У каждого музыканта...

Андрей весь день сидел буквально на иголках, не в силах держать себя в руках от распирающей его по швам радости. Никакие преподы с их — теперь — ненужными предметами, никакие одногруппники не смогли, сколько ни пытались, включить его в учебный-развлекательный процесс. У Андрея на сегодня намечались куда более важные дела, чем скучное и нелепое времяпровождение в художке. Конечно, ведь с их знакомства с «Конторой» успело пройти уже несколько дней; Миха решил, что Андрюхе с Машкой самое время побывать на репетиции их группы — негоже им-то, таким талантам, и без дела сидеть, пока другие ужами вьются и что-то постоянно делают. Ни Князь, ни Мышь, естественно, против слова сказать не посмели — не потому что не хотели, а потому что хотели до безумия поглядеть, как это вообще всё происходит: как создаются песни, хиты, как придумываются стихи и как они — Миха, имел в виду Андрей, и Балу, имела в виду Маша — играют на своих инструментах. Перед этим нужно было за Машкой забежать: им друг подле друга находиться было как-то поспокойнее, как тем, кто ввязался в одну и ту же проблему и не знает, куда себя деть. Возможно, в частности поэтому они за такой короткий период смогли так сдружиться — не так сильно, как Андрей смог сдружиться с Мишей, конечно, этот его от себя далеко не отпускал и других близко к нему не подпускал тоже, будто боясь, что Князь может от него куда-то деться, — и Маха Андрею нравилась. Славная, милая, но каким-то образом даже в своём этом флёре начитанности и культурности смогла влиться во всю тусовку даже больше, чем сам Андрей. А может, это потому, что парни вчетвером вокруг неё бегали, оберегали от любого неровного дуновения ветерка и сыпали заботой со всех сторон, волнуясь, как бы Машка случайно не понахваталась от них чего непотребного — наверняка никто сказать не мог. Андрей, больше даже из-за какой-то вредности и злорадства, упорно игнорировал Тоху — нехер было столько дней на него забивать, нехер, — как бы тот остервенело к нему не лез, все его нападки оставались без ответа. Или, по крайней мере, большая часть. Не то чтобы этого засранца хоть как-то смутило Андрюхино в те дни поведение: ему либо просто наплевать было, либо он только делал вид, чтобы не подливать масла в Андреевский огонь, разгоревшийся местью и затаённой на него обидой. Андрей бы в идеале вообще теперь не появлялся бы в училище — эта новая «Конторовская» перспектива выглядела намного более привлекательной и, чёрт возьми, успешной в его глазах, — но, во-первых, там его держали воспоминания о том, как он чуть ли не жопу рвал, чтобы сюда поступить, сколько с него только тысяч потов ни сошло, пока он не увидел перед собой несчастную бумажку о своём зачислении, а во-вторых — мама. Ну, что бы он ей сказал, если бы его внезапно так отчислили? Что он теперь грозный панк, музыкант, рокер, что теперь будет зарабатывать не на своих никому не нужных картинах, а на альбомах с нарисованными им собственноручно обложками и написанными лично им стихами? Мама только у виска пальцем покрутит и взашей из дома погонит. И где ему тогда жить придётся? У Михи? Андрей потёр переносицу: он в который уже раз пытался сконцентрироваться на монотонной речи преподавателя, рассказывающего о чём-то, вероятно, очень нужном, полезном и важном, что обязательно понадобится при подготовке к маячавшей невдалеке сессии, что обязательно с него спросят и где он обязательно провалиться, но на всё это было отчего-то так плевать. Бесполезно было сосредоточиться на одном, пока в его голове гулял ветер, пока мысли его были далеко отсюда и далеко не с теми, кто его окружал. Миха оказался до ужаса любвеобильным и открытым — не только же Андрей такой чести удостоился? — а ещё, в некотором роде, собственником. Андрей прекрасно его понимал, прекрасно понимал его стремление и желание быть везде первым и узнавать обо всём быстрее всех; понимал, что Горшку важно, чтобы он всегда был у него перед глазами, чтобы он мог трепать его по волосам, тыкаться носом в плечо и с большим энтузиазмом что-то щебетать ему в ухо. Для Миши именно это и значило, что Андрей теперь со всеми своими рисунками, стихами, мыслями и всем остальным — весь Андрей полностью — был только его эпицентром, личным, вокруг которого вращалась вся остальная его «Конторовская» жизнь. Миха так же упорно стремился стать для Андрея таким же центром, как и он для него стал, потому-то и не оставлял его подолгу одного — чтобы не отвыкал от постоянно мельтешащего поблизости Горшка. Будто у Андрея был выбор — даже если бы и был, он бы точно сделал выбор в его пользу. Миша чувствовал к Князю невероятную, неизвестной природы тягу — Андрей её чувствовал тоже, скорее всего, не меньше Михиного, просто проявляли они это их общее притяжение по-разному: Мишка — физически и эмоционально, Андрюха — просто молча и рядом. Балу как-то сказал ему — так, чисто по-дружески, по секрету, — что они с Михой идеально друг друга дополняют. Не пресловутые инь-янь, совсем нет: они отличались друг от друга ровно настолько, насколько были похожи; они именно… Дополняли друг друга. Как будто один был продолжением другого, другой был продолжением первого. И Миша как-то поживее выглядеть стал, стоило Андрею только в его жизни появиться — это уже добавил Поручик. Князь тогда свои потеплевшие от прилившей внезапно крови уши прикрыл, но в целом был с ними обоими согласен. Он мотнул пару раз головой, выгоняя себя пинками из своих мыслей, и очнулся только тогда, когда все вокруг уже зашуршали своими толстенными тетрадями с конспектами, вырванными