У каждого музыканта...

Андрею всю ночь снилась какая-то чертовщина — не та, что обычно, где вокруг него хороводы водили ведьмы, охотник превращал его в медведя и шёл топиться в речку, — что-то слишком реальное для того, что он привык всегда во снах лицезреть. То он стоит посреди концертного зала — или это настоящая сцена в «Юбилейном», пойди разбери, — где на него направлены тысячи вспышек, где он совершенно один, молчит, а толпа ему аплодирует звонко, будто он потрясал их всех своими умениями, а не тупо засматривался по сторонам. То он оглядывается снова — вот уже стоит посреди огромного озера, вокруг которого на небольшом плоту плавает скрипачка и чувственно водит смычком по струнам; на Машку чем-то похожа… Про которую Андрей совсем забыл, забегался, заносился с появившимися буквально из ниоткуда, взявшимися из воздуха проблемами более важными, чем звонок новой подруге — не в обиду ей. То он хлопает глазами пару раз — над ним голубое небо, абсолютно безоблачное, настоящее такое и необъятное, а рядом что-то ему весело бренчит, почти крича в ухо, Миха. Вдруг он видит что-то за спиной, указывает в ту сторону пальцами и, бросив скомканное: «Ё-моё, там пацаны!», скрывается за спиной, а Андрей не в силах повернуться. Проснулся Андрей в очень неоднозначных чувствах: сон так не вовремя напомнил об обещании, данном Маше, бумажка с номером телефона которой валялась чёрт-те знает где, в каких штанах или в какой куртке, а сопящий до сих пор где-то ему в грудь Миха попросту не давал ему сполна вдохнуть — что-то мешало, что-то слишком сильно сжимало его рёбра; что-то, определённо значащееся под кодовым именем «Горшок». Князь захрипел, заелозил на месте, всё ещё лёжа с закрытыми глазами — сил продрать их не было совсем, — пытаясь то ли разбудить Миху, то ли просто скинуть с кровати. А Горшок, как назло, ещё сильнее прижал его к себе, пробурчал что-то недовольно — словно Князь в действительности очень мешал ему нормально поспать, но сам он ничем никому никак не мешал — только и снова замолк. Андрей вздохнул так отчаянно и громко, как только позволяли вздохнуть обвившиеся вокруг его тела руки и ноги; Миха не среагировал. Ну, и что это за выкрутасы такие? С утра-то пораньше. — Да выпусти ты, блин… — сдавленно прошептал он, снова предпринимая попытки хотя бы руками пошевелить, но они тоже, как оказалось, были прижаты к телу и намертво приклеены к коже — причём не ясно, чьей именно. — Миха, подъём! Миша — громкий, рассерженный Андреев голос, хриплый спросонья, всё-таки отрезвляюще на него повлиял, — наконец, расцепил свои руки и поднёс их к лицу, потирая глаза — Андрей, как спасённый утопающий, вдохнул грудью воздуха побольше и откатился от Михи от греха подальше. Лучше бы, однако, лежалось ему на месте, хоть и душном, и тесном: он не заметил, как спиной полетел с кровати, как рядом и вокруг него больше не чувствовалось какого-то всеобъемлющего тепла, какого-то молчаливого присутствия чего-то большого, горячущего, как печка, и пыхтящего под стать; очнулся только тогда, когда голова его, и без того пульсирующая болью в висках и глазах, жёстко приложилась о ледяной деревянный пол, вынуждая его окончательно проснуться. Андрей со страху с места подскочил — пожалел об этом тут же: его заштормило, заклонило в сторону, буквально потянуло к земле без права этому препятствовать. Миха всё ещё возился на кровати, что-то мычал и шарился руками по постели, будто ища что-то — или кого-то — в одеяле, прибитом к висящему на стене ковру. Громкий хлопок чего-то очень тяжёлого о твёрдую поверхность его разбудил, но нисколько не смутил: подумал, может, что показалось, привиделось чего; на Андрея он подумать никак не посмел, пока не развернулся лицом в другую сторону, не продрал слипающиеся после достаточно — предположительно — продолжительного сна глаза и поглядел на хватающегося за все ровные и неровные предметы Князя, который, в попытках удержать над своим вестибулярным аппаратом и равновесием контроль, всё равно неуклюже осел на половицы у письменного стола, по пути сшибая с него пару листков бумаги и роняя их подле себя на пол. Горшок сдерживаться не стал, даже находясь в состоянии не самого полного осознания всего вокруг происходящего — заржал как в последний раз, как будто никогда до этого ему смеяться не позволяли, как будто он впервые в жизни увидел то, что оказалось достойным его безудержного смеха. Как и всегда, в общем-то, над Андреем смеялся, если дело доходило. Князь мрачно, одним полуприкрытым глазом глянул на него исподлобья, испепеляя взглядом своим его дотла — или с головой погружая в пучину Мариинской впадины, на самое дно, захлёбываться в воде и собственном кислороде. Но когда Андрей был в силах Михино буйство усмирить? — Чё ржёшь-то? — пробурчал он и на корячкях пополз к кровати; Мишка продолжал хохотом давиться — заливисто, открыто — и совсем его не замечал. — Дом щас весь перебудишь. Андрей, приблизившись к краю кровати достаточно близко, чтобы ухватить Миху за лодыжку и потянуть вниз, шанса своего решил не упускать — и вот Горшок уже валяется рядом с ним на полу, дёргая захваченными в тиски ногами, захлёбываясь, но смеяться ни в коем случае не прекращая. Князя искренне поражала эта его способность угорать со всего хотя бы мало-мальски смешного так, будто это самая лучшая в его жизни шутка; он совсем капельку, совсем немного, но завидовал оптимизму и жизнерадостности Михи в любых, даже самых пиздецовых, жизненных ситуациях. — Да-а чё ты меня смешить-то тогда продолжаешь?! — протянул сипло он, когда Андрей не сдержался — тот перед его носом буквально во весь рост развалился, как тут перед соблазном удержаться? — и принялся его щекотать, невзирая на чужое рьяное сопротивление и плавно перетекающий из голосистого смех в хрюканье умирающей свиньи. — С-Сдаюсь, ё-моё, белый флаг! Князь ни на какие «белые флаги» и «сдаюсь» внимания обращать не стал — продолжил издеваться над извивающимся ужом в разные стороны Мишкой, пытающимся прикрыть свой оголённый торс и избавиться от назойливых пальцев тут и там. Андрей наслаждался моментом своего триумфа — победа над заносчивым, насмехающимся над ним Горшком! — пока между делом, будто случайно и ненарочно, Миха дотянулся своими лапищами до его живота — Андрей сильно прокололся, когда нечаянно