У каждого музыканта...

После той странной, сумбурной и несколько неожиданной ночи, проведённой с Михой на крыше, когда они оба на следующий же день слегли с температурой, соплями и кашлем, Андрея никак не могли оставить несколько тревожные, пугающие и сомнительные мысли: Миша стал ему чем-то большим, чем просто друг, чем-то большим, чем просто товарищ и приятель, чем-то даже большим, чем брат, лучший друг и, блин, жена — он стал ему родственной душой, верным спутником, лучом света во тьме и серости жизни; тем, кого чаще всего называют второй половинкой. И весь бы пазл в голове его сложился бы идеально, будь Миха — или, на крайняк, он сам — девчонкой: и жизнь стала бы проще, и душу бы так не терзали самого разного рода вопросы и сомнения, гонения и тревоги; они бы просто поженились, просто бы жили рука об руку всю оставшуюся жизнь, просто бы завели кучу кошек, дачу и хозяйство, просто бы припеваючи жили свой положенный век, просто отрывались бы до самой смерти на концертах и просто бы, чёрт возьми, жили, как обычные люди, любящие друг другу семьи, где по всем канонам были муж и жена, а не… Муж и муж. Даже в голове это звучало сюрреалистично и неправдиво — не так противно, если думать о Михе, и противно совсем немного, если думать о каком-нибудь Балу. Андрей краснел и бледнел, смущался и бесился, вот-вот уже принимал в себе факт своей нездоровой привязанности к Михе и тут же её отрицал, метался меж двух огней и совсем не мог понять, что чувствует, правильно ли чувствует, адекватно ли чувствует — Миха бы, услышь он только подобное от него, отвесил пару подзатыльников для профилактики и сказал, что это совсем не по-панковски: настоящие панки не парятся о том, насколько приемлимы для остальных их мысли, панки всегда знают, что всё, что бы они ни почувствовали, имеет место быть, — но, даже зная, как будет недоволен Миша, Князь не мог внушить это себе: то, что слышал он с самого детства, никак не вязалось с тем, в чём он пытался его убедить. Возможно, Андрей просто с самого начала оказался безнадёжен — Миха не оставляет попыток уверить его в той правде, в которой сам был уверен на все сто. Миха, казалось, стал вести себя ещё более расслабленно рядом с ним, чем до той ночи на крыше: не стеснялся теперь уже и по бёдрам едва заметно гладить, и вдоль плеч одними пальцами водить, и ладони в свои брать, рассматривая увлечённо, примеряясь и пересчитывая складки на них, будто видел впервые. Андрей искренне не понимал, как на это всё реагировать — Миха, чёрт бы его побрал, молчит всегда упорно, делает вид, что ничего такого странного он не творит, что всё вполне в порядке вещей и что это вполне нормально у среднестатистических, адекватных мужиков вроде них с Андрюхой, — от того думал больше, дольше, чаще — голова пухла и глаза болели. Горшок положение его бедственное нисколько не облегчал: лез, тёрся, хватался, напирал, облокачивался, трогал, только в дёсна не целовал — Андрей благодарил всех, кого только можно, кто только существует, за то, что не ниспослали на бедовую голову Мишки такую неоднозначную идею: он бы точно, без колебаний, тут же пошёл её воплощать в жизнь. То, что он этого ещё не сделал, далеко не значило, что он не захотел: это, скорее, значило, что он пока до этого просто не додумался. Додумается — Князю придётся бегать от него по всему Ленинграду; того мало хотелось, честно говоря — или наоборот, хотелось настолько, что Андрей бы не только не стал никуда от него убегать, а даже поспособствовал бы и поощрил бы. Живот крутило то ли от страха, то ли от отвращения, то ли от чего-то ещё; это можно было бы назвать «бабочками», если бы это что-то не ощущалось столь противным грузом в кишечнике. Андрею показалась гениальнейшим выходом из всей этой ситуации — нет, не поговорить, не разобраться в вопросе и попытаться решить его вместе, сообща, пресекая все дальнейшие между ними с Михой недопонимания и текущие недопонимания тоже; в самом деле, да кто так вообще делает? — просто пропасть: раствориться в воздухе, уехать на дачу — и не важно, что на дворе зима, — отключить телефон и побыть наедине с самим собой, познать дзен и посидеть голой жопой на раскалённых углях — индийцем-то всяким помогает, может, и ему поможет… Но у всего этого непревзойдённого плана было всего несколько небольших, но весомых проблем: во-первых — Андрей был честен сам с собой, — Горшок достанет его отовсюду, везде его найдёт и доканает, ни на шаг от него не отстанет и, если понадобится, обзвонит всех, кого можно и кого нельзя, выпытывая у них информацию о текущем Андрюхином местонахождении; во-вторых, вряд ли уединение и полный покой помогут ему разобраться в себе: не то чтобы нахождение Миши рядом хоть как-то облегчало ему задачу в поиске ответов на свои насущные вопросы, но и не то чтобы его полная от него изоляция этому хоть как-то