У каждого музыканта...

Андрей весь день пролежал на кровати в позе эмбриона, моментами отвлекаясь на внезапно нахлынувшее вдохновение, тянулся за сложенными красиво листками бумаги на столе и выуживал оттуда один, брал в руки карандаш с ручкой и принимался что-то вырисовывать — и неизменно почему-то выходили только бровястые большеглазые чёрты и румяные зеленоглазые ведьмы, чем-то напоминающие двух определённых людей, — и ему за всё это время не удосужился позвонить… Ну прям вообще никто. Даже никакие Тохи-Саши-Тёмы — никто не вспомнил о нём ни всю субботу, ни воскресенье. Всё это время Князь изводил всего себя нелепыми мыслями и догадками — что, если Миха потерял бумажку с обоими номерами, и теперь он ни тому, ни другой позвонить никак не сможет? Но тогда бы он, наверное, пришёл под окна к Андреевому дому и радостно об этом заявил, потому что, ну, это же Миха, он бы именно так всё и сделал, а потом заодно попросил бы повторно номер ему свой написать; тогда что, если они оба, в сговоре друг с другом, решили против Андрея играть и коллективно за его этот прокол динамить? Да бред же: такое поведение точно не было в Михином характере и в Машином, Князь был уверен, тоже; тогда, может, Миша просто-напросто ещё никому позвонить не успел, и всё намного проще и глупее, чем Андрей успел себе напридумывать? В это очень хотелось верить, — проживая свои выходные если не самым скучным, то самым необычным за всю его жизнь способом. О нём будто все разом позабыли — ну как специально, — таким одиноким он себя не чувствовал давно. От безысходности оставалось только на стены лезть, да жалко их было: они все увешаны его рисунками и стихами, полезешь — всё свернёшь и попортишь, а своё настенное сокровище, как картинную галерею, Андрей хранил как зеницу ока. Он устал не делать абсолютное ничего, и как мог пытался скрасить свои серые — и в прямом, и в переносном смысле — дни: то он в наушниках по всей квартире расхаживает, пугая мать своим странным видом — она бы сказала, что он выглядит как наркоман, и, возможно, она именно так и сделала, да только Андрюхе-то чего? Он не слышал ни черта, — то в комнате своей запирается, круги по ней наматывает, напевая какой-то мотив себе под нос, то вдруг внезапно вспоминает, что теперь, вроде как, он тоже часть музыкальной Горшковской группы, и ему бы пристало теперь тоже пытаться песни сочинять, и тогда он брал в руки первый попавшийся стих со стола, перечитывал его несколько раз и пытался в голове своей придумать под текст подходящую по смыслу и настроению мелодию. Он даже вызвался пару раз матери помочь что-нибудь то приготовить, то прибрать, да только та гнала его в шею и просила — почти слёзно умоляла — держаться от всего этого подальше: у неё на всё и везде в их доме были свои правила, своя определённая схема, которую знала только она и которой следовала исправно всегда, и не потерпела бы, если бы что-то вдруг по вине кое-кого определённого пошло не так. А Андрей и не собирался сильно настаивать: делать, конечно, было нечего, но и напрягаться тоже не очень-то и хотелось почём зря. Только себя и мать расстраивать. Отец, в своей излюбленной манере, на поведение сына никак не реагировал — ему в принципе всегда было до всего, что с Андреем связано, параллельно, хотя он и жил с ним под одной крышей, питался одной и той же едой и ходил в один и тот же туалет, — но пару раз всё-таки спросил его, чего это он без дела всё торчит, да так, как показалось Андрею сперва, заинтересованно, что невольно заставило его, под гнётом смешанных чувств, поверить в чудо. Андрей сначала до широко распахнутых глаз и чуть-чуть — рта удивлялся, радовался, готовился уже разом выдать все свои самые искренние переживания, выдать легко всё то, что у него за всю жизнь накопилось, сказать, как сильно ему отцовского внимания не хватало, а потом вдруг так же быстро понимал одну простую истину: нет отцу до него дела, всё ещё нет, он и интересуется не из чистого любопытства, а потому что хочет, чтобы Андрей, наконец, перестал мозолить им с матерью глаза и отправился куда-нибудь прогуляться, и тогда бы и Надежда Васильевна, и Сергей Александрович вздохнули с облегчением и избавились бы от одной их проблемы хотя бы до вечера этого дня. Если повезёт — до утра следующего. Но Андрей, конечно, был неподкупен: ничто не смогло вытащить его на улицу в эту пасмурную субботу. Не то чтобы что-то очень сильно пыталось, но Андрей бы всё равно не согласился: настроение было что-то вроде лежать амёбным паразитом на кровати, разлагаться и прокрастинировать. Прогулки и внешний мир за пределами его уютного ложбища в планы не входили. Иногда думать становилось уже совсем невыносимо и скучно — мозги плавились, — и тогда Князь принимался глядеть в окно своей комнаты на проезжающие мимо машины, проходящих мимо людей и пьяную, шатающуюся по улицам молодёжь. Он каждому придумывал имена, характеры, историю, лирические образы и тотемных животных — в общем, всё, на что была горазда его фантазия и творческие способности. Некоторых он даже умудрился зарисовать; получились они, однако, кривовато и незаконченно, и слова в строчки и стихи не складывались, описывая их бытие-житие, и Андрей, мозгами пораскинув, рассуждал: значит, не судьба, и дело бросал. Воскресенье, с точки зрения родителей, выдалось более плодовитым, чем предыдущий день — по крайней мере, так сказала мама, а отец, как обычно, просто молча с ней согласился, — потому что Андрей, вспомнив вдруг, скольких нервов стоило ему поступление в художественное училище, понял, что не столько сложно было туда поступить, сколько не вылететь