допустил его до такой возможности. В следующую секунду рядом, больно приложившись саднящим плечом о ковёр на полу, с ним упал и Андрей, заливаясь таким же громким хохотом и стараясь закрыть от оппонента все свои слабые точки. На их шум едва ли ни весь дом не сбежался — поинтересоваться, не умирает ли тут кто, — зато сбежались оба Андреевы родителя, злые как гиены и жуткие как огромные тарантулы — один из них, точнее. Отец молча одарил их нечитаемым, обычным своим и привычным для всех и каждого безразличным взглядом — он и пришёл-то сюда не потому, что его что-то вдруг взволновало, а потому что жена за собой потащила — и скрылся в проёме, пропуская Надежду Васильевну, готовую рвать и метать. Только это — мама, то есть — и смогло усмирить разбушевавшегося Андрея; с ним и Миху тоже. Андрей только сейчас решил глянуть на время: часы, мерно тикающие на стене, показывали чуть больше одиннадцати. Значит — Андрей позволил себе облегчённый вздох, — мать с отцом давно уже не спали. — Встали, вижу, — угрожающе-тихо начала она, кивая головой куда-то себе за спину. — Ничего не болит уже, что ли? Прошли все синяки? Князь, ну точно, как язык проглотил: смотрел только на неё смешанным взглядом, недоверчивым, смущённым, не решаясь с пола подняться, потому что знал, что с похмелья снова влетит куда-нибудь в шкаф башкой — чего очень уж не хотелось делать в принципе, а в присутствии родителей вообще не было никакого желания. Надежда Васильевна вздохнула тихо и резко, махнула на них рукой и обвела взглядом комнату. — Беспорядок весь прибрать, — Андрей глянул на неё краем глаза, примеряясь, насколько примерно она была зла. Независимая экспертиза показала: уровень обозлённости ниже среднего, далёк от критического; Андрей позволил себе застенчивую улыбку. — Потом завтракать можете идти, я омлет сделала. Миха губы сжал, заулыбался широко — сдерживался, чтобы на всю хату от счастья своего безграничного не заорать, — покивал активно и сел, подтягивая за руку за собой ещё и Андрея по кой-то чёрт. Князь зыркнул на него зло, понадеявшись, что Горшок его взгляд расценит верно; Миша тянуть на себя его перестал, но руку не отпустил. Мать только одарила их обоих непроницательным взглядом, закатила глаза к потолку и выше, куда только смогла, вздохнула удручённо и ушла, закрывая за собой дверь. Миха тогда продолжил свои попытки Андрея усадить — тот на этот раз, так уж и быть, поддался. — Пожалей меня, эй, — вяло начал он, взывая к внутреннему Мишиному голосу совести и адекватности; голос этот либо упорно молчал и слышать ничего не хотел, либо такового попросту не существовало, потому что Миха продолжал тянуть его на себя. — Щас если не сядешь — вообще не поднимешься, понимаешь, да? — он покачал головой, в воздухе рукой показал какой-то хитровыверенный жест, понятный только ему одному, будто то могло бы помочь ему конкретнее объяснить, но Андрей — вот странное дело — его вполне понял и так. — Ну, типа… Чем раньше, тем лучше. Андрей понятливо покивал и всё-таки уселся рядом с ним — ну-ну, он бы ещё попросил его прям сейчас сплясать мазурку; чёрта с два Андрей собирался предпринимать хоть какие-то попытки сделать что-то, что в своём понятии не имеет часть с горизонтальным положением вдоль периметра чего-то мягкого и удобного, — приваливаясь плечом к плечу и тут же снова закрывая глаза; его в плечо стали настырно пихать, приговаривая: — Не спать, Княже, не спать! Княже-то, может, при всём желании, да всё равно не смог бы проснуться окончательно — ему бы выпить, опохмелиться, да нечего пить… И не с кем. Разве что, конечно, с Михой — на свой страх и риск и в самую последнюю очередь; в этой очереди, кстати, кроме Горшка не было никого, — но первый пункт в списке проблем это всё ещё не решало. Каких только немыслимых усилий стоило Горшку поднять его-таки с пола, почти заново научить ходить за какие-то пару минут, чтобы потом молча стоять в стороне и наблюдать за тем, как Андрей коряжится над постелью, над столом, прибирая всё, что они напару успели за день-ночь вытворить — и стоял-то так, будто совсем не при делах, будто ничего, касающееся Андрея, него самого никаким образом не касалось, и помогать даже, бессовестный, не стал; Андрей ему припомнит. Завтрак им обоим дался слишком напряжённо и неуютно: Андрей и слова вымолвить не мог под обжигающим маминым взглядом, и глаза с тарелки своей поднять — тоже, а Миха, кажется, пялил только на его отца, то ли ожидая подвоха в его несуразном и неестественным — больше непривычным для него самого — поведении, то ли ожидая чего-то ещё, к чему он привык и считал дикостью допускать мысль о том, что у других всё может быть как-то иначе. Андрей его смятение подметил, но комментировать, конечно, не стал — ещё бы он смог тогда рот раскрыть не только для того, чтобы пихнуть в него вилку с омлетом, — решил оставить замечание на потом: мало ли, чего Мише от его отца понадобилось. Есть пришлось молча: говорить не хотели не только они вдвоём, но и родители, разочарованные поведением сына, тоже не стремились идти на контакт; может, решающую роль ещё играло Михино здесь присутствие, из-за которого всё желание причитать и отчитывать Андрея у матери сразу пропадало — не при гостях же. Миша от этого только сильнее тушевался, но послушно жевал завтрак: не в его положении было от услужливо предоставленной халявной еды отказываться. Но по возвращению в комнату он, конечно, сдерживаться больше не сумел, и как есть на духу Андрею всё вывалил: — Блин, да не могу я! — он шатался по всей комнате, наворачивал круги, останавливаясь кое-где, чтобы рассмотреть случайный настенный рисунок, который так же случайно привлёк его внимание. — Не могу, это самое!.. О, нихера русалка страхолюдина у тебя здесь. Ё-моё, я чуть не помер со страху, или чё это было за чувство! И батя твой странный какой-то… Ведьма чё-т слишком толстая, они ж все, это, скелеты, понимаешь, да?.. Так это, странный, молчит всё, как не знает, чё вообще здесь делает. И мама тоже, блин, под взглядом её чуть под себя не насрал… У медведя этого сто процентов, ну, людская сущность есть, типа как у оборотня, только не волк, а медведь, ну, ты понимаешь, да?.. Но омлет вкусный был, золотые руки, ага, — Миха вдруг остановился резко прямо перед стоящим в ступоре Князем, прожигая