способствует — разницы, скорее, почти нет; в-третьих, как Князю ни хотелось этого признавать, учёбу он оставить не может: если он и уедет куда на, скажем, хотя бы неделю, с очень небольшой долей вероятности он станет там к чему-нибудь готовиться, а первая сессия уже давно в затылок дышит — пыхтит, почти в шею вгрызается, — на первом же курсе вылететь никак не хотелось. Андрей решил, что с этим нужно разобраться как-то по-другому. Разговорами по душами, например. Если не вдаваться в подробности, разговоры по душам у них с Михой происходили чуть ли не каждую их встречу: Миху порой было ничем не заткнуть и не остановить, порой он мог без умолку разговаривать на самые разные темы, про самые разные проблемы, о самых разных событиях, возникающих у него в голове каждую миллисекунду — Андрей, в общем-то, останавливать его никогда и не хотел ровно так же, как не хотел никогда останавливать его и Миша, если он начнёт о чём-то своём вдруг распаляться, мгновенно входя во вкус, рассказывать и рассказывать о чём-то отдалённо связанным друг с другом; в этом они тоже были невероятно похожи: говорить невпопад и перескакивать с темы на тему. Только с Михой Князь смог, наконец, эту неоднозначную свою черту перестать подавлять и позволить себе просто не думать о том, что весь его словесный поток будет звучать как-то не так, как-то странно и как-то непонятно; только с Андреем Горшок смог, наконец, забить на то, что его могут как-то не так понять, осудить и высмеять. Потому что Андрей не стал бы. Да, лучшим выходом из всей непростой ситуации стал бы разговор. Вот только Андрей Мишей, как бы ни старался лишние мысли из головы своей выбросить, никогда не был и никогда бы им не стал: он так просто заговорить на какую-то животрепещущую и щепетильную тему не сможет. Тогда, наверное, стоило бы подождать, пока Миха решится на разговор первым: он, если вдруг ему такая мысль в голову только придёт, сразу же, не думая, её озвучит — ему это ничего не будет стоить. Но, в таком случае, сколько придётся Андрею ждать? Сколько ему ещё придётся терпеть Михины выходки, Михины взгляды и касания, прежде чем тот надумает обо всём этом с ним поговорить? Нет уж, если решился что-то предпринять, нужно действовать самому. То есть взять… —… взять и заговорить с ним, — продолжает свою мысль вслух он для пущей уверенности; жаль, конечно, что никакой уверенности это ему не придаёт. — Взять и заговорить с ним… Взять и заговорить… Андрей резко останавливается на месте, вскидывает взгляд и поджимает губы, глядя перед собой в одну точку; прохожие неосторожно огибают его с разных сторон, что-то бурчат и, верно, косо смотрят на него, замершего посреди дороги, недовольными прищурами и своими серыми глазами. Андрей вдруг почувствовал в себе мощный прилив сил, энтузиазма и тяги к новым победам и свершениям; где-то в толпе вдруг мелькнула знакомая до жути лохматая макушка, а рядом с ней энергично машущая во все стороны в приветствующем жесте рука; весь его пыл куда-то стразу испарился. Князь медленно принялся считать в голове до десяти, пытаясь привести все свои мысли в норму. Видеть Миху с каждым разом становилось всё труднее. Нет, не потому что противнее — потому что невозможно было каждый новый раз предугадать, чего он выкинет такого-эдакого, на что Князево тело снова отреагирует в диссонансе с его разумом; Андрею с каждым разом становится всё труднее и труднее обратно привести этот разлад в гармонию между собой. — Княже! — Андрей успел досчитать только до пяти, как вдруг на него со всей своей силы на полном ходу влетает разгорячённый Миха, хватая его под поясницу и поднимая над землёй. Андрей успевает издать только жалобный писк, прежде чем оказаться зажатым в его странных объятиях. — Ну ё-моё, чё ты так долго! Плетёшься, блин, как на пары. А у нас тут, понимаешь, репа! Князь прикладывает немало усилий, чтобы остановить свой непрекращающийся ни в какую гул и звон в ушах, восстановить сколько-нибудь дыхание и судорожно вздохнуть, чтобы осилить хотя бы пару предложений внятного и ровного ответа. Миха выжидающе на него глядит снизу вверх, качая, как ребёнка, на руках из стороны в сторону. — Подумать не даёшь, — выдал, наконец, как можно спокойнее Андрей, хватаясь за его плечи руками и криво улыбаясь, — искать сразу бежишь, будто что-то со мной произойти может… — Вдруг, передумал! — Горшок заявляет об этом так важно и уверенно, словно и в самом деле хоть раз допускал мысль, что Андрей захочет сбежать. Или действительно допускал? Князь снова смотрит ему в лицо, рассматривая карие глаза, плескающиеся неподдельным смехом, весельем и. Чем-то ещё. Андрея в сердце будто что-то острое кольнуло: Миша и правда боялся, что он, блин, передумает? Стыдом тело вдруг пронзило буквально насквозь: Андрей же именно это и хотел сделать всего какие-то пару минут назад. Миша с удивительной