непонятно откуда какими-то потрёпанными жизнью листочками, карандашами и ручками. Андрей быстро сгрёб в подставленный рюкзак всё со своего стола, вскочил резво с места и помчался пулей на выход; только вот выйти ему не дали. Саша, уперев руки в боки, возвышалась над ним — насколько это было возможно с учётом того, что она была на порядок ниже его, — смотрела злобно и стояла скалой, показывая всем своим видом, что так просто на этот раз оставить его не собирается. Андрей обречённо, еле слышно вздохнул, подошёл к ней ближе и самым невинным, недоумённым своим голосом осторожно спросил: — Чё случилось? Саша вздёрнула бровь и уставилась на него как на последнего дурачка — Андрей продолжал давить слабую, обезоруживающую лыбу и делать вид, что ничего не понимает: знал, что Сашку подобное поведение выводило из себя. — Прекрати играть комедию мне тут, — сурово начала она, — одного актёра. Ну-ка, постарайся-ка ты мне объяснить… — она вздохнула глубоко, резко, прикрыв на секунду глаза, а потом, как на духу, выпалила. — Какого хуя ты избегаешь нас?! Сложно было сказать, кого под названием «нас» она имела в виду: то ли всю их закадычную училищевскую компашку вместе, то ли отдельно себя и Тоху, то ли кого-нибудь ещё; Князь в любом случае пожал бы плечами, поджал бы губы и стремительно бросился в бега подальше от неё, если бы перед ним был какой-то другой человек, а не Сашка: она его так просто в покое не оставит, до самого конца преследовать и выпытывать будет — а так хотелось просто взять и смыться, как в детстве, указав в другую сторону с криком: «Смари, там чё!», пропасть бесследно. Но они, к его огромному сожалению, давно были не детьми, и Саша на такую тупую уловку не поведётся: он слишком хорошо её знал, досадно хорошо, чересчур уж хорошо. — У тебя там чё, друзья новые? Куда ты так спешишь? — иногда — например, вот в такие моменты, как этот — Андрей удивлялся тому, как Саша в своих гневных речах может вкладывать очень личный, волнующий её сильно смысл; а ещё Андрей удивлялся тому, как быстро он начал этот смысл среди всех её оскорблений вычленять. Князь, конечно, в каком-то роде понимал, что Сашка им дорожит — она никогда об этом напрямую не говорила, чаще как-то завуалированно и не до конца понятно, но за пару месяцев общения Андрею удалось освоить её тайный язык общения с окружающими, — что она не хочет и боится, может, его потерять, и холод с его стороны в эти последние пару дней вполне могли довести её до белого каления. Но может же он хотя бы раз позволить вести себя точно так же, как позволяли себе делать это они? В Андрее взыгралось целое пламя, бушующая лава справедливости. — На себя, ё-моё, посмотри, — он даже и не заметил, в какой момент успел перенять Михину фразу-паразит — можно ли было это таковым называть? — он просто как-то раз нечаянно обронил в диалоге с ним это глупое «ё-моё», и Мишкины глаза загорелись так ярко, будто Андрей по меньшей мере сказал ему, что выиграл целое состояние и полностью переписывает его на него. Саша эту новую фразочку, как ни странно, тоже подметила: Андрей понял это по плескавшемуся через край шоку в её глазах. — На вас всех. Вы, блин, даже не замечаете, как делаете то же самое? А как я, так это всё, конец всему живому! — он вскинул руки в порыве вырвавшихся неожиданно эмоций, замахал ими по сторонам, глядя на Сашку огорчённо и разъярённо одновременно. — Блять, да вы!.. За собой не видите, а я будто первый всё это начинаю. Раскрой глаза, я имел в виду. На этом весь Князев запал полностью себя изжил: он не любил, не умел и не хотел подолгу злиться. Проще и лучше было сказать обо всём спокойно, без лишних напрягов, катализировать своё буйство мыслями: «чего попусту силы на это тратить», «лучше выплеснуть эмоции на бумагу». Жаль, что иногда это его безмятежное состояние заменяла слепая злость и нежелание вообще как-либо пытаться вытянуть ситуацию в более мирное русло; иногда он просто хочет послать всё на хуй, махнуть на всё рукой, подраться до полусмерти и со спокойной душой навсегда обо всём об этом забыть. Иногда так было попросту проще жить. Саша стояла истуканом, моргая смешно и часто. По её слегка сосредоточенному лицу можно было сказать, что она старательно пытается обмозговать проблему со всех сторон — судя по сдвинувшимся вмиг бровям к переносице, весьма не в Андрееву пользу. Андрей уже приготовился зажимать себе уши — жаль, в этот раз не от смущения. — Стрелки перевести пытаешься? От разговора уйти?! — удивительно, как верно Саня трактовала его слова — не до конца и не совсем, но хотя бы отчасти, уже переменный успех. — Скажи, блять, правду! Ну, там, девку себе нашёл? Чё-нибудь ещё? И мы теперь тебе не нужны! Саша иногда вымораживала. Саша плохим человеком не была — правда, она была по-своему чудесна, — но так часто Андрея бесила только она, первое место в этом вопросе по праву за ней. Князь заламывает пальцы и отвлекается на боль в них, мысленно считает до десяти, чтобы хоть как-то себя успокоить; Сашу тем временем прорвало пуще прежнего. — Да ты бы хоть не морозился! Не шугался! Мы будто чужие тебе стали! Так сложно, что ли, просто по-человечески объясниться?! Андрей сбился со счёту на цифре шесть. Второй раз. Теперь прорвало уже его. — Да как тебе объяснять-то что-то! Ты ж ни пизды не слушаешь! — он сжал губы, закусил изнутри щёку и рванулся на выход, вот только Саша всей собой загородила ему проход. Князь всё ещё не оставлял попытки прийти в себя. — Выпусти ты меня. Всё тебе и без моих объяснений ясно. — Да нихуя не ясно! — ну почему, почему Саня не может