какими-то слишком печальными глазами его почти насквозь. — Ты мне объясни, а, чего это они?.. Из-за меня что ль? Андрей помотал головой, стараясь за пару миллисекунд прийти в себя: Миха в процессе своего скупого монолога часто перескакивал с одного на другое, часто менял темы и возвращался к предыдущей — Андрей просто не успевал за его полётом мыслей, не успевал подумать об одном, как ему уже начинают говорить другое. Потому прямой вопрос в лоб — такой же неожиданный, как факт излишней Мишиной гиперактивности — сначала обескуражил, потом остепенил, заземлил, а потом привёл в чувства и заставил уже собрать все свои домыслы в одну кучу и объясниться, наконец, перед тем, кто этого более чем заслуживает. Андрей вздохнул поглубже — Горшок хмыкнул и криво улыбнулся — и, ломая пальцы, принялся как можно проще — не потому что считал Миху тупым и не способным понять что-то глубже состава моющего средства, а потому что по-другому бы он начал путаться в своих же словах и терминах — объяснять: — Ну, мама у меня просто… — начал он и сразу же запнулся: решил начать с простого, а начал, как оказалось, со сложного — или просто по отца будет говорить ещё сложнее. — Она не плохой человек. Ну, да, у неё тяжёлый взгляд, и нагоняет она, когда причитает, так, что там не то что под себя насрёшь… А вообще от сердечного приступа помрёшь. Она просто не хотела меня перед тобой позорить и разборки при госте устраивать, но стоит тебе уйти, она пойдёт в разнос. И меня, и всей квартиры, и чуть-чуть всего дома, — Миха прыснул, оскалился, и Андрей сам не смог сдержать слабой улыбки. — Да говорю, она просто… Ну, типа, готовится. Не может сказать, потому так и смотрит — ну, то есть, потому что только это пока может делать. Пока ты не уйдёшь. Андрей на секунду замялся, задумался, залип на Михины фиолетово-жёлтые синяки на животе и нахмурился: ему вдруг показалось некой дикостью вот так объяснять ему такие, казалось бы, простые вещи, которые каждый способен понять — Андрюха был уверен, Горшок тоже вполне был способен, и даже более того, он вполне понял, но почему-то… Или это был риторический вопрос? Князь почувствовал себя полным идиотом — сдержался, чтобы со всей дури хлопнуть себя по лбу, но решил всё-таки продолжить: сказал уж «А», нужно говорить и «Б». — Отец всегда такой. Ну, как будто ему похуям на всё… Вообще на всё, — Миха странно как-то промычал, повёл плечами и опустил взгляд. — Апатия у него какая, или чего там есть, но он так всю мою жизнь ни на что не реагирует. Ну, знаешь, будто его реально ничего не ебёт из всего того, что со мной происходит, чё я, там, делаю, как живу. Я если у него на глазах пить, курить и материться буду, ему и то посрать будет. Вообще не интересно ни пизды. Даже притворяться не хочет… Горшок снова поднял глаза на него, когда голос его постепенно замолкал, пока совсем не стих; он подошёл к нему ближе, положил руки ему на плечи и несильно сжал. — Да чё ты нос-то весишь, — начал весело он, пытаясь весь свой оптимизм и радость невербально — или вербально, но через ладони на плечах — Андрею передать; Андрей улыбается ему в ответ, и тогда он продолжает уже смелее. — У тебя вполне от отца, где недостаток, ну, там мать компенсирует. Там знаешь… С одной стороны, лучше бы уж, что б батя мозги не ебал и просто забил на тебя, а с другой, ну, обидно, конечно, что ему на тебя насрать… Золотая середина нужна, во, понимаешь, да? Андрей наклонил голову чуть вбок и непонятливо уставился Мише в лицо; тот под его взглядом нисколько не стушевался, а наоборот только, загорелся идеей ещё сильнее. — У меня знаешь, чё батя несёт! Блин, вот вообще не отделаешься, скандал на скандале, ё-моё. Не хочет он вообще меня слушать, ему всё одно подавай… А я не хочу, блять! Того, чего хочет он. Он у меня… Типа, военный, и ему вот это всё важно, чтобы как нужно было… Ну, понимаешь, — Андрей кивает, потому что, о чудо, реально его понимает. — Вот. Ну, посуди сам, чё из этого лучше: пытаться всегда от отца внимания добиться, или мечтать о том, чтобы он о тебе хотя бы раз забыл и думать не думал, а? Князь скривился, промычал неодобрительно — как из этого выбирать-то можно? И то, и то относительно одинаково скверно, и нужна, как Миха и сказал, золотая середина. Именно об этом он и поспешил ему возразить: — Да всё хуйня ведь, Мих, и то, и то, — Горшок утвердительно кивнул, гыгыкая и улыбаясь. Андрей нахмурился ещё сильнее: его что, только что попытались наебать в вопросе с подвохом? — Нельзя из этого выбирать. И там, и там проблем — не оберёшься. — Верно мыслишь, Дюх! — но Мише его видение, кажется, только больше зашло — Андрей мысленно махнул рукой на всё и тактично проигнорировал чужую глупую, детскую выходку. — Я говорю-то это, ё-моё, к тому, что не надо из-за этого напрягаться. Ты, блин, чё, виноват что ль, что отец такой… — он задумался на пару секунд, жуя губу, придумывая какое-нибудь такое слово, которое не будет оскорбительным, но полностью Сергея Александровича опишет — Андрей многозначительно ухмыльнулся. — Безразличный, а? Ну, да фиг с тем, что это отец твой, ё-моё. Не оценивает тебя по достоинству — ну и не очень-то и надо, не очень-то и хотелось. Не закат Вселенной, не Большой взрыв, никто не умер, понимаешь, да? Князь хлопал глазами и несколько удивлённо мычал — потому что да, он реально понимал, что имел в виду Горшок, — бегая глазами по всему Михиному лицу, от лба до губ. Подобные слова ему говорили часто — относительно того числа людей, которым посчастливилось о этой его семейной драме волей-неволей узнать, — и так же часто Андрей на всё просто кивал, утвердительно хмыкал и благодарил. До таких мыслей он сам додумался ещё пару лет назад, когда его пубертат только начался, когда переходный возраст заиграл в его подростковом теле победные фанфары и полностью овладел всем его поведением, мышлением и телом, но он всё равно понимал и обольщался, когда его пытались поддержать — кто-то умело, кто-то не очень, просто факт оставался фактом. Было бы не очень корректно с его стороны отвергать помощь — даже если эта помощь не нужна была ему. Но Миха… Миха говорит то же самое, действовал примерно так же, поддерживал похоже, но другими словами, другим тоном, безукоризненно, как само собой разумеющееся, как-то, что Андрею должно быть очевидно и