точностью угадывал его мысли — может, он и правда их читает? Даже на расстоянии; тогда бы он уже давно прочитал вопрос, испуг и смятение в его голове после пары раз его неудачно-ожиданных касаний в не самых очевидных местах. — Куда я от тебя сбегу-то? — Князь тихо хмыкнул, закрывая глаза и утыкаясь подбородком в его макушку — лишь бы не видел его сконфуженного лица. — Не смеши меня. Миха неестественно замолк, замер на считанные секунды, чтобы потом рассмеяться заливистым своим смехом и крутануться раз вокруг своей оси, удерживая Андрея поперёк спины покрепче, тычась ему носом куда-то в шарф. Князь рефлекторно прижался к нему ближе, пытаясь удержаться на нём и не слететь куда-нибудь в ближайшую стену каменного дома; он резко почувствовал, как уши его вот-вот норовили прожечь натянутую до самых щёк шапку — не к добру это всё. — Отпусти меня хоть, — неуверенно подал голос он, сжимая чужие плечи сильнее; казалось, ещё чуть-чуть и точно произойдёт что-то непоправимое: его собственное тело совсем перестало его слушаться. — Я тяжёлый. Горшок как-то быстро присмирел — услышал, видимо, совсем не шутливый тон в Андреевом голосе — и, поставив его на землю, виноватыми глазами, побитой собакой поглядел прямо на него, будто и впрямь в чём-то провинился. Андрей прикусил щёку изнутри: видеть такого жалкого, извиняющегося и грустного Миху всегда было для него невыносимой задачей — уж лучше он полностью разрешит делать с собой всё, что только Миша захочет, чтобы не видеть больше никогда этих печальных глаз, опущенных плеч и сиплого дыхания. В груди заболело нещадно, защипало. — Ничё ты не тяжёлый, — буркнул обиженно он, будто это не себя Андрей обозвал упитанным, а его. — Я, вообще-то, сильный. Я бы тебя всегда мог на руках носить. Миха, вот чудо, обиделся на него из-за того, что Андрей, прости Господи, посчитал его слабым и неспособным поднять добрые шестьдесят килограмм чистого мяса над землёй; ему даже в голову не пришло, что Андрей не хочет, чтобы его куда-то на руках таскали, по другой причине, что у него и в буквальном, и в переносном смысле почва из-под ног уходит, стоит Горшку только пальцем его тронуть, только за поясницу своими руками длинными обхватить и тем более — прижать к себе, уткнуться носом куда-то в воротник и, согревая своим горячечным дыханием его кожу, греть заодно ему и все внутренности от неконтролируемого смущения. С этим точно нужно что-то делать, Андрей не может так просто это оставить. Но сперва, конечно, нужно Мишу успокоить. — Конечно, сильный, — начал ласково Князь, с силой хлопая его по плечам ободряюще. — Но нахер меня-то таскать? Я ж не девчонка, чтобы меня на руках носить, ну, Мих, в самом-то деле… Миха грубо прерывает его на полуслове одним взмахом руки, хватаясь за полы его куртки, и, неслабо дёрнув, притянул его ближе, лицом к лицу, всматриваясь своими всё ещё разобиженными на него глазами прямо в его перепуганные океаны. Ну неужели нельзя как-то подальше друг от друга доказывать свою правоту? Неужели нельзя как-то более отстранённо продемонстрировать свою злость и баранью упёртость? Андрей держался из последних сил, чтобы прямо там не упасть от бессилия на колени, разрыдаться и взмолиться опешившему Горшку, уговорить его прекратить постоянно над ним таким наглым образом издеваться, замечая прекрасно всё — замечая, как он на него влияет, — подмечая, но всё равно скрывая и ничего не говоря, не обсуждая и попросту пропуская мимо ушей, глаз и всего остального тела тоже; но в Князе, какова странность, какая-никакая сила воли всё-таки осталась. — Да зачем, ё-моё, девчонок-то таскать, если я тебя таскать хочу? Понимаешь, да? — Андрей, на самом деле, не понимал ни черта, но всё равно продолжал тупенько, понимающе кивать, будто не выглядел так, словно перепуганный ребёнок, которому в руки только-только пихнули книгу и сказали: «На, читай». Миха смотрел на него так, будто ничего сверхъестественного не сказал, будто это нормально — таскать лучших друзей на руках, говорить, что они лучше всяких девочек, что он бы уже давно на них женился, будь они противоположного пола, совершенно беззастенчиво и невинно хвататься за любую возможность обнять, прижаться, ткнуться носом в плечо, схватиться за ладонь и просто какое-то время вот так беспричинно за неё держаться. Андрей не понимал вообще ничего и понять всё никак не мог, сколько бы ни пытался. Самое время бы, наверное, спросить с Горшка его странное поведение, потребовать полных и понятных объяснений, раскаяний в своих грехах; но просить о таком того, кто был хоть немного кем-то вроде Миши Горшенёва, значит изначально надеяться на издали вразумительный ответ на поставленный вопрос. Нет, Андрей больше не может бегать; он решил: либо сейчас, либо никогда. И пусть он устроить сцену выяснений отношений прямо посреди улицы, и пусть он будет выглядеть