просто забить и отъебаться? — Ну чё, реально? Всё, мы тебе надоели? — Сань, тебе стоит, не знаю, попытаться хотя бы мыслить шире. Вы забили на меня — я забил на вас. Что тут непонятного? — Да когда мы на тебя!.. Разговор исчерпал себя полностью, посчитал Андрей, Саша не способна его понять, рассудил он и оттолкнул уже почти не сопротивляющуюся её в сторону, теснясь между ней и проходом, чтобы наконец сбежать отсюда как можно дальше. Туда, где его примут, поймут и банально обратят внимание. Иногда в груди тянуло и в голову шибало от того, насколько порой Андрей казался самому себе наивным и тупым. То ли люди вокруг не понимали на самом деле, как обращаться и общаться с другими людьми, то ли это замечал только он сам, но он жил и существовал так, будто не нужен вообще никому. Но, вопреки здравому смыслу, это Андрея нечасто расстраивало: он всё-таки понимал, что все те, с кем он поддерживал связь и общение, просто не привыкли о чувствах своих говорить вот так просто — что уж там, он и сам никогда о таком не говорит, не ему вообще жаловаться и сетовать на это, — но он никогда не сомневался, что о негативных чувствах они бы сразу заявили и, в случае чего, не постеснялись бы высказать ему всё плохое о нём, что только смогли за всё время их общения насобирать: Андрей своим друзьям доверял и верил, что они тусуются с ним не из жалости. Он себе цену знал и низкой самооценкой никогда не выделялся. Просто иногда… Иногда казалось, что никто его попросту не понимает. Вот вообще никто. Не столько из-за его детского — исключительно в глазах других, — сказочного мира, сколько в целом из-за его порою сложной речи, которую далеко не все умели трактовать. И вот он вроде и ничего странного, удивительного или нового не сказал, а его всё равно не поняли. От этого становилось как-то слишком одиноко. Князь не считал себя сложным человеком: он был прост как дважды-два, доверчив как ребёнок, спокоен как индиец, сидящий жопой на иглах, но всё равно оставался той ещё загадкой а-ля Бермудского треугольника для всех, кроме самого себя и, возможно — ну пожалуйста, — матери. Но жилось ему отнюдь не тяжело: он свободно понимал других, умел найти ко всем подход и часто думал над тем, что говорил, чтобы случайно не сказануть лишнего — того, что останется недопонятым и без внимания, — и даром, что в своём мире он был один. Один он, вообще-то, не был: у него в его собственной сказке было пруд пруди разномастной нечисти, от вампиров до гномов, с которыми он водил сказочную дружбу и которые понимали его так же, как он понимал их — что ещё нужно для счастья? Ну, наверное, то, чтобы его смог понять хоть кто-то, кто был вне этой глупой сказки. Миха? Андрей резко остановился, тупо пялясь перед собой в одну точку — кажется, засмотрелся на какую-то антенну, — чуть не перевернувшись через голову, заскользив ботинками по луже. Внезапная мысль о Горшке заставила с другой стороны посмотреть на ситуацию. Точно. Миха. От очевидности творящегося вокруг него Андреевского ажиотажа захотелось искренне, задыхаясь, рассмеяться. Конечно Андрея будет тянуть к нему с такой неимоверной, необъятной и не объяснимой силой; конечно он будет с нетерпением ждать каждой встречи, засыпать и просыпаться с мыслями о нём, дышать глубоко и часто только потому, что тем же воздухом дышит Миша, потому что он живёт где-то совсем рядом, в пределах области, в пределах города — конечно, это всё становится таким очевидным и неудивительным, когда всё внезапно встаёт на свои места. Миха просто-напросто… Понимает его. Он просто, чёрт возьми, его понимает, начиная с самого их первого знакомства и заканчивая его горящими глазами, рассматривающими Андреевы художества. Миха оказался первым, кто смог действительно, по-настоящему, искренне и верно его понять — Андрей интуитивно не позволял самому себе находиться от него где-то слишком далеко, где-то там, где он будет совершенно без никого, полностью один. Андрей всё-таки засмеялся: сначала слабо хихикнул, потом постепенно разразился самым настоящим хохотом, потрясая землю и проходящих мимо старушек. Ему вдруг весь мир стал теперь абсолютно понятен, будто он сумел найти тот самый «философский камень», над созданием которого трудились все именитые алхимики древних лет. Теперь у него точно сомнений не было: от Мишки он ни на шаг далеко не уйдёт, что бы тот ни решил вдруг вытворить, на что бы тот случайно ни согласится и ни решится — Князь, блин, готов был простить ему вообще всё. Теперь ещё уморительнее выглядели все Горшковские попытки привязать Андрея как можно ближе к себе: Андрей и так был привязан к нему стальными цепями, припаян, прибит гвоздями, приворожён нечистой магией, загнан в искусственно искусно собранный самим собой загон лично для них двоих, в который они и чужих не пустят, и сами из которого не выйдут никогда. Вроде, в точности такая привязанность называется в обществе нездоровой и неправильной; Андрей был слишком неправелен и странен для этого общества, чтобы считаться с его мнением. Мишка обещал забрать его после пар прямо у входа в училище и отвести к их так называемой «реп-точке». Андрей был не в силах ему отказывать и перечить — да и, собственно, зачем? Зачем терять ещё один шанс рука об руку побыть с Михой наедине, рассказывая что-то своему одному-единственному, преданному, увлечённому слушателю, и быть, наконец, услышанным и понятым? Как же до слёз ясен теперь стал весь свет для Андрея — ну как слепой прозрел. Миха не обманул: Князь нашёл его стоящим недалеко от лестниц, ведущих от входных дверей вниз, задумчиво глядящим