на первом же курсе. А такая возможность уже маячила на горизонте: Андрей такими наплевательскими темпами рисковал остаться у разбитого корыта. Если раньше он думал, что вопросы и проблемы взрослой жизни — если так можно назвать его хвосты по парочке предметов, аки у кицунэ, горящие сроки, опасно склонившаяся над ним сессия и медленная, но верная потеря в глазах преподов авторитета — его как-нибудь обойдут стороной, то теперь, когда они буквально в затылок дышали, и ещё больше усугублять положение не хотелось. Вот он и посвятил всё воскресенье тому, чтобы выкарабкаться из этой бездонной ямы долгов, закрыть гештальты и дальше, в последствии морально и физически готовиться к экзаменам — Андрей краем сознания понимал, что вряд ли он там к чему-то начнёт готовиться, если у него вдруг не случится такой же приступ хотя бы за месяц до первой сессии, но мысли эти упорно отгонял, — со спокойной душой. Тогда он уже целенаправленно отгонял какие-либо мешающие внешние факторы, будь то родители или внезапно появлявшееся желание творить, не желая разбавлять свою тягу к знаниям мешающим ему вдохновением, но телефон ему игнорировать не пришлось: он сам вполне справлялся с задачей «ни за что не беспокоить хозяина», молчал весь день и даже ни разу не пиликнул какой-нибудь обычной СМСкой. С одной стороны, это расстраивало и злило Андрея пуще прежнего — он всё ещё был не в состоянии на что-либо повлиять, — но с другой, ничто не мешало ему приобщаться к наукам. Хотя, конечно, очень хотелось, чтобы это приобщение нарушил хотя бы один несчастный звонок. Можно сказать, в тот день Андрей полностью истратил себя как прилежного студента, чтобы потом снова разгильдяйничать и наводить суету. К концу дня четыре стены, в которых он безвылазно сидел вот уже второй день, стали порядком давить на и без того уставший и изнеможённый мозг, вынуждая то ли в собственных неутешительных мыслях захлёбываться, то ли радоваться тому, что хотя бы одни из десятков выходных он провёл относительно спокойно и с пользой, хотя и скучно, и неинтересно до смерти — кому рассказывать начнёшь, уснут с первых же слов. Князь ложился спать с мыслью о том, что завтрашний день будет лучше, куда лучше предыдущих двух — или предыдущих пятнадцати с лишним лет, — по крайней мере, так было намного спокойней засыпать под мерное тиканье часов из коридора и режущие по ушам крики моторов за окном. Уставший от чересчур огромного количества завершённых за раз дел, от слишком большого объёма информации, которую по-хорошему стоило бы с самого начала делать своевременно, а не откладывать на такое потом, что уже ни себя, ни своего дряхлого серого вещества не хватит. Но на самобичевание и сетование на судьбу свою и на самого себя сил уже не доставало: Андрей быстро погрузился в долгий, безмятежный сон… … чтобы утром проснуться от того, что мама уже который раз дёргает его за плечо, пытаясь разбудить, и чуть ли не в самое ухо причитает о том, как долго он дрыхнет, что ничего так не успеет и давно бы ему пора было уже с кровати встать. Андрей — уже который раз — недовольно бурчит, скрывается от настойчивых прикосновений одеялом и пытается снова уснуть, только вот на этот раз ему этого сделать не дают, дёргают одеяло за другой край резко, грубо, так, что оно слетает с Андрюхиных плеч в тот же миг, позволяя утреннему холодку облепить со всех сторон полуобнажённое тело. Андрей вздрагивает, сжимается весь, руками плечи свои обхватывает и слипшимися ото сна глазами глядит размыто на Надежду Васильевну, пытаясь в мареве разноцветных пятен высмотреть её лицо. — Завтрак на столе. Собирайся быстрее и шуруй знания получать, художник, — приказным тоном, не терпящим препирательств, сказала она и вышла из комнаты. С одеялом напару. Князь издал жалостливый вопль, скатился на край кровати и медленно, не с первой попытки сел на месте. Голова болела, пухла и саднила — оттого, видимо, что вчера он слишком сильно её напряг, — будто он не просто на одном месте безвылазно пару дней сидел, а минимум бился башкой о каждый собственноручно найденный острый угол. Спать хотелось неимоверно, но всё-таки здравый смысл и тупое «Зря ты, что ли, вчера батрачил как конченный?» оказались сильнее его нижайших человеческих потребностей. Андрей прямо так, в одних трусах вышел из комнаты и побрёл в ванную, находясь в полудрёме, зевая и расчёсывая не успевшие ещё зажить раны. Умываться и чистить зубы хотелось в последнюю очередь — после того, как поесть плотно, конечно, — но ноги сами потащили его к раковине, руки сами взяли щётку и пасту, а рот сам открылся, клацая слабо зубами. Андрей то ли в какой-то своей прострации летал, то ли просто задумался слишком о чём-то отстранённом, то ли не думал вовсе, потому тело его само выполняло выверенное годами движение, повторявшееся изо дня в день — в лучшем случае и если не лень. Холодная вода, плеснувшая в лицо, отрезвила не хуже матери: Князь встрепенулся, глаза продрал, поглядел сначала на зеркало перед собой, на себя в нём, потом на руки свои ледяные, мокрые, и на висящее рядом полотенце. Он выключил струящуюся всё ещё из крана воду, наспех вытер руки и лицо и, потирая костяшкам и глаза вышел из ванной, направляясь прямиком на кухню. Теперь, когда и мозг, и тело — в общем, весь Андрей — проснулись, в голову тут же полезли всё те же мысли, волнующие его вот уже которое утро. Он сел за стол, вздохнул и, взяв вилку в руку, понуро постучал ей по краям тарелки, бросая взгляд на часы. Как он и думал: мама снова разбудила его на десять минут раньше положенного — и как она не может понять, что по утрам, особенно таким