глупо и в глазах окружающих, и, вполне возможно, в Мишиных, но он просто уже не может этого терпеть. Он хочет знать правду, он устал от вечно достающих его тут и там нерешённых вопросов — он имеет на это полное право. Теперь, когда он почти полностью оправдал себя в своих глазах, стало как-то легче набирать в лёгкие побольше воздуха, стало как-то легче поджимать губы и вскидывать брови, стало как-то легче подбирать нужные слова и стало как-то легче просто с порога заявить о своём негодовании: — Да что всё это значит, Миха?! — Андрей, сложив руки на груди, защищаясь от всевозможных внешних раздражителей, сжал пальцами свои локти; глаза-океаны постепенно собирали вокруг себя целый шторм. Миха удивлённо только глазами похлопал, не понимая, явно, к нему претензии. Андрей распалился пуще прежнего — сколько можно строить из себя дурачка?! — но всё ещё кое-какими оставшимися в нём силами старался держаться в более-менее спокойном состоянии и не переходить черту тупой истерики. — Какие, блин, «таскать на ручках»? Какие «я отказал ей, потому что у меня уже есть ты»?! Какие, в жопу, «дай за руку подержаться»?! — в его светлой голове раз за разом появлялись всё новые и новые подсказки, подсознание услужливо подкидывало ему ещё больше и больше старых-позабытых Михиных фраз, которые он только за всё время ни успел ему адресовать; Миша всё ещё непонимающе на него пялил, так, словно не понимал, с чего он вдруг так разозлился. — То за щёки щупаешь, то за бока, то за ноги! Обнимаешь, вот это вот, носом тычешься, как собака, да ещё сверху своим: «вкусно, ё-моё, пахнешь»! И хоть бы хны! Мишино недоумение чувствовалось за версту; Андрей с каждым новым сгоряча сказанным словом остывал, как раскалённые угли на холоде, успокаивался, словно постепенно снимал со своей души неподъёмный груз — что, если немного подумать, таковым и являлось, — место ему постепенно уступали сомнение и стыд. — Но ты не был против… — неуверенно, наконец, подал голос Горшок после короткой паузы между злостными Князевыми речами и его недовольным сопением — зря: стоило ему только рот открыть, весь былой запал тут же вернулся к Андрею; он продолжил всё с тем же наездом: — Да кто, блять!.. — Андрей краем сознания понимал, что с этим нужно что-то делать: в их двойке, если кому и нужно было оставаться всегда при ясности ума, так это ему — Миха свою горячую голову точно никогда не станет даже пытаться усмирить, — иначе весь тот огонь и ярость, что они вдвоём воссоздадут, затопят всё вокруг удушающим дымом, копотью от сгоревших в ярком пламени ласковых слов, добрых намерений и исркенних попыток исправить ситуацию, повернув её в более мирное русло. Князь глубоко вздыхает, считая в своей голове от одного до десяти — Горшок всё молчал, не смел ничего сказать: задумался то ли о том, с чего тот вдруг так вспылил, то ли о том, как бы всё получше разъяснить, — между делом опускает короткое: — Кто сказал, что не против? Миша оживает буквально на секунду, выныривает из своих мыслей, глазами своими темнющими лупит на Андрея ещё удивлённее, ещё поражённее, чем до этого — Андрей всерьёз испугался, судорожно стал перемалывать все сказанные им только что слова в попытках найти что-то такое, за что можно было бы зацепиться, развить, опозорить себя с ног до головы, чтобы потом тихо-мирно извиниться и замять, — а потом снова задумался, опустил взгляд куда-то себе в ноги и неуверенно промямлил: — Ты никогда, ну, это самое… Не отказывался. Я думал, ё-моё, ты уже и сам понял… Князя будто огромной дубиной в голову шандарахнуло: ему вдруг стало всё настолько ясно, насколько не могло бы быть ясно никогда. К сожалению, не настолько, чтобы всё-таки понять, нахрена Миха всё это вытворял, но вполне себе настолько, чтобы понять, что он не прекращал этого делать не потому, что хотел — ну, то есть, да, он хотел, конечно, хотел — а потому что просто не встречал сопротивлений. Думал, что, если Андрей не против, а он явно был не против, потому что ни разу слова против не высказал, значит, можно продолжать. Всё это время вместо того, чтобы терпеть из раза в раз его выходки, его потребности в близости и его неоднозначные, брошенные вскользь и так небрежно слова, можно было просто… Попросить этого не делать, и Миша бы перестал. Всё было настолько очевидно с самого сраного начала. Андрею вдруг резко захотелось пробить себе рукой лоб. Он, вздохнув последний раз, как перед прыжком в огромную пропасть, неминуемую Бездну без конца и края, со всей своей осторожностью, с какой только мог сказать в такой ситуации, ответил: — Нихуя. Нихуя я, блять, не понял. Попробуй объяснить. Мишка зажевал губу, скривился как-то странно, смущённо, почесал свою щёку — он это делает постоянно, абсолютно постоянно, когда волнуется; рядом с Андреем он волнуется так часто, что вместо обоих щёк у него давно должны были быть