вдаль, ковыряющим носком ботинка валяющийся на дороге камень и бубнящего себе что-то под нос. Андрей с мгновенье поглядел на сию картину, мотнул головой в сторону и, набрав в лёгкие побольше воздуха, крикнул, стараясь перебороть гул улиц: — Миха! — Горшок тут же обернулся на зов — Андрей даже отсюда увидел, как его широкая улыбка разрезает всё лицо — и, помахав ему резво рукой, запинаясь, побежал ему навстречу. Со стороны они выглядели как двое надолго разлучённых, старых, добрых друзей, наконец воссоединившихся спустя долгое время снова: Андрея почти как ударной волной снесли, с ног повалили распростёртые, жаркие Мишкины объятия, руки, поддержавшие его за спину от, казалось бы, неминуемого падения их обоих спиной прямо на асфальт, и звонкий смех, раскатистый, прозвучавший бойко прямо Князю в ухо, за которым последовало приветливое: — Ну ё-моё, Дюх, наконец-то ты! — Андрей смеялся, вторил ему фоном, и улыбался так, что чувствовал, как его щёки горят и трещат по швам. — Пошли, блин, давай, быстрее! Пацаны с Машкой нас заждались поди уже. Андрей покивал как болванчик, похлопал глазками преданно — был бы хвост, и хвостом бы радостно завилял — и, найдя нужную точку опоры, выпрямился, встал на свои две ровно, держась, впрочем, за Михины предплечья. Так, для баланса. Завороженный и окрылённый своими внезапными недавними открытиями, поразившими его и сделавшими из него какого-нибудь случайного, американского, вечно счастливого по непонятной причине хиппи, он чуть не пропустил чужие слова сквозь себя. Только потом до него туго и постепенно, как до макаки, стало доходить: как это, Маха уже ждала их вместе со всеми? Когда?.. Кто? — А Мышка? — отмер, наконец, Князь, заговорил своим взволнованным, дрожащим голосом — дрожащим далеко не от страха за Машку, а от каких-то неведомых ни ему, ни Горшку тоже эмоций. — Да её, оказывается, Шурик встретить успел, — Андрей вскинул одну бровь вверх; Миха просипел и пояснил. — Балу который. Позвонили щас, это самое, сказали, чтобы мы за ней не шли, мол, она уже с ними. Во шустрые, а! Андрей молча с ним согласился — во шустрые, а, — усмехнулся тихо себе под нос и кивнул Михе в сторону, зазывая. — Веди, ведок. Миша смешно хмыкает. — Угарное слово. Как «задок» звучит. Андрей растягивает губы в ехидной улыбке. — А тебе лишь бы про «зады» думать. Вопрос тут же себя исчерпал: Миха только весело заржал, схватил Князя за предплечье и уверенной, размашистой походкой направился прочь от училища, хватаясь и сжимая чужую руку всё сильнее и сильнее, чтобы точно где-нибудь по дороге не потерять; Андрей сдерживается, чтобы не запричитать что-то вроде: «Куда так несёшься? Я не успеваю», — сдерживается, потому что это будет выглядеть ну слишком уж жалко, а Миха снова начнёт шутить про его короткие ноги и маленький рост. Андрей, вообще-то, мелким не был, это просто кто-то вырос трёхметровой шпалой, вот и смотрит на всех, как на метр с кепкой — Андрей пытался признаться себе, что ни в коем случае не завидует, а так, просто, ловко парирует своей недостаток чужим. Хотя когда хоть он считал его высокий рост недостатком? Да какие в Мише вообще были недостатки-то? Горшок, выведя их обоих из толпы, поравнялся с Князем, закинул руку ему на плечи и принялся увлечённо вещать, не заботясь даже о том, чтобы проверить, слушают ли его вообще — он просто был уверен, что его прекрасно слушают: — С деньгами, конечно, у нас прям туговато, — он, не сдержавшись, потрепал Андрея по голове; тот уже ничем, кроме улыбки и смешков, на это не реагировал, — но Поручик там чуть-чуть своих сыпет. Он ж у нас тут самый богатый, понимаешь. Ну, мы там тоже как-то перебиваемся, там, кто у кого откуда берёт, кто, там, работать пытается. Ну, ё-моё, есть у нас там инструменты хорошие, сам увидишь. — Да ты ж знаешь, Мих, я не смыслю. Художник я. — Слышь, Есенин, скромность-то свою выключай, хватит тебе. Думаешь, мы чё-то умеем? Научимся, ё-моё, все вместе учиться будем! Мы из тебя хоть музыканта, хоть трубадура такого сделаем, блин, сам себя потом не узнаешь! — Миха остановился, подумал о чём-то, зажевал губу и несколько задумчиво и более серьёзно дополнил. — Ты уже часть «Конторы», понимаешь, да? Ты уже музыкант. И почему-то Мишке хотелось верить — не потому что его речи слух ласкали и самолюбие тешили, нет: Андрей верил ему, просто потому что не мог этого не делать. Если Миха что-то сказал, что-то утвердил и что-то предсказал, значит, так всё и будет — он об этом лично позаботиться. Ещё, возможно, Андрея просто немного успокоил факт того, что не один он из всей их компании такой неуч и профан по части музыки. Наверное, там все ничего в столь тонком искусстве ничего не понимали, кроме, разве что, Машки. Вот кто по праву должен был чувствовать себя расслабленнее всех в новом коллективе; по ощущениям, это была далеко, совсем не она — Миха куда более годился под такое описание. — Знаешь, Мих, как говорят, — неожиданная мысль вдруг пришла Андрею в голову, и он не оставил себе ни секунды на раздумья, тут же озвучивая её своему верному спутнику, — каждому музыканту свой художник… — Да кто так говорит-то, ё-моё? — взревел Горшок в ответ, не давая ему даже докончить, и принялся остервенело дёргать себя за волосы. Чего это он только так вспылил? — Бред, бля. Что музыкант может в художнике найти? Андрей думал, что вдарит ему быстрее, чем подумает о том, насколько это нецелесообразное решение. Хорошо, что только подумать успел. — Мих. — Ой, это самое… — до Горшка дошло быстрее, чем обычно. — Я не то имел в виду… Ну, короче, да ты понял, да, — он рукой досадно