как-то, что Андрей уже давным-давно для себя решил и понял — то есть как-то, что на самом деле и было. В груди Князевой разлилось греющее ледяное сердце тепло, и тепло исходило далеко не от наливающихся кровоподтёков и ран — от чего-то более высокого, более глубинного, того, что таилось не в самом организме, а где-то за его пределами — и всё равно внутри него. Андрей бы попытался объяснить это чувство и себе, и Михе — так, чтобы он тоже знал, потому что полное право имел, — но слова, как не вовремя, в глотке застряли, а всё внимание перешло к эпицентру странных эмоций, доселе им не испытываемых. — Ты чё? — Горшок потряс его за плечи — Князь недовольно поморщился, когда те места отозвались тупой болью, — повертел им из стороны в сторону, рассматривая его со всех ракурсов, будто то могло помочь ему найти все ответы. — Княже, ё-моё, ты чего завис-то? Впервые такое слышишь, или чё? Андрей даже не знал, что ответить: Миша был не прав, он далеко не впервые это слышал, но… Вообще-то, вот именно такое — впервые. И как прикажете теперь Князю ему это объяснять? — И нет, и да, — сдался, наконец, Андрей и опустил голову, почти утыкаясь своей макушкой Михе в грудь; тот только сильнее сдавил его плечи. — Ну, не удивил, и нового ничего не сказал. Но как-то… Ну, по-другому это всё сказал. Ты же знаешь, что я это и так знаю, — ему бы постыдиться было своей неспособности всё грамотно пояснить, но ему ли, художнику и совсем чуть-чуть поэту — «Есенин, блин» — об этом волноваться? Да и Миха его без слов поймёт — ведь поймёт же? — Ну, и ты вот так сказал, что будто знаешь, что я знаю… Понимаешь, да? Миха усмехнулся радостно — так ему вкатил этот подкол с его фразой-паразитом, — выпустил из своих рук Андреевы плечи и завёл их за спину, укладывая их на пояснице и создавая что-то вроде утешительных объятий. Князь охотливо поддаётся, укладывает свою голову на его плече и обнимает в ответ — Миша прижимает его ближе, пытается, вроде, привести его в чувства, что-то вроде успокоить, поглаживая осторожно его вдоль лопаток вверх-вниз. Андрей расплывается в довольной улыбке: как ему только может быть неприятно, когда его вот так, всеми силами, осторожно, будто боясь оступиться и спугнуть, упорно хотят поддержать? В груди стало ещё теплее. Миша удивляет, поражает и восхищает — таким человеком только восхищаться, поражаться и удивляться приходится, — он открыт с людьми, но не так, что о нём можно было сходу узнать и прознать всё: нет, он был намного глубже, чем многие Князевы знакомые, чем те многие, кого он знал и кого не мог любить; он прекрасный слушатель, он намного более чудесный рассказчик; он восхищается искренне и не стесняясь, он амбициозен и по-детски до сих пор наивен — и это только то, что Андрей успел в нём распознать. К Мише невероятно сильно тянуло, будто он был северным полюсом магнита, а Андрюха — южным. Но они при том же не были противоположностями: у них было то огромное общее, что чувствовал Андрей и что чувствовал — Князь был уверен — и Миха тоже: что-то за гранью простого, что-то глубоко фантастическое; что-то, что связывало их и объединяло, что-то, что позволяло им понимать друг друга с полуслова. Они разные, они всё равно разные и не похожи друг на друга, но разные они ровно настолько, насколько ещё не смогла зайти та грань, отделяющая пределы их понимания о чего-то намного большего, необъяснимого, но без того не менее потрясающего, таинственного и до боли родного. Миха понимал его, как себя — Андрей тоже понимал его, как себя, будто они и один человек, но всё равно с биполярным расстройством: потому что две личности, связанные между собой и похожие так, что порою не отличить, всё равно до громадного друг с другом были различны. Андрей отстраняется первым — он уверен, что Миша думал о том же, о чём и он сам, и Миша тоже был уверен, что Андрюха думал о том же, о чём и он сам, и слов не надо было, чтобы в этом удостовериться, — оглядывает Горшка с головы до ног и отходит к шкафу. — Ну… — начинает он хрипло, кашляет, прочищая горло, и так же невозмутимо продолжает. — Я не знаю… Ты можешь, в общем, пойти домой в своём грязном шмотье, а можешь моего чего-нидь взять. Отдашь просто потом. Ток у меня есть хоть чё-нибудь, что на тебя-то налезет?.. Миха подходит к нему сзади, заглядывает ему через плечо в шкаф и мычит. — Чё, прогоняешь уже, ё-моё? — Князь тихо усмехается, поворачивается к нему и кивает активно головой с таким жалким и тошным выражением лица, будто компания Горшка за всё время вместе ему порядком надоела. Самое чудесное и фееричное: оба знали прекрасно, что это было далеко не так; Миха потому просто коротко рассмеялся и отошёл к батарее, снимая с неё свои трусы и со всех сторон оглядывая. — Твоё позаимствую. Не верну. Андрей показывает ему средний палец аккурат в тот момент, когда Миша поворачивает свою голову в его сторону, отводя взгляд от своего нижнего белья — поразительная синхронность. — Моё так моё, — равнодушно бросает он, одним броском кидая всё найденное им из самых потаённых углов его шкафа-Нарнии, и звучно хлопает дверцами, переводя взгляд на стоящего у окна Миху в довольно неоднозначной, философской позе. Карикатурно получилось — нужно будет зарисовать. — Сигареты не хватает, и всё, картина маслом, так и назову: «Разочарование выбора нового дня». — Белеберда какая-то, — хыкнул Мишка в ответ, повернулся к нему задом и принялся переодевать чужие шорты на высохшие трусы; Андрей уважительно отвернулся, прикрыв ладошкой глаза. — Вам, художникам, только бы ересь какую-то непонятную в названия пихать, ё-моё. Проще же можно: «Мужик, утро, сигарета, трусы». Вот! Андрей насмешливо фыркает и увлечённо головой кивает, мол, да, согласен он с ним, даже более чем, и поворачивает голову обратно, когда слышит краем уха, как зашуршали покрывала на кровати. Миха с интересом принялся рассматривать предоставленные ему любезно вещи, вертеть их в руках и, как будто на рынке, прикладывать их к себе, примеряясь, насколько она ему налезет. Князь задирает бровь вверх; Миха переводит свой оценивающий взгляд с чужой растянутой кофты на него. — Тут скорее, ё-моё, — он надевает наскоро эту кофту через голову, проводит по складкам на ткани, вытягивает руки перед собой, оценивая длину рукавов, и удовлетворённо кивает, — на тебя б моя