Мише было дороже: — За пределы ванной тебя никто таким грязным не пустит. Ни я, ни мама, — он настойчиво упёрся ладонью ему в лоб, отстраняя его от своего плеча; в ответ ему только недовольно насупились, нахмурились, побурчали недовольные ругательства — затрагивающие, к слову, только несправедливости этого мира, злых собак и чёрствых людей — и грозно просопели. Миха, кажется, быстро сдался, спорить больше не стал — Андрей сначала удивился, а потом встревожился не на шутку: с чего бы это ему так просто принимать своё поражение? Сколько бы Князь за все эти часа полтора ни пытался его переспорить, переиграть, его самого переигрывали и переспаривали каждый раз, — продолжил отмывать Андреев торс от остатков грязи, касаясь невесомо заживших только-только ран и наливающихся синяков, рассматривая весь тот ужас, от которого его же лицо совсем недавно корёжило, на что Андрей так и не посмел взглянуть из-за вполне себе разумного страха и переживаний за целостность своей психики — если таковая ещё хоть в каком-нибудь виде сохранилась. Он только вздыхал, но больше, кажется, не вздрагивал и не бежал от каждого прикосновения — принял как должное; Миха бы сказал, что давно пора. Он протянул свободную руку ладонью кверху, почти тыкая ей Андрею в лицо, и спокойно выдал: — Руку давай, — и выжидающе так уставился на него, бегая взглядом от глаз к щекам, ко лбу, к носу и к губам; Андрей напрягся, стушевался и опасливо сощурился, когда Миха поспешил, запинаясь, объяснить, — Ну, это, отмыть ведь тоже надо, ё-моё. Горшок, кажется, привык сначала делать, а потом, если повезёт и очень уж сильно захочется, и то не ему, а кому-то другому, думать — он не привык думать вообще, предпочитая не заваливать себя мыслями о правильности своих мотивов и корректности выражений, зато предпочитая, видимо, задуматься над этим потом, когда уж совсем делать нечего будет и непрошенные воспоминания сами полезут в голову, настигнут, когда не ждали, застанут врасплох. И вот сейчас Андрей во всю взывал к Михиному внутреннему здравому смыслу и остаткам благоразумия, умолял о его сохранности и пробуждении, чтобы до тугого Михиного мозга допёрло, насколько вся ситуация в целом выглядела донельзя абсурдной. Но Миха, кажется, весь свой этот внутренний здравый смысл и остатки благоразумия, как мог, в укромном уголке прятал, не позволял из него выходить и тревожить его ум нелепыми думами, загонами и бесконечными сомнениями, старался всем видом показывать беспечность и его внутренне-внешнюю расслабленность; своеобразная реакция менталки на внешние нежелательные раздражители. Занимательно. Князь — он всё ещё смотрел на Горшка с опаской, с тихой мольбой в глазах и сомнением в груди — всё-таки подал одну свою руку ему, вложил в раскрытую призывно ладонь своё запястье и перевёл взгляд на дебильно ухмыляющуюся рожу напротив. Нет, дайте Андрею время оправиться, и он обязательно съездит кулаком по этой зажравшейся морде. По той зажравшейся морде, которая чуть ли не впритык рассматривает теперь его предплечья, смывает с них грязь и пыль, по носу щёлкает вдруг, когда видит, как задумчиво Андрей пялит на свою руку и ушибы на ней; тот чертыхается, свободную ладонь к своему лицу тянет, будто проверить его хочет — мало ли, что там Миха мог с его носом бедным сделать, — но как-то быстро в себя приходит, скалится в улыбке несколько злорадно и зажимает едва не до хруста двумя пальцами Михин нос в ответ, из стороны в сторону его водит и ржёт тупо, когда Горшок его пальцы от своего лица отдирает — кое-как, через силу, будто нехотя, — отпуская запястье второй руки, и лыбится так же дебильно, как лыбятся ему искусанные губы в ответ. Но Андрей будто каждый раз забывает, что у Михи в руках находилось его огромное преимущество в их мелких схватках, которым он, конечно, не побрезговал воспользоваться и в этот раз — снова направил душ Князю в лицо, потянул его за руку на себя, когда Андрей стал голову отворачивать и кашлять от попавшей прямо в глотку воды, чтобы снова залить всю его голову, уши и нос водой. Запрещённый приём — опять и снова. Андрей мотал руками и шипел, но прекратить смеяться разом тогда было выше