ранним, каждая минута ценна? — пугая больше себя, чем его, опозданием в училище, за которое там давно уже никто никого не отчитывает. Но ей ведь не объяснишь — хотя Андрей и сомневался, что у них раньше было как-то по-другому, — как теперь в заведениях столь «значимых» обстоят дела: проще макаке доказать, что она человек, нежели мать в чём-то переубедить. Князь и не старался особо. Кое-как запихав в рот яичницу — маму расстраивать лишний раз никогда не хочется, — он вразвалочку поковылял обратно в комнату, тут же бухаясь со всей силы на уже заправленную бережно матерью кровать. Андрей не смог сдержать вымученного стона; жизнь его на глазах теряла всякие краски. Он поглядел одним глазом на побитый в углу рюкзак, собранный ещё со вчерашнего вечера, перевёл взгляд на часы на столе и снова задремал. Очнулся он неожиданно, быстро, от того, что в кухне что-то громко ударилось о пол и разлетелось вдребезги. Послышались мамины причитания и вздохи; Андрей перевёл осторожный взгляд на часы и тут же подскочил с места. Стрелки неутешительно выносили ему вердикт: до пар полчаса. Князь с места пулей подорвался — сон как рукой сняло, моментально, мгновенно, — открыл шкаф и напялил первые попавшиеся вещи, смотревшиеся более-менее прилично и постирано, но не настолько, чтобы было не жалко замарать, схватил с пола рюкзак, плеер с наушниками и телефоном со стола и вылетел в прихожую. — Я ушёл! — только и успел крикнуть он, наспех напяливая на себя свои излюбленные кеды — и чёрт с тем, что далеко не по погоде, — хватая с вешалки куртку и сгребая в подставленную ладонь мелочь с ключами с тумбочки, и скрылся за хлопнувшей в ту же секунду же входной дверью, оставляя Надежду Васильевну удивлённо глядеть себе вслед. Вопреки здравому смыслу, торопился он так далеко не для того, чтобы на пары успеть — кому они нужны, эти пары? У Андрея другие планы, — а больше по негласной между ними с Тошкой договорённости всегда встречаться перед парами у ворот училища, чтобы потом вместе бежать либо в нужную аудиторию — только в лучшем случае, — либо опять под излюбленное ими двумя место под лестницей, где рождались самые тупые и самоубийственные идеи и шутились самые смешные шутки, придумывались самые лучшие стихи и рисовались произведения искусства. Исключительно из кое-какого имеющегося уважения к Антону и некоторого желания отвлечься за всё проведённое в скуке смертной время, Андрей так спешил на как раз некстати уже отъезжающий трамвай — поторопился бы, блин, успел бы тогда, — с такой сильной надеждой тянулся к нему рукой, будто это взаправду смогло бы помочь остановить его и заставить Андрея подождать. Следующий, основываясь на опыте, должен был подъехать минут через десять, что Князю были уже на вес золота, потому он ничего лучше не придумал, как бежать параллельно едущему со скрипом по рельсам трамваю до следующей остановки что есть мочи. Это, несомненно, того стоило: Андрей всё-таки на следующей остановке сесть на трамвай успел, чувствуя себя настолько уставшим и откровенно от жизни заебавшимся, что ноги его даже не смогли долго держать его на стою, подгибаясь и грозясь уронить всю его неподъёмную тушу прямо на замызганный, грязнущий пол. Толкучка в трамвае была лютая, невозможно почти протиснуться было, сесть — тем более негде; Андрей был вынужден стоически держаться на одном месте, дыша глубоко и загнанно, вдыхая стойкий запах табака, которым давно уже пропитался и весь салон, и все люди вокруг него. Князь и подумать забыл даже о том, что нужно купить билет: понадеялся, что в этой огромной толпе кондукторши не найдут мелкого, розово-серого пацана, скрывающегося за высоченными дядями в пальто. Усталость очень не вовремя дала о себе знать слипающимися глазами и мутью, и Андрей только волей случая всё ещё мог стоять на своих двоих. Ехать вот так, держа себя в кругу незнакомых лиц и плотно прижатых друг к другу тел, оставалось слишком долго для того, чтобы не задремать прямо так, стоя, привалившись к поручню под рукой; Андрей правда старался держать глаза открытыми, мозг — ясным, мотал головой туда-сюда, пытаясь развеять облако неги над собой, ладонями всё лицо тёр и глаза, слипавшиеся сначала от сухости, потом — от слёз, навернувшихся на ресницах от попавшей туда грязи. Ни мысли о предстоящей встрече с Тохой, которому Князь заручился навалять за такое долгое отсутствие и попытку оставить его, Андрюху, одного, вполне увенчавшуюся переменным успехом, ни мысли о том, что сегодня, вот сегодня он точно сходит в музыкалку после пар, чтобы выхватить оттуда Машку, объясниться и слёзно извиниться за своё глупое поведение и неосмотрительность, а потом спросит про Горшка, который ну точно ей должен был за всё это время позвонить. Андрей наощупь отыскал в карманах куртки пихнутые впопыхах куда-то глубоко плеер с неизменно спутанными наушниками, так же наощупь нацепил их на голову, поправляя уши, и включил ту же свою чуть ли не единственную кассету «Квиновских» песен, концентрируясь больше на зарядившие по изнеженным после сна перепонкам басами и барабанами. Помогает это только на пару мгновений — вздрогнуть, распахнуть глаза и уставиться перед собой смешанным, полусонным взглядом, чтобы потом перевести его в окно и молча наблюдать за пролетающими мимо зданиями, людьми и улицами, — но даже старый добрый рок не нарушил его сонливость. Перед глазами расплывчатыми пятнами мелькали парковые деревья, мрачные пятиэтажки и угрюмые прохожие — Ленинград в это время только-только просыпался, и все как один были прямым его олицетворением; в каждом лице одни и те же черты, одни и те же выражения глаз, одни