одежда не налезла. Чё за балахоны ты носишь? Андрей насупился, руки на груди в защитном жесте сложил и иронично протянул: — Просто кому-то, может, не по нраву обтягивающее носить. Горшок встрепенулся, кинул озлобленный взгляд на него и так и замер, в одной кофте, трусах и с Андрюхиными джинсами в руках. — На кого намекаешь?! — он откинул штаны в сторону — они благополучно полетели на стол, подминая под себя кучу бумаги и разбросанных карандашей — и подлетел к Андрею, подбираясь к нему почти вплотную. Князь усилием воли заставил себя не тушеваться: Мишка-то знал, что выглядел достаточно угрожающе, особенно когда нависал над ним, давил всей своей небольшой разницей в росте, скалился и сводил брови к переносице. В конце-то концов, что Миша ему сделает? Изобьёт? Андрею кажется, что ничего уже страшнее того пьяного амбала в жизни не увидит, и ничего — и никого — страшнее его кулаков на себе не ощутит. А Миха всё напирал, приближался ещё и ещё, пытаясь задавить, в землю втоптать, заслоняя всё вокруг одной рожей своей и руками, окружившими Андрея в тот же миг. — А ты чего сразу на себя-то подумал? — пошёл на попятую он, но нисколько не сгорбился: так и остался стоять как вкопанный, щурясь недобро и глазами своими молнии метая. — Могу дать чего и поуже. Чтобы тебе комфортнее было. Язык у Андрея развязывался всегда очень не вовремя — как, например, сейчас, — в самые ненужные и опасные моменты, когда он думает, что терять уже нечего, хотя терять-то, на самом деле, очень много есть чего. Но чёрта с два он когда-нибудь об этой своей вредной привычки когда-нибудь посмеет отказаться. Миша смешно стал нос раздувать, желваками на щеках ходить и уголки губ в самый низ тянуть; руки его, дрожа от предвкушения, всё ещё находились вне зоны поля Князева зрения, потому и ждал он выпада в самый неожиданный, непредсказуемый момент, и всё старался его застать. Только Горшок всё не решался, всё не заносил над чужой головой кулак и не бил ногами по коленям, лишая почвы под ногами и устойчивости. Вместо этого лицо его постепенно, медленно стало расслабляться, смягчаться, добреть на глазах, а руки неспешно снова опустились вниз. Андрей перепугался не на шутку: что такого он успел сделать, чтобы одним только своим бесстрашием усмирить пылкий Михин нрав? Когда это он успел записаться к нему в успокоительные? — Не могу я тебя, блин, щас отпиздить, — начал оправдываться тот, отходя от Князя подальше, направляясь в сторону кровати. — Это ж нечестно получится. Ну, ты ж покалеченный, а я почти здоров, и вообще… Ну, это самое, с тобой чё-т не хочется, понимаешь, да? Андреевы глаза чуть не выпали из орбит — хорошо, что Миха этого уже увидеть не смог, вперив свой скомканный взгляд исключительно в джинсы на кровати, — Горшок умудрялся удивлять его даже — тем более — своим бездействием. Андрей открывал и закрывал рот на манер рыбы, только руками не махал и не кричал о том, что Миха с ума спятил — много сил ему пришлось приложить на то, чтобы устоят спокойно на месте, — а потом до него вдруг дошёл смысл сказанных Мишей слов. Князь опустил голову, прижал к лицу ладонь, накрывая ею нижнюю часть, и задумчиво стал кусать губы. Щёки его были донельзя тёплыми, очень контрастировали с холодными руками на них, по ушам взволнованное отчего-то сердце стучало бешеный свой ритм; он очень понадеялся на способность Горшка с любой мелочи смущаться — он очень хотел верить, что такая способность у него есть, — что глазищи свои тёмные он на Андрея не перевёл, не рассматривал его увлечённо-странно, с толикой удивления, не думал о том, что же могло послужить причиной стоящему в центре комнаты Андрею раскраснеться посильнее всех-всех девчонок, которые только при нём ни краснели. Андрей поднимает взгляд — в глазах мольба и скупая надежда, — а потом хочет снова опустить его вниз, провалиться сквозь землю, желательно, на три метра глубину, стереть себе память, ослепнуть и оглохнуть. Потому что Миха смотрит прямо на него во все глаза. Потому что он думает именно о том, о чём Андрей умолял его не думать. Самое время заказывать гроб? — Ну, ты, это… — начал глупо Андрей, лишь бы только прервать воцарившуюся, давящую на них обоих, неловкую тишину, и только потом понял, что перед тем, как начинать что-то говорить, нужно сначала подумать о том, что хочешь сказать. Миха с его манерой сначала говорить, потом думать, плохо на него влиял. — Одевайся да иди, чего встал? — Да ты ж знаешь, — голос его звучал несколько задумчиво, будто он до сих пор в головушке своей пытался какую-то определённую мысль обработать, что никак не давала ему покоя. Андрей боялся знать, что это была за мысль, — идти мне некуда. Ну, я ж рассказывал, помнишь, да?.. Что из дома-то сбежал. Князь тяжко вздохнул — румянец с щёк тут же сошёл — и, поджав губы, нахмурился. Что там Миха говорил ему про своих пацанов, «Контору» и места, где он хотел перекантоваться на ночь? Всё, честно говоря, что Горшок ни говорил ему тогда, как-то забылось: то ли потому, что Андрей сильно в его лепет тогда не вслушивался, зацикленный на своей собственной, тупой боли по всему телу, то ли потому, что был слишком пьян, чтобы запомнить. Но это, наверное, было даже к лучшему — ведь всё, что ни делается, то к лучшему, да? — Куда ты собрался-то? Сбегать, бля, — запричитал он, подошёл к кровати, взял штаны и буквально впихнул их Мише в руки. — Возвращайся домой. Мама там… — в голове сразу стали всплывать какие-то будто забытые и никогда не происходившие моменты, где Мишка маму свою боготворил и в пример всему приводил, хвалил, любил и хвастал. Андрей резво зацепился за эту мысль. — Волнуется ведь за тебя. Ты не подумал? И попал он, как оказалось, в яблочко: Миха нахмурился, нос сморщил, покрутил в руках джинсы и слабо кивнул — принял поражение. — Ну, это да, ё-моё… — протянул вяло он, почесал шею за ухом и сел на постель, принимаясь запихивать поочерёдно свои ноги в штанины. — Да и брательник там мой… Лёшка-то, помнишь, а? Не мог не рассказать, — Князь только кивнул — вроде бы и помнил что-то, а вроде бы и всё забылось, будто приснилось — и, потупя взгляд, уселся с ним рядом. Андрею показалось, что Горшка в такой ситуации нужно было бы поддержать, а не просто безмолвно сидеть под бочком, пялиться в его профиль и обеспокоенно жевать губу. Нужно