махнул, поморщился и отвернулся в сторону, пряча лицо и взгляд от Андреевых пронырливых глаз; куда-то в сторону чуть тише прибавил. — Подходим, ё-моё. Мы-то. Андрею большего и не нужно было: он понял его без лишних слов. В груди снова сладко потянуло, потеплело, зацвело и зарделось; Мишины уши — наверное, от холода — зарделись тоже: невозможно было не заметить, находясь к нему буквально впритык, выдыхая ему прямо в шею тёплый воздух и вдыхая какой-то странный, непонятный запах, чем-то напоминающий то ли пот, то ли цветочное благоухание. Что-то с Андреевскими рецепторами явно было не так. — Давай я всё-таки буду художником, — спустя какое-то время подал голос Князь, перехватившись рукой на чужом плече, устраивая её поудобнее. — Музыка — не совсем моё. — Тьфу ты! — Горшок снова повернул к нему голову, окинул его встревоженное лицо своим злым взглядом и в мгновенье успокоился, вбирая побольше воздуха, выдохнул. — Ты, блин, согласился уже, ё-моё, всё, хватит тебе уже тут… Миша не договорил — надеялся, что Андрей и так поймёт, что тот уже умоляет его перестать по пустякам нудеть и устраивать акты самокопания вслух — и просто продолжил бодро вышагивать в одну ему известную сторону, таща за собой почти безвольной тушкой поспевающего за ним Князя. Андрей не знал, что ответить, чтобы вбить, наконец, одну простую истину, которую Горшок не хотел — не не мог, а упорно и рьяно не хотел — понимать: Андрей вот вообще никакой ни по части музыки, ни по части… Ну, всего того, что вообще с ней связано. Он согласился вступить в «Контору», да, но, во-первых, Миха застал его врасплох и предложил ему это в самый неподходящий момент, когда чувства его полностью главенствовали над разумом, побеждая в неравной бойне, во-вторых, ну, в самом деле, Миша, когда говорил ему, просил его так, голос у него такой был… Он так смотрел на него умоляюще, в конце-то концов, с такой надеждой в глазах, что Андрей чисто морально не смог бы отказать ему! В-третьих, правда, Андрей тогда и подумать не мог, что начнёт из-за своего незнания так переживать: Миха же его позвал в группу больше на правах… Кого вообще? Для чего, вот, Миха его в группу-то позвал? Обложки рисовать, тексты писать… То есть жить жизнью группы из тени. То есть напредставленные Андреем залы, кричащие его имя, всего лишь сладкие, несбыточные, ночные мечты? И он один, стоящий за сценой, с кисточкой за одним ухом и карандашом — за другим будет стоять и смотреть на то, как Миха, Балу и Машка развесёло скачут по всей сцене — и Поручик бы скакал с ними, если бы не был привязан к месту у барабанов — грызя локти от зависти и обиды? От того, что он хочет вот так же, но не умеет ни черта? Миха сам сказал, что ни один из них тоже ничерта не умеет. Что учиться всем им нужно. Да ну его!.. Князя, то есть. Ну, что он как маленький? Говорят, век живи и всё такое: не умеет — научится. Миша научит. И чего тогда переживать? Андрею иногда — чаще всего — хотелось вдарить себе по башке чем-нибудь тяжёлым, чтобы всякие непрошенные думы туда больше в самое не вовремя не лезли; в идеале — никогда, хотя это звучит уж слишком нереально для него, но, конечно, всё равно случилось бы, будь всё в так называемом идеале. Жаль, что, как показала практика, приложившись пару раз о что-то тяжёлое, головной боли нисколько не убавится: не моральная, так физическая, которая всё равно через время и зализывание ран обратно в моральную перетечёт. Непруха. Горшок, наконец, отпрянул от него на шаг, сложил руки на груди и довольно уставился в сторону какого-то серого, старого дома, глядящего на них вот так же серо и старо, под стать своему внешнему виду, в ответ; Миха смотрел на эту хрущёвку так, будто она была как минимум его самым великим достоянием — если Миха таковым считал их отыгранную на какие-то шиши репетиционную, тогда всё сразу становилось на свои места, — и призывно замахал рукой Андрею в сторону парадной, направляясь туда же бодро и с громаднейшим энтузиазмом. Поделился бы хоть им с Андреем энтузиазмом-то этим, от него чего станется?.. — Коммуналка, что ль? — спросил заинтересованно Князь, выглядывая из-за Михиного плеча, но смотря, впрочем, на самого Миху. — Да какая! — воскликнул в ответ тот. — Поручик подогнал. Он у нас, типа… Ну, понимаешь, да? — Миша, кажется, хотел сказать что-то вроде: «Он у нас мажор», но посчитал, что это будет звучать в некотором роде грубо. О, да, Андрей его отлично понял — сердце начинает биться быстрее. — Ну, а вот откуда у него эта квартира — вопросы к нему, ё-моё. Горшок, не теряя больше ни минуты, тронул легко рукой Андрея за бок, увлекая его за собой, и двинулся к парадной размашистым шагом. Пару усиленных тычков-дёргачей за дверь, и она с тяжёлым, противным скрипом поддалась, открывая их взгляду замызганную, убитую людьми и временем лестничную площадку. Андрей резво поспевал на убегающим по лестнице куда-то всё выше и выше Мишей, который прикрикивал ему вслед что-то бодрое, оборачиваясь изредка, чтобы посмотреть, следует ли он за ним. Князь, не смотрящий перед собой и не видящий ничего, кроме мелькающих перед глазами ступеней и своих же ботинок, вдруг, подтягиваясь руками резво, хватаясь за перила, со всей силы врезался в появившуюся буквально из неоткуда спину Мишки. Удержать равновесие и остаться на своих двух ни один, ни второй не смогли: оба, размахивая во все стороны руками, вопя и выкрикивая что-то нечленораздельное, полетели вниз, грузным комом сваливаясь прямо на каменный пол друг на дружку. Андрей, пытаясь прийти в себя и понять произошедшее, только глупо пялил куда-то в