две сквозные дырки — и тихо, слабо, охрипшим голосом пролепетал: — Давай хоть с дороги уйдём. Андрей вскинул голову в гневе, чтобы снова выдать какую-нибудь яростную тираду о том, что ему настолько осточертело ждать, что он никуда с этого места не сдвинется, пока не услышит вразумительных ответов, но, глядя на такого раскаивающегося, жалостливо глядящего на него Миху он просто не мог ещё раз повысить на него голос: его стало до банального жаль. Князь трёт устало переносицу, кивает медленно, удручённо, а потом чувствует, как его уже намного смелее — для такого-то жертвенного вида — хватают за запястье и ведут в сторону ближайшего двора, попавшегося им совершенно случайно сразу же после первого сделанного ими поворота. Миха молчал — Андрей молчал тоже, — но он всеми фибрами своей души ощущал, как на его лице сияет его обычная, повседневная улыбка, как он, даже несмотря на то, что сейчас он больше действует не на правах обиженного, а на правах обидчика, чуть ли не искриться весь изнутри, предвкушая какой-то, как ему казалось, важный разговор, но который обязательно должен разрешиться в его пользу — в своих силах он был уверен как никогда; Андрею приходилось только гадать, о чём таком он думал, пока вёл его через арку за угол, чтобы остановиться сразу рядом с чьим-то выпирающим из дома балконом. Андрей только сейчас смог разглядеть, как сильно сверкали на фоне розовых щёк и носа карие глаза: Миха был настроен серьёзно, брови хмурил и лыбу давил, а потом просто схватился за Князевы руки и уверенно поднёс их ближе к своему лицу, опаляя их тёплым дыханием, согревая — резкий, неожиданный порыв, который простецки объяснился тем, что он просто заметил, насколько сильно чужие руки промёрзли льдом и снегом едва ли не насквозь, только инеем не покрылись, — и принялся уверенным тоном, будто доказать что-то кому-то пытался, говорить ему: — Ты, Дюх, понимаешь, да, — Князь покосился на него странно — не столько из-за того, что тот снова хватался за первую попавшуюся часть его тела и делал с ней всё, что только ему в голову придёт, сколько из-за того, что тот так смело заявил ему, что он его понимает; нихера Андрей его, блин, не понимает, на самом деле, — Миха мотнул головой, улыбнулся ему в ответ фирменно-беззубо только шире и продолжил. — Ну, вот, то, что я говорил, что я б женился, будь ты девкой… Ну, я б реально, ё-моё, женился, я не шутил вообще… Андрей — ему ни в коем случае нельзя было нарушать своё спокойное, умиротворённое выражение лица страшным и гримасами, чтобы ненароком не спугнуть так вовремя посетившее Миху вдохновение, — впрочем, сильно не надеялся даже сейчас на то, что Горшку удастся разом, так просто объяснить ему всё, что было у него за душой, но, глядя на его весёлый вид и уверенный взгляд, он и правда посмел допустить опрометчивую мысль о том, что у него всё и впрямь под контролем — нужно же было ему так сильно ошибиться. Но ведь это всё ещё был Миха — Андрей просто обязан был его подбодрить, понять, принять и успокоить, — который по несколько секунд мог подбирать нужное слово, чтобы в итоге всё бросить и перефразировать по-своему. Князь сжал его руки в ответ, улыбнулся натужно, но ласково; Мишка будто энергией преисполняется и продолжает дальше уже более бодро и складно, словно Андреево одобрение работало на него как самый хитросплетённый женский журнал с мотивациями для юных очаровательниц: — Да я то, что чувствую к тебе, не чувствовал ни к одной барышне! — Андрюха улыбается шире: слово-то какое вспомнил, во даёт; Миха продолжает, отзеркалив его лыбу, только немного шире. — Блин, ну, ты понимаешь, да? И вот это вот всё — ну, когда я, ё-моё, тебя трогаю, обнимаю, там, когда слова всякие говорю — это всё, понимаешь, мне спокойнее делает… Ну, вот легче мне просто, сечёшь? Ну, нравится мне вот так вот, и всё тут, а ещё и ты не отказывал никогда. И вот мне так этого становится, ну, не… Ну… Короче, мне этого вот не хватает прям, что ещё больше хочется, ё-моё… И я не могу остановиться. Так вот, это самое, приятное чувство такое, что ль… Ну, классно, короче. Прям вообще крутяк. С тобой-то вот так. Горшок остановился — видимо, дыхание перевести; Андрей вообще удивлён, как ему настолько долго сил хватило, — постоял молча с минуту, вдумчиво оглядывая в своих руках чужие ладони, бездумно гладя их большими пальцами, чтобы потом продолжить, но уже тише: весь свой пыл он куда-то разом растерял, и теперь даже ободряющие взгляды Князя ему никак не помогали: — И вот я всё думал… Ну, ё-моё, думал вот это вот всё… Понимаешь ты, да? — Андрей кивает медленно, осторожно, потому что да, он-то понимает, он, кажется, даже слишком хорошо понимает, и то, что он предполагает услышать дальше, должно, по его мысленным подсчётам, как минимум очень сильно его поразить. Он затаился, как заяц в кустах, боясь и хвост свой