было сказать что-то, чтобы он почувствовал, что не один, но у Андрею всегда так трудно давались эти подбадривания, так тяжело было иногда сказать то, что думаешь, так, чтобы остаться понятым и уважаемым. Михе вот, как оказалось, не так уж и сложно людей-то поддерживать: так у него это лекго и просто вылетало, как на духу. Всё у Михи вообще проще было… Потому, наверное, что думать привык меньше и загоняться по любому поводу не любил. Полная Андрею противоположность. Молчать становилось невыносимо, и Князь здраво рассудил, что лучше уж он сейчас какой-нибудь бред несусветный скажет, но такой, который, конечно, Горшку легче сделает, чем просто будет, заткнувшись, сидеть на одном месте, оставляя его наедине со своими мыслями. Ему, Мише, тоже нужна была помощь. — Помнишь, ты говорил о выборе между тем, — Миха даже как-то сразу очнулся, всё внимание на Андрея переключил и в слух превратился, каждому слову его внимая; Андрей замялся, но только на секунду, чтобы потом продолжить так же плавно, — чтобы отец был таким, как у меня — то есть, равнодушным и похуистичным, — или наоборот, как у тебя… Нельзя ж выбор между этим делать, да? Ну вот… — он стал в воздухе вырисовывать руками какие-то ему одному понятные рисунки; Мишка за движением рук его следил. — Он просто о тебе беспокоится, там, заботиться, сечёшь? Хочет, чтобы у тебя прям всё лучшее, короче, было, чтобы ты в жизни преуспел… Миха брови всё больше сводил и щурился куда-то сквозь Андрюхино лицо, видимо, по-настоящему задумываясь над его словами. Через мгновенье глаза его прояснились, складка меж бровей разгладилась, щёки — расслабились, и весь он как-то ожил, почти заново родился. Князь непонятливо похлопал глазами, уставившись на него с ничем не прикрытым удивлением; Миша только улыбнулся широко. — Прав ты, ё-моё, во всём, — выдал он, смотря на него как-то по-особому — так он на него ещё никогда не смотрел, — подскочил с кровати, застёгивая находу джинсы и вжикая звучно молнией, и потянулся. — Пойду я, да, домой пойду. Андрей уж было подумал, что Миха с концами собрался уходить, и не хотел его больше задерживать: вскочил следом, шипя и сетуя на самого себя за неосмотрительность и неуважение к недавним всё ещё ранам. Но Горшок неожиданно резко выпалил: — Ты, это, знаешь, чё? — Князь посмотрел на него, одними глазами подначивая продолжать мысль. — Телефон-то свой дай. Как я тебя с пацанами-то познакомлю, ё-моё? Ты ж вообще щас, это самое… Важным звеном группы обещаешь стать, понимаешь, да? У Андрея лицо уже попросту устало растягиваться в чистейшем удивлении, а мозг кипел, рискуя взорваться к чертям, от того, насколько просто такие важные вещи Миха умудряется говорить. Вот ведь действительно, никогда не задумывается над тем, что сказать — или просто не боится никогда говорить правду, то есть то, что думает? Князь восхищался. Он мотнул головой, вытаскивая себя почти за шкирку из собственных мыслей, метнулся к столу, взял в руки карандаш, первый попавшийся клочок белого листка бумаги и настрочил свой телефонный номер на нём. Миха, только дождавшись, как тот допишет последнюю цифру, тут же вырвал его из-под чужих рук и довольно завертел в ладонях. — Во-о, спасибо! — он закинул свою руку ему на плечи, стукаясь несильно своей головой о его, лбом прижимаясь на пару секунд к чужому виску в подобие несуразных объятий — но, стоит признать, таких тёплых и по-своему родных, особенных, в каких Андрею никогда ещё не посчастливилось до этого побывать, — и отстранился так же быстро, отходя от него на почтительное расстояние. Андрей почувствовал рядом с собой странный холод, который ну вот совсем ему не понравился: захотелось вернуть Миху на место и снова прижаться к его горячечному лбу своим. Князь в лёгкой панике помотал головой в разные стороны: такие мысли пугали его до ужаса — непривычно, странно, неправильно, — но такие мысли только грели всё его тело, сердце, грудь и душу изнутри. — Жди звонка от меня, ё-моё! — резво выдал Горшок, распахивая дверь со всей силы, почти хлопая ею о стену — Андрей едва заметно вздрогнул. — Только попробуй не взять трубку! Не посмеешь не взять, понял, да? Андрей чувствовал — нет, уже почти был уверен, почти знал наверняка, — трубку он возьмёт, обязательно возьмёт сразу же, стоит телефону зазвонить. Более того, он будет брать эту трубку каждый раз, каждое бесчисленно-бесконечное количество раз, когда Миха вдруг захочет снова ему зачем-то позвонить; он ответит ему всегда, где бы он ни был, как бы он ни был и с кем. У него никогда, никак и никоим образом не получится его проигнорировать — Миша в одном только взгляде его смешанном, жалком прочитал всё то, что так хотел увидеть, удостоверился только в своих сказанных сдуру словах и скрылся за дверным проёмом, молниеносно оказываясь уже в прихожей. Андрей успел только рукой ему на прощанье помахать — хоть не белым платочком, но, если бы он был, Андрей бы обязательно помахал ещё и им, пустил скупую мужскую слезу, старательно придавая всему моменту расставания драматичности, от которой так хотел сбежать Миха, которого, вообще-то, можно было понять, — как входная дверь уже грузно ударилась о косяк, скрывая за собой вихрем умчавшегося Горшка от его глаз. Андрей часто просто не успевал за Мишей — больше в переносном смысле, чем в прямом, потому что с физической подготовкой у них обоих всё ещё было в порядке в равной степени, — который думать-то особо долго не привык, мусолить одну и ту же тему — тоже, не любил он задерживаться на чём-то одном и постоянно рвался с трёхминутно насиженного места. Князь не отрицал, Князь и сам был таким — мать всегда охала и вздыхала, приговаривая о молодости, о прекрасных, беззаботных годах, — но всё-таки в немного меньшеё мере. Или в намного. Миха не давал времени опомниться ни себе, ни ему: просто сходу делал задуманное, отчёт себе отдавал только тогда, когда было уже поздно что-то менять, но по нему не скажешь никогда, что он когда-то оставался недовольным получившимся в итоге результатом — рекзо наоборот, скорее. Или просто сам себе не хотел признаваться, что натворил делов. Или просто до банального не думал. И как странно казалось Андрею, что эта его безбашенность, неуместная смелость, безрассудство и юношеский максимализм ничуть его не смущала — наоборот, только