и те же мысли и сетования на судьбу. Андрей как никогда здорово варился в той же массе, сливался и становился единым целым, и даже громкая музыка в наушниках не отделяла и не выделяла его от внешнего мира. Тоска зелёная. Князь чудом не проворонил нужную ему остановку — то ли сработал какой-то внутренний датчик, когда после поворота он внезапно очнулся и осознал, что подъезжает к своей остановке, то ли его просто кто-то случайно сильно толкнул аккурат в том месте, где находился самый больной синяк, — пулей вылетел из забившегося донельзя людьми трамвая и что есть сил побежал к постепенно густеющей толпе студентов, стекающейся в одно и то же место, как мёд из бочки. Наушники слетели с макушки ещё тогда, когда он резко дёрнулся к распахивающейся с диким скрежетом двери, опускаясь висеть безвольно на шее, болтаясь проводами сбоку, у кармана, в котором без остановки крутились одни и те же песни — Андрей благополучно про них забыл и не вспомнил бы, если бы пару раз не запутался в них руками. Сколько бы он ни шарил взглядом толпу, сколько бы он ни вглядывался в торчащие тут и там разноцветные макушки, нужной он найти всё не мог. У самого входа в училище, где уже как пару минут назад началась первая пара, он остановился, позволил себе, согнувшись, сгорбившись, упёршись руками в дрожащие колени, отдышаться, чтобы потом вновь задрать голову и осмотреть балаган мельтешащих людей. Андрей смотрел пристально, прищурившись, поджав губы, высматривал Тошку и там, где он чаще всего появлялся, ожидая его, и там, где он появлялся реже всего, и даже там, где он вообще никогда ещё не оказывался, но всё тщетно: его снова нигде не было. Князь готов уже был рвать и метать, прошарить весь город, чтобы найти сраного Антона и с пребольшим удовольствием надрать ему зад, обматерить и за шкирку утащить в их место под лестницей, чтобы там как следует разобраться с ним и вытравить из него всю душу, выпытывая объяснений. Но, как бы ему ни хотелось такого исхода событий, прошарить весь город у него не получится ни за день, ни за два, ни даже за неделю: Ленинград всё рос и рос с каждой новой минутой во всё более огромный мегаполис, и найти одну маленькую каплю воды в огромном озере казалось не то что неосуществимой задачей, а вполне себе считалось невыполнимой. Делать было нечего, Андрею просто пришлось махнуть на всё рукой, выпрямиться и, оглядевшись вокруг себя в последний раз, понуро направиться по лестнице ко входу в здание таким медленным шагом, каким он только смог пройти. Двери училища перед ним возвышались огромной непроходимой стеной, вратами в Ад и самое ужаснейшее на поверхности место, которое не то что стороной обойти хотелось — навсегда сбежать, никогда не возвращаться и забыть, как страшный сон, напоминающий ему о самых-самых его плохих воспоминаниях. Князь просто по какому-то внутреннему побуждению остановился на месте, обвёл взглядом передний фасад, оглянулся снова на кучу студентов позади, что редела с каждым мгновеньем, и вздохнул, капитулируя и признавая своё поражение. Только глаза зацепились случайно, совершенно неожиданно и иррационально за две другие, не менее знакомые макушки, мелькавшие в толпе своими счастливыми, улыбчивыми и вполовину беззубыми лицами, размахивая ему руками и выкрикивая, кажется, его имя. В гуле разговаривающих между собой подростков их было почти не слышно, но Андрей был точно уверен, что они кликали именно его. Потому что много ли в художке на душу населения Андреев с прозвищем «Князь», которым так сильно радовались два сильно знакомых одному определённому Андрею-Князю человека, разноцветных и выделяющихся сильно на фоне серости, затхлости и унылости других? Много ли таких Андреев знают они сами? Много ли бухих Андреев Мишка спасал от таких же не менее бухих мужиков, таща на себе до дома и ворочаясь с ними на одной его тесной кровати, и много ли Андреев, приходя в училище народной музыки, глядели понуро и печально на всех вокруг так, что Машке стало их жаль слишком сильно, чтобы оставлять их один на один с этой толпой музыкантов? Много ли таких Андреев, которые по своей тупости, глупости и неосмотрительности писали на бумажке с записанным чужим номером свой, отдавали другому и ждали теперь от них обоих звонка, а потом удивлялись сильнее, наверное, всего в своей короткой жизни с вида их двоих рядом, спешащих к нему, расталкивающих локтями зевающих парней и девчонок? Андрей впал в ступор, дурачком хлопал глазами и понять не мог: это всё взаправду, на серьёзке, или это его полусонное подсознание подкидывает ему желаемые им самим сюжеты, чтобы так чересчур грустно не было? Только вот теперь Андрей уже понял основательно, что проснулся окончательно и точно, что теперь пялил не на пустые галлюцинации перед глазами, а на вполне себе таких реальных двух грезящихся ему целых два дня людей, что приближались всё ближе и ближе, пока разом не налетели на него, сгребая в охапку своими медвежьими объятиями. Андрей только тогда смог, наконец, вновь обрести способность дышать, слышать и видеть — он даже и не понял, что лишился всех этих чувств разом, стоило ему только заприметить Маху с Михой в толпе, — чтобы с тихим мычанием обнять обоих поперёк лопаток, сжимая в руках их тонкие ветровки. — Вы чего здесь… — из всего потока слов, что лились оттуда и отсюда в оба его уха бесконечным смазанным бредом, он смог разобрать примерное ничего, потому решился прервать их сумбурную речь своим неуверенным голосом. — По очереди. Чё за хуйня? Очень ёмко — Андрей успел прикусить губу, сжать зубы до скрежета и зажмурить глаза, мотая едва головой, чтобы прийти