его сил — Мишка его поднятому настроению вторил: тоже смеялся, тоже задыхался от непрекращающегося хохота, тоже чуть ли не по полу катался, за живот разболевшийся хватаясь, пока не получил коленкой прямо по челюсти, что тут же звонко зубами — оставшимися — друг о друга клацнула. Миха вмиг протяжно завыл — голос его неважный, стройный разлился гулко по всей ванной, отражаясь от стен эхом — и согнулся над Андреем, уперев руки в бортик ванны, за подбородок свой пострадавший свободной рукой схватился; Князь удивлённо глазами захлопал, ноги выпрямил и наклонил голову ниже, стараясь в лицо искривлённое Михино посмотреть. — Ты чего?.. — слабо начал Андрей, потянувшись уже было к Мише рукой, коснулся уже слегка его торчащих волос — поддержка его своеобразная: то, что он не мог выразить словами через рот, он пытался выразить прикосновениями через тело; прокатывало в… Некоторых случаях из ста — и в голове стал слова перебирать нужные, как бы правильнее перед ним извиниться, как бы поласковее к нему обратиться, какие бы покрасивше слова подобрать к нему, когда Миха, оскалившись недобро — Князь даже опомниться не успел, — выставил перед собой душ, словно в защитном жесте, и струи воды вновь с силой встретились с Андреевым лицом. Вода снова попала в рот, затекла в нос и застелила собой глаза, и Князь, как слепой, шарился руками где-то перед собой, ища ручку душа и Михины наглые, бессовестные руки. — Ну ты!.. Стоило ему резко схватиться за его запястья, он провернул в чужих руках душ резко, быстро, ловко — так, чтобы теперь не успел опомниться уже Миха сам, — и вот вода уже билась не ему, а Мише в лицо, заставляя его захлёбываться и вертеть головой — и, что уже совершенно не странно, громко ржать. Неизвестно, сколько ещё они бы так провозились в этой ванне, занятые своей мелкой перепалкой — Андрей бы точно мог делать это вечно; Миха, он не сомневался, тоже, — сколько бы они ещё так поливали друг дружку из душа, если бы за дверью не послышались приближающиеся с каждой секундой громкие шаги и стук пальцев по дереву, а потом агрессивно-пониженный на несколько тонов от обычного голос Надежды Васильевны, вещающий что-то слишком тихо, чтобы его можно было расслышать за шумом воды, но достаточно убедительно и для Андрея, и для Михи, чтобы они в ту же секунду прекратили свои бои за превосходство, за власть и за чин, оставили идею противостоять друг другу дальше и решили безмолвно противостоять вместе одному общему врагу — времени, которое напару с водой сквозь пальцы утекло так быстро, что прошёл уже, казалось, час с тех пор, как они в ванную зашли, как они в этой ванной обосновались и как Андрея в ванне мыть начали. А ведь ещё Миха оставался крайним — нефиг было Князя веселить, отвлекать и беспощадно добивать. Но едва ли Андрей мог сказать, что он ему за это не остался благодарен. Миха отпустил его саднящие запястья из захвата — странно: всё это время пульсирующая в кистях боль была почти совершенно не заметна; как же необычно на него действовали Горшковские прикосновения — и забрал у него из ослабших ладоней душ, последний раз окатил его всего с головы до ног водой и выкрутил краники в обратную сторону, закидывая лейку на кран. Он задумчиво оглядел висящие на сушилке разноцветные полотенца, взял первое попавшееся и, со знанием своего дела, кинул Андрею в лицо. — Давай, это самое, — он наблюдал, склонив голову вбок, как Князь, сгинаясь в три погибели, кряхтя, чертыхаясь и чуть ли не подскальзываясь, вылезает из ванны, обматываясь длинным махровым полотенцем, — шустрее. Моя очередь. Андрей тяжко вздыхает и согласно кивает. Смотрит на Горшка молча, когда он в два маха снимает с себя одежду — завидно, как он так просто двигается, не отвлекаясь на извечно досаждающую боль по всему периметру тела, — оставаясь в одних трусах, как залазит в ванну и как выжидающе на него воззирается — ехидно, с придурью: так, как он, в общем-то, чаще всего на него и глядел. Князь улыбается — невольно, слабо, неловко — и снова лезет за душем; помыть Миху, почти чистого и непокалеченного, почти нетронутого и едва ли пыльного, не выглядело с первого взгляда такой уж непосильной задачей.