высунуть, показаться на глаза неравнодушным хищникам. — Ну вот, и я про то же… Это самое, это так чувствуется странно… Я вот сказал, что никогда такого к девчонкам не чувствовал, но это, как бы… Ну, я чувствовал, только не прям такое же… И не так сильно… Ну, то есть, ты вот как девчонка, только не девчонка, типа, только лучше, и чувства такие же вот у меня прямо, ё-моё, но вот только… Лучше. Понимаешь, да? О, Андрей прекрасно понимал. Он, наверное, понимал его как никогда и никого ранее. Он почти ощущал всем своим естеством, как он медленно, но стремительно падал в какую-то бездонную бездну, как его душа так же медленно, но стремительно проваливалась вместе с ним, уходила в пятки и дальше — пробивала асфальт и близилась к самому ядру Земли, чтобы выйти с другой стороны, пробив ещё одно дно. Князь понимал, ох как понимал, что имел в виду Миха — потому что испытывал абсолютно то же самое, и от того не меньше только выть хотелось, рвать на голове волосы и материть всех вокруг, но в первую очередь, конечно, себя. Он просто не мог так же легко принять это, как принял это Миша. С другой стороны, кто сказал, что он об этом не переживал? Ну, да, Миху чаще всего можно было проглядеть насквозь, все его эмоции — с лица считать, но, может, он просто за какие-то считанные пару дней смог с этим справиться? За какую-нибудь чёртову ночь — он-то не привык себя по любому пустяку накручивать. Но и это не пустяк! «Панк, — заключил в своей голове Андрей, стараясь за пару мгновений вернуть себя из астрала обратно на землю, чтобы посмотреть, в конце концов, Михе прямо в глаза, чтобы собраться с силами и хоть звук издать, а не стоять тупым истуканом, пугая своим молчанием не только Горшка, но и себя, в общем-то, самого. — Самый настоящий панк. Прёт против системы, забивает на общественное мнение, индивидуален. Даже в выборе девушек». — Я понимаю, Миш, — Андрей говорит нарочито ласково, тихо, улыбается как-то слишком криво, нос морщит и губы поджимает: нет, слишком тяжело вот так слёту, как это вышло у Мишки, сказать; нужно начать как-то по-другому, дать себе время для разгона, на подумать… Князь жмурится, прописывает себе по лицу парочку мысленных оплеух и, хватая самого себя за щёки, тянет, мычит, заставляет себя перестать хоть раз быть размазнёй и сказать, блин, хоть что-то чётко. Миха не смотрит: опустил голову вниз, молчит; улыбка уже сошла с его лица — мирно, смиренно дожидается Андрюхиного окончательного вердикта. Андрей буквально вынуждает себя выдавить что-то связное: — Ну, я понимаю, о чём ты. Я, да, я не против, ты как бы прав, но… Блин, Мих, в конце концов… Ты ж понимаешь, может, тебе это легко было принять и всё такое прочее… А мне-то трудно. Я не настолько, вот, беззаботен, что ли… — он поднимает неуверенные глаза свои на затихшего Миху: тот глядит на него со смесью страха, надежды и чего-то ещё. Нежности? Князь усиленно мотает головой из стороны в сторону, прогоняя наваждение; Миха всё продолжает на него смотреть теми же глазами. — Ты прав, да, я тоже, вообще-то, испытываю такое вот… Не так, как с другими, по-другому как-то. И вот это вот всё, Мих, ты знаешь… Андрей слабо махнул рукой, мол, и без слов тут всё ясно, и без слов всё очевидным и понятным становилось, и без слов тут Горшок мог по одному только его зажатому виду понять — понять, что Андрей ой как сильно чувствовал то же самое, что чувствовал и сам Миша. Что Андрей не отказывался не потому что не хотел, и всей душой желал, чтобы Миха перестал, не потому что ему это было противно. Мишкины глаза загорались всё ярче и ярче; Князь прикрыл лицо рукой, скрывая свои красные щёки и нос от чужого взора; Миха тут же схватился за его руку, резко отодвигая в сторону — так, чтобы тот даже при всём желании не успел бы среагировать, — и с новым запалом, с новой идеей стал ему скороговоркой вещать: — Так ты то же самое, ё-моё! Ты тоже меня… Я тебе… Ну, ты понял! — почему-то он намеренно упускал все самые главные, ключевые и смущающие слова; Андрей ему за это был безумно благодарен: он был уверен, что его слабое сердце просто не выдержит таких откровений — спасибо уже и на том, что оно не остановилось прямо сейчас. Миха, подгоняемый его контуженностью, продолжал говорить только с большей уверенностью и напористостью. — Дюш, да мы с тобой, это!.. Ну, да, мы пацаны, но ё-моё, ты подумай! Чем не панки?! Панк же про свободу, про… Ай, да ты сам знаешь! — Андрей удивлённо вскинул брови: если Горшок, распаляясь, прерывает свой излюбленный со всех сторон монолог про панк-культуру, анархию, коммунизм и свободу пресловутыми: «Да ты знаешь-понимаешь-помнишь», значит, была какая-то более важная для него на данный момент тема. Андрей всерьёз замолк, боясь даже шевельнуться, даже вдохнуть и моргнуть. — Ты, блин! Ну, вот кто нам сказать чё посмеет, а?! Ну да, мы будем это-самое-всё-такое, и