уже, наконец, в себя. Миха — или Маха, кто их там разберёт закрытыми-то глазами? — в стороне где-то хмыкает, хлопает его по плечу и треплет по волосам — Миха, значит, всё-таки. — Да там, на самом деле, вообще ржачная история вышла, — начал он весёлым тоном, взяв на себя всю ответственность за то, чтобы рассказать их Князю всю историю от начала и до конца — смешную, как он сказал, историю. — Ну, короче, ты вот мне когда номер-то свой дал, я чё-то бумажку в руках повертел, и смотрю, ё-моё — ещё номер! Думаю, ебануться мне свезло, джекпот. Ну, думаю, дай сначала по другому номеру позвоню, чё там будет интересного, — он остановился, чтобы почесать задумчиво щёку, а потом пихнул слегка локтем притихшую Машу, чтобы она, видимо, объяснила самую сложную часть их истории. — Он мне звонит, — начинает спустя пару секунд она ласково, заговорщески так, тыкая его в бок; Миха тихо ойкнул, — спрашивает, мол, так и так, Андрюху Князева знаешь? Я говорю, что да, вполне возможно, что и знаю, спрашиваю, ему-то зачем. Отвечает, что Княже — друг его новый — я пропущу остальные комплименты, — дал ему номер, а тут на тебе, ещё и мой. Я тогда особого значения не придала: подумала, с кем не бывает, — Андрей очень надеялся, что случайно сорвавшегося с его уст вздоха облегчения слышно не было, — а потом Миша предложил что-то вроде сюрприза тебе. Он захотел вдвоём встретить тебя у художки… —… и позвать знакомиться с «Конторой»! —… именно так, — Маша стрельнула недовольным взглядом в перебившего её Горшка; тот стушевался и замолчал. — Меня тоже. Нас обоих он решил отвести прямо сегодня знакомиться с его пацанами. Андрей наконец-то позволил себе открыть глаза и уставиться удивлённым взглядом сначала на рассказывающую Машку, что светилась мягкой улыбкой и добрыми, зелёными глазами-тайгой, а потом на Мишку, что мерцал не хуже и даже ярче, слепил и сверкал своей излюбленной широко-беззубой улыбкой. У Князя банально все слова застряли поперёк горла: никак он не мог и звука странного издать, и посмеяться, и двинуться с места он тоже оказался не в силах, пребывая в шоковом аффекте. — Ты чё, Дюх, э?.. — Мишин голос вмиг из приподнято-счастливого превратился в искренне взволнованный, когда Андрей замер на месте и уставился взглядом куда-то перед собой. — Да ты не волнуйся, всё нормально будет, это самое… Поручик с Балу вообще ребята во! — он вытянул перед собой ладонь, складывая её с оттопыренным большим пальцем вверх. — Они тебе понравятся. И ты им понравишься. И Машка… Андрей выпутался из стискивающих его всё ещё со всех сторон объятий, отошёл от Маши с Мишей на пару шагов и одарил их своим озлобленно-непонимающим взглядом с ног до головы. До Машки дошло быстрее: она поджала губы, сморщила нос и коротко вздохнула, потянула руки к Андрею и легонько тронула его за край куртки; Андрей руку отдёрнул. В нём ежесекундно разрастался целый пожар, пожирая все внутренности на своём пути, но от этого принося не страдания, а странное облегчение; Князь вдохнул воздуха побольше и приготовился их отчитывать. — Я, блин! — Миха едва заметно вздрогнул, стоило ему подать голос, жёсткий и недовольный — конечно, Мишка-то думал, что они его обрадуют, а получилось почему-то наоборот. И Миха не мог понять, почему — на его лице как всегда всё было написано. — Я извёлся за эти дни, знали бы вы, как! Думал, блять!.. Мало ли чего я надумать успел! Блять, нет бы позвонили хоть… Да хотя бы ты, Миха! Маша смотрела на него виноватой, побитой собакой, взглядом по всему его лицу бегала и пыталась найти им двоим оправдание — кто, если не она, будет за них обоих отдуваться, — но, не найдя слов, упорно молчала. Миха выглядел ещё более удивлённым, чем Андрей, заприметивший их, бегущих к нему, в толпе, как рыба открывал-закрывал рот и смешно тряс головой, чесал себе за ухом и отводил глаза: смотреть теперь на Андрея сделалось ему невыносимым. — Ну, вы же понимаете, — спустя пару секунд гробового молчания, нарушаемого только криками студентов за спиной, продолжил Андрей, — я, типа… Волновался. Машка вскинула на него голову, улыбнулась ободряюще, но слабо, стараясь безмолвно его поддержать, кивнула только слегка, что понимает она всё, и пихнула локтем притаившегося Горшка. Тот смешно чертыхнулся, поглядел сначала на неё — она смотрела на него в ответ, глазами указывала в сторону Андрея, — потом перевёл осторожный взгляд на Князя и сжался ещё больше. Андрею пришлось расслабиться, натужно улыбнуться и сложить руки на груди, сжимая пальцами свои предплечья. — Да ты чё, ё-моё, Андрюх… — начал неуверенно Миха, переминаясь с ноги на ногу и на ходу додумывая то, что хочет сказать. — Мы ж, это… Ну, просто чтобы приятно сделать. Ну, не прям приятно… Да как сказать! — Удивить тебя хотели. Мы не со зла, — благородно продолжила за него Маша, не сводя с медленно успокаивающегося Князя глаз. — Не злись ты на нас. Андрей неопределённо пожал плечами: злиться на этих двоих было невозможно, тем более теперь, когда они с таким волнением и надеждой в глазах искали его прощения и милостыни, но очень, стоит признаться, хотелось. Это, скорее, больше была уже проблема Андрея самого — его постоянные и вполне успешные попытки себя накрутить в любой удобный и неудобный момент, по любому тупому и не очень случаю, — но контролировать себя в такие моменты у него получалось хуже всего. Пусть и они хотя бы на секунду почувствуют то, что ощущал на себе он в течение пары дней, подумают, может, тогда, прежде чем делать. Но делать-то приятное. Они действительно не желали ему зла. Кто ж из них знал, что Андрей такой параноик? И кто в этом виноват? Андрею