сторону, прижавшись щекой к Мишиной груди, вслушиваясь в его колотящееся с бешеной скоростью сердце — серьёзно, Андрею сначала показалось, что это и не сердце вовсе, а что-то инородное, потому что не может оно так учащённо стучать — и в сбитые, частые вдохи-выдохи, пока Горшок под ним пыхтел и кряхтел, руками цеплялся за Князевы руки и бока, пытаясь скинуть его нелёгкое тело с себя. Андрей как-то запоздало понял, почему это его везде пытаются то ли ущипнуть, то ли неловко погладить, и, заворочавшись, спешно стал приподниматься на локтях, вставая над Мишей на четвереньки, чтобы своими большими, удивлённо распахнутыми глазищами поглядеть в не менее напуганные глаза напротив. — Ё-моё… — только начал Миха, когда дверь рядом с ними неожиданно распахнулась — кто-то всё-таки изволил высунуться на шум, поглядеть, что снаружи творится, — являя им обоим нахмуренного Балу. Все трое синхронно вздёрнули брови кверху в немом шоке; Миха, погодя с секунду, безапелляционно выдал своё извечное. — Ё-моё! Князь был с ним полностью согласен. Сашка смотрел на них так, будто только что увидел не двух своих друзей в не самом очевидном положении, а как минимум застал в непотребном виде русичку с трудовиком в спортзале, будучи каким-нибудь двенадцатилетним шкетом, а не здоровым лбом. Но такое выражение продержалось на его лице недолго: его губы вмиг растянулись в лукавую улыбочку, брови взметнулись кверху, строя незамысловатую ухмылочку; Андрей приготовил свои уши к самым ужасным словам в его жизни. — Я вам не мешаю? — беззастенчиво спросил у них Шура, задирая подбородок вверх и возводя глаза к потолку. — Мы вас, в принципе, подождать можем. Вы ж недолго? На всё про всё минут пяти хватит? Балу издевался откровенно и неприкрыто, но Миха, будто не поняв сначала сути вопроса, через миг зарделся одними только ушами — Андрей мог явно это увидеть, находясь от этих самых ушей буквально в паре сантиметров — и начал остервенело размахивать руками; Князя с себя он, однако, сбрасывать не спешил. — Скройся, блин, чертила! Уйди! — Сашка противненько захихикал, прикрыв рот рукой, и, как и было велено, скрылся за хлопнувшей тихо дверью квартиры. Миша с Андреем синхронно вздохнули, переводя перепуганные взгляды с дверей друг на друга. Слова отчего-то не находились, объяснения тому, почему никто из них так и не предпринял никаких попыток встать друг с друга — тоже, зато нашлась уйма времени бесцельно глядеть друг другу в глаза, выискивая то ли ответы на рой вопросов в голове, то ли безмолвного разрешения на полежать так ещё хоть чуть-чуть. Говорить, двигаться и думать сил не осталось вовсе — Андрей одним только чудом до сих пор на четвереньках нависал над Михой, вжимая колени в его бока, и не упал на него поверх, — момент хотелось тянуть до последнего, до победного, будто они до этого никогда в своей жизни не лежали. Ноги, руки и поясница стали потихоньку затекать, но Князь держался из последних оставшихся при нём сил, чтобы со всей дури не вписаться Мишке в живот. Тот, кажется, никакой нависающей — в обоих смыслах — над ним угрозы попросту не распознавал, расплылся в своей обыкновенной лыбе, какой всегда Андрею улыбался, и вкрадчиво заговорил: — Нам, наверное, пора, — он покряхтел, приподнимаясь на своих локтях, и приблизился к Андрееву лицу; Князь рефлекторно отстранился; Миха пододвинулся снова; на сей раз Князь остался на месте, — а то нас там, ё-моё, заждались, поди. Андрей согласно кивнул, подбираясь руками вдоль чужого тела под ним, встал, пошатываясь, на колени, выпрямился и поглядел недовольно на лежавшего всё ещё Горшка, который явно никак не пытался хотя бы спину от пола оторвать. — Поднимайся, бездельник, — недовольно пробурчал Андрей, вставая, наконец, с колен, расставив ноги по двум сторонам от Михиного тела, и протянул ему свою руку. — Помочь? Миша резко хватанул протянутую ладонь, сжал её с силой и потянул на себя; Андрею еле удалось устоять на месте, пошатнувшись опасно и скрючившись, удерживая нелепо равновесие, но руку чужую он всё равно из захвата своего не выпустил, подняться помог. Мишка только заржал заразительно — так, как умел всегда только он: только его смех вне зависимости от положения и ситуации вызывал у него ответную реакцию — и стремительно направился к квартирке, за которой с минуту — или пару? Сколько они вообще пролежали на этом полу вот так, лицом к лицу, не говоря ни слова? — скрылся ехидно хмыкающий Балу. Андрей, опомнившись от секундной заминки, тут же шмыгнул в образовавшийся дверной проём вслед за ним. У порога их никто не встречал, зато в глубине квартиры слышались резвые удары барабанов и слабо щебечущая скрипка. Горшок, кажется, просиял тогда всем своим естеством: глаза загорелись, улыбка, и без того широкая, растянулась чуть ли не до самых ушей; волосы в такт качку головы весело тряхнулись, а руки в нетерпении подрагивать еле заметно стали. Князь Мишкин внезапно возросший до невероятных, необъятных пределов энтузиазм и мотивацию прекрасно понимал и видел уже не в первый раз — в третий, если быть точным: он всё подсчитал, — только молча со слабой улыбкой на это глядел, успевая только снять ботинки; куртку пришлось кидать куда-то в сторону прихожей на ходу, чтобы успеть за стремглав умчавшегося на звук в комнату Горшком. Андрей, как ни удивительно, когда Миха только сказал ему о том, что у них есть какая-ни какая, но целая репетиционная, чего-то такого и ожидал: ну, в конце-то концов, могут ли пятнадцатилетки позволить себе что-то лучше этого? То, что они могут хотя бы это себе позволить, уже можно было считать