чё?! Если нам так лучше, мы чё, виноватые сразу в этом, блин! Откинь вообще вот это вот всё своё… Ну, как ты обычно любишь, из мухи слона делать. Я ж тебя, это самое… Ну… Князь вдруг улыбнулся совершенно глупо, неуместно и больше каким-то недобрым оскалом, чем нежной улыбкой: все внутренности залило каким-то эфемерным, внезапным теплом, лицо вновь обдало диким жаром — или это просто Миша так рьяно дышал прямо в него, пока так упорно разглагольствовал? — и почему-то, в самом деле, так сильно перехотелось загоняться. Так сильно перехотелось о чём-то переживать. В самом-то деле, они ж панки — кто-то больше, кто-то меньше, сути это на порядок не меняет, — кто им хоть слово скажет о том, какой неправильный и губительный образ жизни они ведут, как плох был их выбор свободы, а не глупых, устаревших, консервативных взглядов, загоняющих в толстенные блёклые рамки, не дающих полной грудью вдохнуть побольше воздуха грудью и просто жить — жить так, как хочется им самим, а не так, как хочется другим, чтобы они жили. Почему-то эта мысль была такой очевидной, простой и лёгкой, которая, наверное, первой на ум с самого начала и должна была прийти, но для Андрея такой далёкой, что странным оказалось дойти до неё только сейчас. И ему теперь, расслабившемуся относительно и счастливому чуть больше, чем в первую их с Горшком встречу, ничего не стоило докончить замятую на конце фразу Михи громко, уверенно, на одном духу — так, будто это ему ничего не стоило: — Любишь. Как (ни) странно, Миха даже бровью не повёл: обрадовался только сильнее, разулыбался только шире, и выдал так спокойно, на одном духу, чётко и беззастенчиво: — Да, именно! И ты меня тоже это-самое, — но почему-то всё равно не смог докончить мысль — снова, видимо, предоставляя этот шанс Князю, улыбаясь ему ещё так лукаво-ласково, что вроде и побить его хочется, а вроде и… Поцеловать. Андрей медлить не стал — хотя медлить привык, — схватился сильно, грубо за чужие плечи, привставая едва-едва на носках — вырос, падлюка, до эдаких размеров, — и, опаляя раскалённым дыханием его щёку, продолжил за него так же смело, бесстрашно и уверенно: — Люблю. Андрею, на самом деле, целоваться приходилось — далеко не один раз, — и не сказать, что вот от этого же поцелуя — поцелуя, блин, с Мишей — он почувствовал что-то другое. Точнее, нет, другое-то он ещё как почувствовал: ни у одной девочки, с которой ему посчастливилось целоваться, не были выбиты зубы, не было таких коротких, лохматых, непослушных волос и таких обветренных, сухих губ — но это всё ещё был Миха. Миха, с которым он и в горе, и в радости, и в ненастьях, и в победах разделял любые эмоции, любую радость и грусть, помогал чем мог и в ответ получал только искреннюю поддержку и такую же искреннюю, лучезарную улыбку. Миха, у которого то ли шило в жопе, то ли просто ветер в голове, побуждающий его из раза в раз натыкаться на какую-нибудь непонятную историю и влипать в какие-то неоднозначные ситуации. Миха, который являлся ему в образах самых светлых и чудесных созданий — но рисовал он, конечно, только страшных чупакабр и страшилищ, всё равно вкладывая в этих чудовищ хоть и не самую красивую внешность, зато самую добрую душу и горячее сердце, — который разделил с ним его мир, делая его их общим детищем, который так чудно складывал под его стишки песни, так чарующе и пленительно их пел — и не важно, была ли это пресловутая лирика, возлюбленная Князя, или страшилка про то, как мужик полдеревни съел, пел он это одинаково завораживающе, глубоко, словно в самой душе лёгкими пальцами перебирал нужные струны, посылая целые кучи мурашек по всему телу. И как Андрей мог сказать, что целоваться с Горшком было сродни всем остальным, если целоваться с ним было сродни чему-то такому, о чём он мечтал всю жизнь, ради чего жил последний месяц-два, о чём он, сам себе в том не признаваясь никогда, думал пару минувших недель, что теперь даровало ему такое безмятежное умиротворение, такое спокойствие и безграничное наслаждение, которое хотелось не то что растянуть на подольше — жить им, существовать им, дышать им, для него отдать последнее и умирать тоже им. Мишины руки чувствовались так правильно скользящими по его бокам, хватающимися за его спину, руки, лицо и волосы, будто всегда только там и должны были быть, будто их дело — вечно россыпью прикосновений оставаться на Андрюхином теле, отпечатываться шрамами и синяками, ссадинами и неосторожными порезами; будто эти руки только и ждали всю свою жизнь, только чтобы коснуться его. Андрей мастером слова не был и таковым себя никогда не считал — проще было высказаться на бумаге, расписать всё стихами и красивыми строфами, присыпая сверху эпитетами и речевыми оборотами для общности создающейся картинки, несколько раз всё перечёркивать и переписывать, приправлять и переправлять, чтобы получить идеальный