стало стыдно. — Да ладно вам, — сказал всё-таки он, опуская голову и рассматривая с пребольшим интересом свои кеды, — я понимаю всё… Понимаю, — он похрустел пальцами, заламывая, и неопределённо промычал; Маша с Мишей уставились на него во все глаза, внимая каждому его слову. — Пойдём тогда, что ли… Михе повторять дважды не нужно: он тут же зарядился энергией, заулыбался, чуть ли на месте от радости не запрыгал, руками схватился за рукав его куртки и, не говоря ни слова, потащил его, дёргая резко, прочь от художки — туда, очевидно, где их троих уже ждали его «пацаны». Андрей только успел схватить за край куртки Машку, утягиваемый Горшком всё дальше и дальше, чтобы не потерять её из виду в мельтешащих кругом людях. Маша ойкнула тихо, усмехнулась и одарила Андрея самой очаровательной, самой милой и нежной улыбкой, какую только он в жизни своей видывал. Андрей улыбнулся ей в ответ — не мог не улыбнуться. Миха тащил их по улицам, проталкиваясь через сплошную толпу, пикируя между фонарных столбов, мусорок и скамеек, сжимал чужое запястье то слабее, то сильнее, оглядываясь через раз, проверяя, на месте ли его ведомые. Андрей глядел ему в спину, следовал его толчкам и шагу и руки свои не разжимал: одной держался за Миху, второй — за Машку, на которую он так же, но реже, как Мишка на него, глядел, проверяя, на месте ли она. Маша улыбалась ему, кивала, мол, всё в порядке, я не потерялась, и тогда Андрей мог снова отвернуть голову к Горшку, чтобы тоже ему улыбнуться, кивнуть, говоря, что весь его хвост пока не распался. Миха счастливо гыгыкал и отворачивался; Князь вздыхал и продолжал за ним по пятам тащиться. Они пролетели — не пробежали даже: Горшок торопился так, будто на поезд не успевал, будто его «пацаны», не дождавшись, могли попросту взять и кинуть их на произвол судьбы, забить — уже кучу кварталов, только незнакомые дома и лица перед глазами мелькали, только бесконечное число луж собирались кедами и промокшими насквозь носками, а Миха всё вёл и вёл их куда-то дальше. Андрей не решался спросить, а куда, собственно, он их тащит, но каждый раз, когда он снова глядел на Маху, она кивала ему так уверенно, будто знала, куда они должны прийти, и эти её взгляды и кивки на Андрея действовали как успокоительные: всё под контролем, мы идём туда, куда надо, волноваться нечего. Когда Миша остановился резко на каком-то светофоре, Князь уже было подумал, что они пришли, и высунулся из-за его плеча: поглядеть, куда он их привёл. Миха только покачал головой, кинув на него скорый взгляд, махнул рукой куда-то в сторону парка, выпаливая на ходу какой-то неразборчивый бред, и, стоило только светофору загореться зелёным, рванул что есть сил через дорогу. Андрей только и успел, что вдохнуть пару раз, чтобы снова перебирать уже уставшими совсем ногами, попеременно оглядываясь то на Машку, то на Миху, то по сторонам, ориентируясь в пространстве — бесполезно, — по дороге, минуя снующих тут и там людей и сжимая в руках чужие запястья. Миша завёл их двоих в парк, подвёл к первой попавшейся скамейке, усадил на неё и пристроился рядом, упираясь руками в колени в попытках отдышаться — рядом он садиться не стал. Андрей только оглядывался недоумённо по сторонам, глядел то в одну, то в другую сторону, пытаясь из голых повсюду деревьев, луж и собачников высмотреть кого-нибудь, кто отдалённо мог бы называться Михой «пацанами» — безуспешно. Он перевёл непонятливый взгляд на Горшка, когда тот встал перед ними в полный рост, упирая руки в боки. — Мы тут передохнуть сели? — спросил первое, что пришло ему в голову, Князь и сощурился подозрительно, когда Миха, усмехнувшись, помотал отрицательно головой. — Тогда?.. — Да ё-моё, должны они уже щас подойти, — заверительно выдал тот, садясь перед ними на корточки и заглядывая снизу вверх в глаза. Андрей заинтересованно подался вперёд; Маша сложила руки на коленях. — У них там, это, дела… Ну, щас они будут, щас-щас! Мишка по сторонам оглядывался, щурился, на носки вставал и вокруг своей оси крутился, выискивая, по-видимому, ранее названных им Поручика и Балу. Андрей уже начал сомневаться, придут ли они и надо ли им вообще знакомиться с какими-то двумя случайными людьми на улице. У них, наверное, и без того дел по горло — ну, если только они не такие же студенты, как они, — им не до Михи, не до его новых знакомых, не до того, чтобы решать прямо здесь и сейчас, брать ли их двоих в «Контору». Кстати говоря… А Машку-то он зачем повёл к ним знакомиться? Она что, тоже теперь в «Конторе»? Делает с серьёзными, крутыми, бешеными панками рок? Скрипачка-народница из музыкалки?! Андрею окончательно сломали мозг. Почему-то ранее его этот вопрос не волновал, а теперь даже и стыдно было как-то спрашивать, на кой, проще говоря, чёрт Маше пристало с ними дружбы водить? Андрей-то против не был, просто… Ну, куда Машке-скрипачке в тяжёлую музыку? Скрипка — не гитара. Да он и сам-то ничего не умел: ни петь, ни плясать, ни по барабанам бить, куда уж ему-то, художнику без образования, в панк-рок? Стоят друг друга. И стоят того, чтобы быть очевидно продинамленными Михиными пацанами. Андрей задумался настолько, что не заметил момент, как Миха перед ним внезапно куда-то исчез: он просто испарился, раз — и нет его, а Андрею только недоумённо хлопать глазами оставалось и по сторонам оглядываться. Маша смотрела сбежавшему Горшку вслед — Князь проследил за её взглядом, замечая средь пустых веток и тропинок и Миху, и двух парней, на которых он с разбегу накинулся, закидывая свои руки им на плечи, и которым он принялся что-то увлечённо рассказывать, без остановки крича то в