восхищала, буквально заставляла собой любоваться, притягивала к себе всё внимание и тут же заставляла об этом пожалеть: повинуясь тупому порыву, сам не замечаешь, что уже тоже по уши ввязался в то же дерьмо, что и Михина горячая голова. Но странного становилось ещё больше: Андрей ничуть бы не пожалел об этом, наверное, никогда в жизни — да просто не посмел бы. Давно Андрей научился так просто — так скоро, так быстро — людей читать? Или Мишка, действительно, просто какой-то особый случай? Он трясёт головой и натужно вздыхает, когда из соседней комнаты выходит Надежда Васильевна. Замечает Князь её не сразу, а когда замечает, не придаёт особого значения; только потом, когда до него внезапно дошло, в каком положении и в какой ситуации он сейчас находится, он вжался спиной в стену за собой, раскрыл глаза в немом ужасе шире и уставился на спокойно глядящую на его бурную реакцию мать. Стало до наивного досадно и неприятно, но, наверное, в какой-то мере он мог позволить ей немного над собой позлорадствовать — не только потому что у него просто не было выбора. — Успокойся ты, — ровно произнесла мама, складывая руки на груди и прислоняясь плечом к косяку. Андрею почему-то после её слов нисколько легче не стало. — Я думаю, ты уже достаточно подумал над своим поведением, — она склонила голову ниже — он вжал голову в плечи, — и понял свою ошибку. Я права? Андрей активно закивал головой, чувствуя, как с его плеч спадает огромный неподъёмный груз. Нервы постепенно успокаивались, тело слабело, и теперь ещё явнее чувствовались ушибы на спине в местах, которыми он к стене прижимался. Мамино лицо разгладилось, она улыбнулась слабо, почти нехотя, но так тепло, что Князю и этого вдоволь хватило на то, чтобы окончательно отмереть и отлипнуть от обоев, с которыми он, по ощущениям, уже почти умудрился слиться. Хотелось обнять её, прижать со всей силы к себе, поцеловать в лоб и до бесконечности её благодарить — ну, на что такому оболтусу, как он, Андрейка-то, такая чудесная мама? За какие такие заслуги ему её даровали небеса? — но страх всё равно гаденько так скрёбся по черепу изнутри, поражая, подсказывая, что лучше никаких лишних телодвижений сейчас не делать, мать больше не злить и трогаться с места только после её разрешения. Андрей мамы боялся, и боялся не просто так: иногда она могла — по делу, конечно — всю душу из него вытрясти, внутренности выпотрошить, говорить такие тяжёлые и больные слова, врезающиеся под кожу сотнями шил, что смотреть на неё без слёз сожаления не выходило ещё какое-то продолжительное время, но это совсем не отменяло того факта, что мама у него была самая чудесная и добрая на свете. И она, кажется, смогла всё это понять только по одному его робкому, пугливому взгляду синих океанов, потому что улыбнулась шире, ярче, на глазах расцвела и раскинула руки в стороны. — Ну, иди сюда, всё, хватит, — Андрей, недолго думая, тут же подлетел к матери и упал в её раскрытые объятия со всей силы. Надежда Васильевна еле устояла на ногах, хватаясь то за него, то за косяк, а Андрей всё напирал и жмурился, будто боялся, что она сейчас же его оттолкнёт. Ну совсем как мелкий мальчишка; она опустила свою руку ему на голову, успокаивающе поглаживая его по макушке, перебирая его светлые пряди в пальцах. — Напортачил ты, а виноватой чувствую себя я. И не вздумай меня утешать. Андрей рот, который уже успел раскрыть, послушно захлопнул и воздух, который глубоко вдохнул для того, чтобы начать свою длинную, исправительную речь, так же медленно выдохнул, прикрывая глаза, расслабляясь окончательно. Теперь даже не страшно было, если мама засадит ему нож ровно между лопаток по самыё рёбра с другой стороны: это будет вполне себе заслуженно, Андрей и бровью не поведёт — а бровями, между прочим, он водить очень любил. А ещё очень любил, конечно, с мамой обниматься, но ещё бы он смог кому-нибудь ещё, кроме отца, которому дела до этого явно не было, об этом сказать — как бы не так. Мама выпускает его из своих рук очень быстро — или так только кажется, — и Князь пулей мчится в свою комнату, не в силах больше выдержать этого её напора, этого строгого взгляда в спину. Он тихо закрывает дверь, так, чтобы она не хлопнула оглушительно громко, и вздыхает, наконец, так глубоко, сколько только кислорода и углекислого газа смогли вместить в себя его лёгкие. Он только сейчас понял, насколько сильно бьётся его сердце, и насколько сильно его тревожит какая-то одна странная, больная мысль. Будто что-то, что он забыл, что он должен непременно сейчас вспомнить, чтобы предотвратить конец света и новую гражданскую войну. Андрей оглядел комнату, цепляясь взглядом за вещи на кровати: Миха, стремясь поскорее убежать из этого дома, забыл прихватить свою грязную одежду — был таков в одной чистой Андреевой — и то, что лежало у него в карманах. Ничего такого, как ни странно: пару фантиков, мелочь и билеты на автобус с чеками из магазинов, булавки и грифели от карандашей. Насколько давно стирались его джинсы, если в них было столько бесполезной мелочёвки? Или он умудрился набрать всё это, скажем, за неделю? Андрея действительно взволновал этот вопрос, и он бы всерьёз стал над ним думать, если бы его внимание не привлекла полностью пустая бумажка, скомканная и свёрнутая триста раз, совершенно ненужная и бесполезная, но почему-то всё равно валяющаяся у него в кармане. Такие бумажки нужны только для того, чтобы записать в них что-нибудь короткое и незначительное: на большее их просто не хватит. Ну, да вот хотя бы для номера, например. Для чьего-нибудь номера телефона. Князю в голову будто что-то огромным молотом ударило, и ударило сильно так, с чувством, несколько раз: в голове внезапно, почти с ничего всплыл вчерашний прекрасный образ, встреченный в самом ужасном и опасном месте — в музыкалке, чудо со скрипкой за спиной и для чего-то смычком в руке; нечто удивительное, мягкое и доброе, которое назвалось Машей, которое даровало ему свой номер телефона на точно такой же мелкой бумажке, как та, что он держит сейчас в руках, только намного аккуратней, намного прекрасней, как и рука, что ровными цифры на нём выводила. Андрею захотелось ударить себя, да посильнее — так, чтобы шрам, как клеймо позора, остался с ним на всю жизнь. Как он только посмел забыть про чудесную Машеньку? И