большим успехом и везением, не иначе. В квартирке, кажется, была всего одна комната, кухня и ванная; кухню Андрей успел только краем глаза увидать, умчавшись тотчас за Михой, но не сказать, чтобы он хоть как-то этой кухонькой был недоволен — грех жаловаться вообще: она хотя бы есть, да и на том спасибо. В ванную Андрей заглянуть, конечно, не успел, да и заглядывать как-то не хотел: есть и есть, чего о ней рассуждать. А вот целая отдельная комната, в которой расположились ожидавшие их терпеливо Сашки с Машкой, представлялась Князю именно такой, какой и оказалась на самом деле: длинный двух-трёхместный диван, одно кресло, рядом небольшая тумбочка, дверь с выходом на лоджию, большующий, во всю стену, ковёр и такой же — или очень похожий на него — на полу. В одном свободном углу расположилась Шуркина барабанная установка, в другом стояла парочка гитар — Андрею бы разбираться в названиях каждой из них, он бы хотя бы попытался угадать, — в третьем стояла хлипкая табуретка, на которой гордо возвышалась пара бутылок, вероятно, дешёвого пойла. Горшок осмотрел всё это убранство так, будто видел его впервые, но очень довольно и горделиво, будто показывая, что это вот всё его, всё это чудо и добро, всё его — не полностью, конечно, а частично, не только его, но ещё и всех остальных «конторовщиков», но и его ведь тоже! — Андрюхе показывал, красовался, взгляд свой плутовской всё на него через плечо кидал, за реакцией наблюдая. Андрей окинул комнату взглядом ещё раз, вскинул в немом поощрении и лёгком удивлении брови и перевёл глаза на Мишку; тот был горд собой неимоверно, только танцы перед ним не выплясывал победные — сдерживался из последних сил, — и на этом слава Богу. — Пришли, наконец, — Балу нарушил тишину первым, расползаясь в странной улыбке; Князь слегка нахмурился, приготовившись услышать что-то, что ему очень не понравится — опять. — Повалялись бы ещё на полу. Глядишь, крысы бы вас по частям покушали. Минус два конкурента. — Шурик, блин, ну ты! — вопреки всем Андреевым опасениям, Миша отреагировал на чужой выпад даже спокойнее его самого; он, нахмурившись, перевёл взгляд от Саши к нему, глазами сканируя, проверяя, всё ли с ним в порядке. — В ударе сегодня. Давайте, это самое, попробуем сегодня нафигачить чё-нидь! Нас же вон уже… — он замялся, пробежавшись глазами по присутствующим, в голове у себя ведя перекличку. — Пятеро. Что-то, да должно получиться. Андрей смог только согласно кивнуть, потупить взгляд и упереться глазами в пол: глупое, вязкое, отрезвляющее напоминание самому себе, возвращающее его с небес на землю, что он на протяжение всей этой их наикрутейшей репы — так ведь Мишка как-то назвал репетицию? — будет вынужден попусту стоять в сторонке, наблюдать и слушать то, что происходит вокруг него, молча, никак во всём не участвуя. Стало даже как-то стыдно за своё незнание и неумение, стыдно стало уже просто находиться в этой комнате с этими людьми, на этой улице в этой квартире, зная прекрасно и понимая, что далеко ты с такими знаниями явно не уйдёшь и никаких успехов не добьёшься. Миха, завидев только толику сомнения на чужом извечно радостном или хотя бы спокойном лице, тут же закинул свою руку Андрею на плечи и, притянув к себе, потрепал опешившего Князя по голове, усмехаясь довольно. — Да не ссы ты, Княже, — начал просто он, — чё ты опять-то. «Мне бы знать, чё я опять-то, — думал в ответ Андрей, но не решался сказать вслух, — мне бы перестать ссать. Да это только на словах просто, а на деле… Один хуй». Горшок снова встряхнул его за плечи и, не сбавляя уверенности, продолжил: — Ты ж тексты вечно с собой таскаешь, а? — он не нуждался в ответе, потому что сам прекрасно знал, что да, Андрей никогда не обходится без своих тетрадей со стихами и рисунками. — Ну вот, щас на какой-нибудь стих, ё-моё, и наложим музыки. Сам охуеешь, как твои стихи в песни превращаются, Есенин, блин! Понимаешь ведь, да? Миша знал: прекрасно Андрей его понимает, понимает даже больше себя самого, даже больше отца и сраной анатомии, потому и верит охотно всем его словам, вслушивается в каждое и себе в подкорку впечатывает, запоминает, заставляет себя очухаться и перестать трястись со страху. Мишка сияет только больше, когда замечает, как Андрей буквально на глазах расцветает, выпрямляется и корчит самоуверенные гримасы, глядя на него глазами, плещущимися благодарностью и согласием. Горшок зарёкся ему как-то втянуть его всецело и полностью в процесс песносоздания, начиная с самых первых букв, с которых начинается куплет, заканчивая последней нотой в идеальном варианте проигранной песни, и слово своё прочно сдержал. Хотя вряд ли он вообще помнил о том, что когда-то кому-то успел что-то такое пообещать: он, скорее, делал это не из-за какого-то там долга перед Андреем, а просто так, от души, потому что сам захотел; Андрей был благодарен ему безмерно в любом случае. Князь, что несколько странно, в тот день больше не почувствовал себя лишним — Миха упорно не позволял ему даже подумать о таком, вовлекая упорно всюду, куда только мог вовлечь, спрашивал его мнения везде, где только смог, прекрасно с тем же понимая, что Андрей с профессиональной точки зрения сказать может мало — только то, прикольно ли звучит или режет по ушам. Мише, видимо, именно такая оценка и требовалась: иначе объяснить это его взбаламошенное поведение Андрей не смог. — Блин, Мах, это самое… — мямлил он вроде неуверенно, а вроде без стеснений, бодро, щёлкая пальцами и указывая в сторону Балу и Поручика, которых только что измучил чуть ли не до потери пульса, заставляя