одно, то в другое ухо так, что было слышно даже отсюда. Андрей притаился, прислушался: Горшок вещал о том, каких крутых ребят нашёл по абсолютной случайности, какие они классные художник и скрипачка и как они просто обязаны им понравиться. Князь подсел к Машке ближе больше по инерции, по какому-то случайному мановению, а не потому что захотел, будто находя рядом с ней свою защиту от всего: и от плохих пацанов, и от их неоднозначного о нём мнения. Маша приобняла его за плечи, притянула к себе и потрепала по голове — Андрей позволил себе немного расслабиться. Странно: Маха, кажется, вообще не волновалась. Ей будто и плевать было на то, возьмут ли её в «Контору», не возьмут, понравится она тамошним музыкантам, не понравится. А возможно, всё было безо всяких «будто» и «кажется»: ей на самом деле было по барабану. У неё, наверное, был какой-то запасной план-Б, если её отвергнут и не примут. У неё всегда он был, потому что, ну, в самом-то деле, когда хоть скрипачи решали панк-роком заниматься? А художники? Андрею-то тоже чего волноваться? Разве он когда-нибудь планировал свою жизнь с музыкой связывать? Ему тоже должно быть ровно параллельно на то, пустят ли его в команду или скажут: «Гуляй, малолетка», — пнут под зад и отправят восвояси. Андрея, наверное, держало другое. Другой. Миха. Да без Михи он уже никуда, уже совсем не тот и ему уже некогда. Просто как ещё один шанс побыть с ним рядом, связать себя с ним хоть чем-то, чтобы хотя бы на какое-то время ещё не расставаться. Не примут его в «Контору» — не примет его больше и Миха; Князь отчего-то рассуждал именно так. Напрасно. Стоило только Горшку в компании с двумя парнями примерно того же с ним возраста замаячить где-то очень близко перед лицом, Андрей весь подобрался, встрепенулся, Машкину руку напоследок в пальцах сжал и из объятий выпутался, вставая со своего места. Сзади послышался шелест: Маша встала следом за ним. — Вот, это самое! — начал Миха, выпуская парней из своего цепкого захвата, и подошёл к Андрею с Машкой ближе. — Андрей Князев и Мария Нефёдова — Князь и Мышь! Андрей подумал, что давать Машке такое стрёмное прозвище — это ещё постараться нужно. Или просто быть Мишей Горшенёвым. Миха вдруг дёрнулся от них, снова подбираясь ближе к парням, и поочерёдно стал их представлять: — Александр Балунов, Балу, наша бас-гитара, — белобрысый парень лукаво подмигнул уставившимся на него Машку с Андреем; Маша за Князевой спиной издала какой-то странный смешок; Андрей подмигнул тоже. — А это другой Александр, только Щиголев, Поручик. Он барабанщик. — второй парень, что на первый взгляд выглядел смазливее всех остальных, махнул приветственно им рукой; Андрей кивнул ему в ответ, улыбаясь. Оба Сашки подошли к нему и поочерёдно пожали руки; Машу они тактично трогать не стали, только кивнули ей и, получив ответный кивок и широкую улыбку назад, отошли обратно, вставая Мишке за спину, ожидая, видимо, когда он уже начнёт им рассказывать про новеньких. — А, это самое, — спохватился Горшок, когда понял вдруг, что от него требуют, — Дюха, значит, художник и стихоплёт. Блин, мужики, вы бы видели, какие он стихи пишет! Я вам говорю, это прям тема! Мы должны это взять! А Мышка — скрипачка. Подумайте, ё-моё, как это классно будет: скрипка в панк-роке! Чем тебе, ё-моё, не панк? Ну?! Миха напирал на Саш стремительно — стало ясно сразу, кто в их «Конторе» несомненный лидер; хотя странно было бы считать лидером кого-то другого, если в команде появлялся Миха, такая уж у него была характеристическая черта, — добровольно-принудительно пытался вразумить их в целесообразность их нового пополнения в команде и то, что без Машки с Андрюхой они больше ни секунды не проживут. Андрей изо всех сил держался, чтобы не начать выпендриваться и поддерживать во всю орудующего самыми красочными словами из своего лексикона Горшка; Маша, судя по какому-то Андреевскому шестому чувству, кажется, тоже озаботилась основательно идеей принятия её в их ряды — теперь Андрей чувствовал себя увереннее, зная, что за свою репутацию очкует не один он. — Дюх, это самое, — вдруг перевёл внимание на него Миша, подбегая и хватая за плечи; Князь чуть слышно шипит и морщится — Миха игнорирует, увлечённый слишком, видимо, какой-то внезапно всплывшей в голове идеей, — у тебя щас с собой есть чё-нидь? Ну, там, рисунки, стихи какие, а? Может, конечно, это не прям твои самые шедевральные шедевры будут, но ё-моё, как у тебя-то может что-то плохое получиться! Андрей даже и не знал, от чего изумился больше: от того, что Горшок вот так просто захотел — без его же на то согласия! — показать Балу и Поручику его самое тайное, самое сокровенное и личное, или от того, что он так внезапно стал по всем фронтам сыпать его комплиментами. Он, признаться, никогда ещё не думал, да даже мысли допустить не мог, что Миха заставит его смутиться настолько сильно — на Миху за такие исполнения не посетуешь обычно. Но когда ему время-то давалось на то, чтобы хотя бы у себя в мыслях заикнуться о таком? Когда хоть Андрей думать-то мог о том, чтобы в присутствии Горшка смущаться? Смущаться от того, что Горшок ему говорит? Миша выжидательно, с большущей надеждой в глазах смотрел на него, кивал — больше головой дёргал — и сжимал пальцами плечи то слабее, то сильнее. Князь вздохнул, в задумчивости пожевал на секунду губу и принялся стаскивать с плеч свой рюкзак; в нём обычно он всегда носил хотя бы одну тетрадь с некоторыми своими художествами, и сейчас бы оказался в очень глупой ситуации, не найди он её на самом дне. Мишка, не давая ни себе, ни кому-либо ещё отчёта, как только увидел в руках