исходный продукт; в жизни ничего такого провернуть было нельзя: слово не воробей, всё такое, — и сказать что-то теперь отстранившемуся от него Михе, глядящему на него так счастливо и открыто-ласково, словно смотрит на своё самое дорогое из всех сокровищ, сделалось совершенно невыполнимой задачей. Миша молчал тоже, заговаривать с ним не спешил: ждал терпеливо, пока Андрей начнёт первым — хватит с него на сегодня, решил он сам для себя, вслух это, естественно, не озвучивая. — Люблю, — повторил удивлённо Князь — будто сам себе едва ли поверил, — едва почувствовав, что он него ждут ответа. Горшок только весело гыгыкнул, сжимая ладони покрепче на его боках, понукая его продолжать: ему уже определённо понравилось начало. — И чё ты вот так вот?.. Смотришь, блин, в душу. Иногда казалось, что Михе смущение было чуждо: в любой непонятной ситуации он просто давил лыбу, смеялся и делал всё, чтобы отвлечь и себя, и других от всех сложностей, которые в очередной раз им решила подкинуть жизнь. Но вот в такие моменты — как этот, например — это смущение ему как никогда было нужно: хотя бы для того, чтобы Князь перестал с каждого его вздоха безбожно краснеть. Горшок и смущение — совершенно два разных понятия, не пересекающихся ни в одной из возможных плоскостей; Андрею пора бы это было давно уже выучить как ветхий завет. Горшка ничего — и никто, хотя и могли бы, но всё равно никогда бы не посмели — не останавливает, чтобы снова просто, легко, будто нет в этом ничего такого, произнести: — Да ты и есть, ё-моё, душа моя, понимаешь, да? — и сделать самый невинный, самый добрый и безобидный вид, состроить нежные, ласковые глазки и скользнуть рукой ему за поясницу. Ну, и вот как Андрей на такое должен реагировать? Как прикажете, ему, блять, на такое реагировать?! — Да что ты!.. Что ты, блин, несёшь-то такое! — а Миха его растерянностью и смущением словно только упивался, только этим жил, питался и до сих пор существовал; Андрей был зол, очень зол — зол ровно настолько, насколько смущён. — Прекрати, блин! Прекра… Остаток фразы пришлось буквально промычать — промычать ровно в чужие напористые, тёплые губы, такие по-своему мягкие и горячие; Андрей все свои претензии в этих же губах и затопил, кусая болезненно, злосто, слыша краем уха ласкающее слух шипение и продолжая с ответным накалом напирать на опешившего лишь на пару мгновений Мишу, пальцами зарываясь в растопыренные лохмы, растрёпывая их пуще прежнего. Сердце у Князя выдержало только одним лишь чудом — в старости оно ему спасибо не скажет. Миха отстраняется так же резко, как и целует, ржёт беззастенчиво и открыто, будто это не его только что нехило так цапанули — Андрей прокусил ему губу, из неё пошла чёртова кровь, — смотрит на него так — Боже, как же он на него смотрел — и снова тянется к нему за очередным поцелуем, накрывает всем собой, обволакивает, становится ближе чем кто-либо когда-либо, становится кем-то донельзя личным и важным — родным настолько, насколько человеку в его положении родным быть не положено. Андрею не стоило так быстро терять хватку, забывать самого себя, тонуть в ощущениях, потому что Миха с азартом и триумфальным мычанием воспользовался возможностью, насытившись ей сполна: укусил его ответно за губу ещё сильнее, ещё больнее, тут же, извиняясь как бы, зализывая краснющий укус языком. У Андрея кружилась голова, сердце колотилось как у бешеного животного — и всё от Михи. Стало совсем уж невозможно вот так просто устоять на ногах: он едва ли не повалился на землю побитой тушкой, если бы продолжающий выцеловывать каждый миллиметр его губ Горшок не спохватился вовремя и не подхватил его за спину руками. Лучше бы не ловил. — Ты чё, ё-моё! — смеясь, выдал он, отстраняясь, наконец, и утыкаясь сыто в Андрееву шею, пряча от него своё лицо. — Да ну тебя, блин, ты, — вяло отмахнулся Князь, расплываясь в слегка заметной, слабой, но искренней улыбке. Какое счастье, что Миша её заприметить был не в силах — он был не в силах вообще в глаза посмотреть, что уж там. Что Андрей там когда-то сам себе говорил? Ах, да: Миша, вообще-то, очень плохо на него влиял. И он на Мишу, наверное, тоже. Но тогда он вряд ли выносил этот вердикт, предполагая, что всё дойдёт именно… До этого. До того, до чего умудрилось дойти. Он даже боялся представить степень своего шока, расскажи ему тогда кто-нибудь, что всё закончится — начнётся, продолжится, ознаменуется, но точно не закончится, нет-нет — именно этим — но Андрей, впрочем, против ни разу не был — Миха, он был уверен на абсолютные сто, тоже. Ну и о чём им тогда, панкам, то есть, до мозга костей, переживать? Андрей позволяет себе опустить слабый смешок; Миша носом завозился у него в районе шеи, устраиваясь поудобнее и не собираясь, по-видимому, никуда от него отстраняться. На душе стало как-то заметно легче. Андрей улыбается широко.