проигрывать каждую свою прихоть, пока они не воспроизвели все его идеи и желания с точностью до каждого аккорда, и пихая под самый нос ей вырванный самим Андреем листок из тетради с наиболее понравившимся всем текстом, который сам уже до дыр зачитал, проигрывая разные, подходящие мотивы у себя в голове. — А сама как-нибудь сможешь вот под это сымпровизировать, а? А то я, ну, не знаю там дела твои скрипчатые, понимаешь, да? Князя Мишина беспечность удивляла, но не больше, чем его талантливость и гениальность: то, что он создавал буквально на ходу, бегая туда-сюда по комнате, ссорясь с несогласными с ним Сашками и умоляя безотказную Мышку подыграть по-еённому партию под электрогитару и барабаны, поражало и без того пребывающего всё это время в откровенном шоке Андрея ещё больше, явнее и сильнее. Он сидел всё это время тихо, смирно, отвечая только Мишке, постоянно задающего ему вопросы обо всём-про всё-для всего, лишний раз звука старался не издать, переглядываясь только с не менее удивлённой и слегка напуганной Машей — боялся помешать творческому процессу своей бессвязной болтовнёй, спугнуть случайно всем им вдохновение и нарушить царившую вокруг особую атмосферу. Миха, правда, всеми силами пытался Князя в эту атмосферу с головой затянуть, забрать, вовлечь в работу и выдернуть из своих неутешительных мыслей, но, к его сожалению, весьма безуспешно. Пришло время попытаться ему наложить на доведённую до идеала музыку слова — то есть спеть. Андрей весь внутри напрягся, затаился, губы поджал и глаза выпучил, превращаясь полностью в слух: Миша сейчас будет петь! Миша, наобещавший ему, что споёт под его окнами серенады, чтобы отец его не скучал, сейчас будет, блин, петь! И только Горшок, подбадривая остальных начинать, стал читать в такт музыки Андреев стих про раненого воина, Князь понял, что это полный провал. И нет, не потому что Мишка пел ужасно — Мишка-то пел просто чудесно, услада для ушей, ровно, мелодично и приятно, но… Не так, как надо: не так, как предполагала бы себе песня. Голос поверх созданной им песни вроде бы и гармонировал, но совершенно не так, как Андрей предполагал, совершенно не то выходило, что должно было по задумке выйти; совершенно не так его «Раненый солдат» петься должен, совершенно по-другому! — Стойте! — крикнул он в одночасье, останавливая весь шум разом: и перепугавшихся его резкого голоса Поручика с Машкой, и вдумчиво глядящего то на него, то на Миху Балу, и самого Горшка, который, будто играючи, склонил голову вбок и вопросительно на него поглядел. — Мих, блин, ну не так оно поётся ведь. — А как? — он выглядел донельзя вдумчивым и серьёзным, когда, возмущаясь слабо, подошёл к Андрею и передал ему в руки листок. — Как тут по-другому-то, блин, петь? Андрей, словно маленькому ребёнку, стал ему объяснять свою задумку по частям, тыкая в нужные места пальцем и поясняя. Горшок продолжал выглядеть так, будто не понимал ни черта, будто только первый раз в жизни решился петь и внимательно пытался разобраться в сложных схемах, которые простым языком, настолько понятным и простым, как он думал, даже для дошколят, пытался разъяснить ему Князь. Остальные упорно молчали, наблюдая за их разборками со стороны, будто не решаясь нарушить рабочий процесс своим вмешательством — или попросту, вполне возможно, сразу раскусили Горшковскую фальшь. — Ну, давай, это самое, — он, незаметно для Андрея, занятого объяснением написанного им материала ему, помахал ребятам руками, подначивая их начинать играть их партии, — на практике покажи. А я повторю. Андрей, не вдумываясь сначала в смысл сказанных Мишкой слов, только кивнул и слабо вздрогнул, когда резко, разом с двух сторон послышались первые удары барабанов и тонкое пение скрипки. Он, топая ногами в такт музыке, качая слегка головой, на пробу прошептал почти про себя первые пару строчек, примеряясь. Чем дальше шла музыка, тем громче слышался его голос, тем чётче строки слышались сквозь пронзительно ревящую гитару, тем счастливее Андреево лицо становилось; Миха, глядя на него в упор, растянул рот в наглой улыбке и стал ровно в такт, ровно как надо подпевать ему на припеве, качая головой, подстраиваясь под звучание — так, будто с самого начала понимал, как правильно их нужно было читать. «Будто»?.. До Андрея медленно вдруг стала доходить одна неочевидная мысль, неочевидная настолько, что заставила его на пару секунд забыться, что выбила из колеи и невесомо ударила под дых. Да он же… Он же делал это специально — специально лукавил и не попадал в ноты! Знал, что фальшивит, и всё ради того, чтобы заставить его петь! Как Андрей сразу не догадался! Мимолётная ярость успела накрыть Князя с головой: он успел только нахмуриться, перевести злые свои, бушующие, штормящие глаза на Горшка, когда тут же успокоился вновь, завидев только счастливые, лучистые глаза прямо перед его лицом — глаза, в которых плескалась гордость за него, за Андрея; дыхание отчего-то резко перехватило, заставляя прерывисто вдохнуть. — Ну вот! — воскликнул Миша, стоило им только закончить последним громким «Хой!», знаменуя завершение песни. — А ты говорил, что ничё не умеешь. Поёшь-то ты вона как! Андрей разрывался между двумя чувствами: забить этого засранца до полусмерти, или со всей дури заобнимать — тоже, впрочем, до полусмерти. И первый, и второй вариант как-то сами собой откинулись, и внезапно, как из ниоткуда, возник третий: предъявить. — Это чё щас было? — Миха заметно напрягся, почесал нервно свою щёку и, выпрямившись во весь рост, уверенно в ответ ему выдал: — А то, Дюх. Будешь вторым вокалистом.