его заветную, тайную, зелёную тетрадку, подписанную загадочно какими-то неразборчивыми закорючками, тут же выхватил её из чужих рук, просиял весь до самых кончиков своих лохматых волос и, отскочив от Андрея, с новым запалом стал доказывать Шуркам, показывая, листая дряхлые странички тетради, что им не быть-не жить, если Андрюху не возьмут. — Да ну вы посмотрите только! — Миша тыкал пальцами в, очевидно, какой-то очень понравившийся ему рисунок. — Да это же талантище, ё-моё! А Машка, блин! Я послушал, как она играет на скрипке, так это, ё-моё, ну, прям здорово охуел! Ну, блин, Балу, Пор, чё вы? Оба Саши на протяжение всех его восхваляющих речей только молчали, переглядывались изредка и кивали друг другу в какие-то особенные моменты. Никто не собирался Миху прерывать — или не осмеливался, или просто хотел послушать, чего он там ещё скажет, — но когда тот внезапно замолчал, ожидая их вердикта, подать голос всё-таки пришлось. Первым отмер Балу, заговорив совершенно таинственным и до ужаса красивым, звучным басом: — Да кто ж отказывается-то? — Маша подалась вперёд, подходя чуть ближе, чтобы, видимо, расслышать получше: слух у музыкантов всегда был каким-то особенным, не таким, как у других, так и что с них тогда взять? — Ради Бога, Гаврил, раз уж ты за них так сильно ручаешься, отказать невозможно, — Миха воззрился на него с такой большой надеждой и недоверчивостью одновременно, будто подумал, что Сашка его пытается вокруг пальца обвести; Балу выглядел как никогда серьёзным — не то чтобы Андрей знал, как и когда он выглядит серьёзным, но какое-то его собственное ощущение ему подсказывало, что Саша не врёт — и добавил внезапно так, к слову, будто невзначай. — А у Андрея действительно классные стихи. И рисунки. Ладно складывает. Князь замер на месте, застыл, не веря ни своим ушам, ни своим глазам: его скупой талант так часто критиковали, насмехались и просто махали рукой, мол, пройдёт, перебесится, его выдуманные сказочные миры высмеивали и скептично презирали, говоря, что это слишком уж по-детски для такого здорового лба, а тут столько новых, незнакомых доселе людей, и все сразу оценили его по достоинству? Вот так просто, без смешков и упрёков, на полном серьёзе и так искренне? Андрей еле сумел удержаться на ногах. — И Маша, я уверен, играет просто прелестно, — теперь уже настала очередь Машке подбирать слюни и ошарашенно пялиться на Балу, который выглядел максимально невозмутимо и расслабленно, держа в руках Андрееву тетрадь, смотрел попеременно то на Князя, то на Маху, улыбался им обезоруживающе-обольстительно, словно дурман. Андрей сильно тогда ему позавидовал: ему бы такой харизмой сильной обладать, ох, что бы он тогда смог только сделать… — Я согласен, — подал голос второй Сашка, выступая чуть вперёд, и потрепал застывшего на месте Миху по плечу. — Ребята они, вижу, хорошие. А если и плохие — так мы ж, это, панки, нам такое только на руку. И только тогда Мишке удалось из забвения вынырнуть, в реальность вернуться и понять, наконец, что только что произошло. Его радость просто на части разрывала, взрывалась фейерверками внутри и тёплым молоком растекалась по всем венам ко всем органам, будоражила, подпитывала и подстёгивала его только сильнее. Поручик, как первый попавшийся на его пути, был тут же взят в его сильный, грубый захват, тут же облюбован Михиным бесконечным счастьем и благодарностью. Атмосфера вокруг постепенно теплела, накалы и страсти, подгоняемые, улетучивались вместе с холодным осенним ветром, и будто уже и серое небо не казалось таким уж серым, и лужи под ногами не были такими уж мокрыми, и деревья не выглядели такими мёртвыми и голыми, будто безжизненными. Тогда же вся их большая компания — теперь уже полносоставная, официальная «Контора» — слиплась, сцепилась, смешалась в одну огромную кучу; с каждой стороны доносились радостные вопли и возгласы, какие-то неуместные благодарности и крики, чей-то тихий, слабый, опасливый и недоверчивый голос — или это были все голоса сразу, или это был только его, Князев, голос, или это вообще ему только привидилось, — руки тут и там окружали его, хлопали ободряюще и поддерживающе, одобрительно, трепали и путали волосы; ноги то и дело наступали на чьи-то ещё, путались, перекрещивались между собой, и казался до ужаса странным тот факт, что они всё ещё стояли на всех своих ногах ровно, ни разу не полетев вниз. Андрей тогда почувствовал себя самым счастливым на этой планете. Ну, или хотя бы одним из самых счастливых: тягаться с Михой, двумя Шурами и целой Машкой он был практически не в силах. Когда он думал про предстоящий понедельник, представляя его намного более прекрасным и потрясающим днём, чем пару дней до, он и мысли допустить не мог, что день этот окажется настолько незабываемым и важным, когда всё пошло даже в несколько раз лучше того, чего он предполагал и на что в этот день надеялся, что теперь он будет являться частью целой музыкальной группы, что теперь его будут ценить как классного поэта и художника, что теперь у него появится своя собственная дружная компашка, с которой и метели не страшны, и грозы, и вообще всё ни по чём, что он теперь будет как никогда близок к своему безоговорочному успеху — не важно, как рок-звезды или как художника. Что теперь он будет Михе ближе. «Да, — думал Андрей, которого по голове настойчиво трепал чей-то кулак, на плечи была закинута чья-то длинная рука, а чуть ниже поясницы ласково лежала чья-то нежная ладонь, — мы с ними обязательно подружимся». Ни на какие пары сегодня Князь, конечно, не пошёл. Да и пошло оно к чёрту, на самом деле, это образование.