куда он девал её номер?.. Андрей упорно стал вырисовывать в голове вчерашний свой маршрут от художки до дома, там — от входа до ванной и от ванной до своей комнаты. Одежда должна была быть в ванне, в кармане — нужная ему сейчас до смерти бумажка, без которой он ни пить, ни жить уже не сможет, потому что со стыда просто сгорит заживо, очень охотно и прямо у неё на глазах — чтобы видела, что он действительно сожалеет. Миха бы сказал, что Андрей слишком романтизирует, «Есенина, блин, реинкарнация». Андрей бы прогнал эти мысли куда подальше, потому что под ними, затаившись, ручки ехидно потирала ещё одна, намного неуместней и сумасшедшей: «А чего это ты вдруг про Миху вспомнил? — и добавляла, лишь бы добить. — Ты о Машке лучше подумай». Но ведь этот стрёмный голос в голове был как никогда — как всегда — прав; жаль только, что не мог никак помочь, по-настоящему что-то стоящее сделать, не только попросту трепаться — попросту трепаться Андрей и сам бы рад был, и сам он умел прекрасно, но совершенно не то, что нужно. Он старался выстроить логическую цепочку из всех имевшихся фактов так, чтобы получилась какая-никакая красивая и правдоподобная картинка: одежды в ванной, когда они с Михой только туда влетели, никакой не было — Андрей был уверен, потому что успел прошарить взглядом каждую трещинку в кафеле на стене, и никаких кофт и джинс там и подавно не наблюдалось. Не было кофт и джинс — не было и бумажки нигде. Князь оглядел всю комнату, просканировал взглядом каждый заваленный вещами стул и угрюмо вздохнул: нужной одежды он всё ещё не заметил. Значит, с огромной долей вероятности всю его запачканную одежду благополучно постирала мама. Холодок пробежался по спине — нихрена не благополучно, всё оказывалось далеко не благополучно, жизнь почти буквально развернулась к нему жопой, — теперь он был либо в шаге от своей смерти, либо в шаге от своего полного триумфа. Если мама догадалась проверить карманы перед тем, как кинуть вещи застирываться, то по всем правилам бумажка должна была быть где-то… На столе. Андрей вздохнул, переводя полный печали и боли взгляд прямо на весь свой нетворческий, огромный бардак на столе, навскидку загадывая, сколько времени он будет со всем этим барахлом копошиться. Подсознание подкидывало неутешительные цифры, но делать ничего ему больше не оставалось, как отлипнуть, наконец, от двери, прошагать прямо к своему рабочему месту и за раз и в порядок его относительный привести, маму, наконец, радуя, и номер этот чёртов найти. Работы предстояло много — Андрей вздохнул и с обречённым видом принялся за дело. Целые копны разных листов, рисунков и просто черновиков уже постепенно складывались в приличные стопки на полу, карандаши и ручки отправились в шкаф к остальной канцелярии, но никакой тонкой, короткой бумажки он отрыть среди всего этого завала так и не смог. Стол уже был чист и прибран, всё уже было расставлено по своим местам, и даже при всём Андреевом желании номер прямо перед ним материализоваться бы не смог, как ни хотелось поверить в чудеса и магию. Последним для него шансом на выживание оставался вариант посмотреть под всякой мебелью: закатилась, может, куда, когда они с Михой бесились и друг друга по полу катали. И Князь, сколько ни елозил лицом по холодному паркету, сколько ни щурился, сколько ни высматривал в щелях и кромешной темени, ничего так обнаружить и не смог — старался он так, как не старался ещё, наверное, никогда, с рвением леопарда и ловкостью картошки, но никак свой успех этим не приблизил. Идеи у него постыдно кончились: больше нигде номера быть не могло. Ни матери, ни, тем более, отцу не сдались никакие его личные вещи, тем более чьи-то телефонные номера, так что никто не мог её взять да унести с собой. Не мог. Не мог ведь? Андрея насквозь прошибает внезапным осознанием: та небольшая бумажка, на которой он написал свой — свой, вашу мать — номер и всучил радостный-довольный Мишке — Мишке, блять, который такой же радостный-довольный ускакал, пятками сверкая, как только пихнул эту сраную бумажку себе в карман, — провожая его ничего не подозревающим взглядом до самой входной двери, отпуская его вот так просто в свободное плавание с его личным аппаратом жизнеобеспечения, без которого он и час не проживёт. Хотелось выть и биться башкой о стену — слишком много Князь успел проколоться и жёстко ступить всего лишь за два с натяжкой дня, чтобы при том же остаться в светлой памяти и здравом уме, крепким силой и духом — и от своей непроходимой тупости, и от жалости к самому себе, и от безысходности впридачу. В настолько абсурдных ситуациях он не бывал давно, и никакого подвоха со стороны не ожидал; вот чем закончились все Михины «да не ссы», «не надо нудеть» и «расслабь очко» — расслабился, успокоился на свою, блять, голову! И ведь даже никак на это не повлияешь: остаётся просто ждать… Пока что? Миха позвонить сначала Андрею, потом Машке — или наоборот, это уж как (не)повезёт, — введёт в заблуждение обоих, напугает и первого, и вторую своими удивлёнными возгласами и миллионом вопросов, а потом ему, Андрею, придётся слёзно Машку умолять о том, чтобы простила ему эту оплошность и забыла об этом страшном инциденте. Потому что Маха заслуживала к себе намного лучшего отношения — это Андрей понял сразу же, прямо тогда, на пороге музыкалки, когда она говорила с ним так просто, будто ей это ничего не стоило, будто они давние друзья или какие-нибудь дальние родственники. Чувствуешь себя таким слабым и беспомощным, когда не можешь никак повлиять на ситуацию и просто ждёшь, когда всё пойдёт само собой, как по накатанной; и ведь даже не знаешь, в какой именно момент всё начнётся, потому сидишь на нервах, пальцы грызёшь, мыслями себя загоняешь, гложешь, пока что-то наконец-то не изменится, причём изменится в какой-то совершенно случайный и неопределённый момент, когда вроде и ждёшь сильнее всего, но так задумываешься — и получается, что получаешь в самый нежданный. Да Андрею бы хоть когда получить, но желательнее, конечно, как можно скорее, желательнее, чтобы прямо сейчас, чтобы прямо сейчас решить все свои косяки, извиниться перед всеми за себя, за своих детей, внуков и правнуков, а потом с чистой совестью лечь спать. Если бы всё было так просто. Андрей вздыхает как-то особенно тяжко и печально.