Like an Oleander

Уснуть на пару сотен лет было так просто. Привыкнуть к смертном ритму жизнь было так сложно. Поколения меняются, а он, бессмертная тень Царя Обезьян, вечен. (Условно. В их глазах. Всё, что он может обещать Сунь Укуну.) Жизнь обезьян – кратковременна в рамках бесконечной жизни Михоу. В конце концов, они начинают задавать вопросы, когда одно поколение сменяет другое. Мама, а почему Царь Обезьян ушёл? Вы уверены, что он существовал? Пфф, это просто сказка! Ты правда веришь в Царя Обезьян? Его никогда не было У нас есть только Люэр Михоу Но он не наш царь! Он не царь Он тень Кто этот парень? Почему за мной следит какая-то белая обезьяна? Это нормально. Это обычно. Это обыденно. Что-то знакомое, когда дружелюбие перерастает в страх, когда страх – в агрессию. Прошло всего пятьдесят лет, а все молодые обезьяньи демоны даже не знают лица Сунь Укуна. Прошло всего пятьдесят лет, а маленькие бессмертные демоны – единственные, кто до сих пор рад его видеть в этом месте – всё чаще смотрят в сторону океана. Михоу выдыхает, растворяясь в водовороте теней. (Уснуть было бы самым лучшим решением.) – Эй, приятель, – он выныривает из портала, цепляясь глазами за очертания лица Царя Обезьян. Ничего не в порядке, на самом деле. Но ему никогда не хватит сил произнести это вслух. (Как и тысячу других вещей.) Царь Обезьян щёлкает ухом – жест, напоминающий о том, что он не спит. Что он здесь. (Что он рядом.) – Михоу, – сонно улыбается Укун. Его слабый голос вьется по пустом пространству пещеры. – Ты выглядишь сонным, приятель, – осторожно замечает Михоу, протягивая Укуну персик. – В последнее время я много сплю, – кивает Укун, перенимая персик свободной от камня рукой. – Знаешь, здесь… мало чем можно себя развлечь в твоё отсутствие. – Было бы так просто, проспи мы эти пятьсот лет вместе, правда? – Михоу медленно скользит глазами по золотой цепи, окружающей пещеру. – Может быть. Но я бы хотел вернуться в целый дом. – Не начинай… – Михоу дёргает хвостом, его взгляд становится острее. – Не начинай это. Мы оба понимаем, что ты сам виноват в случившемся. И защита своих подданных… – Я зна-аю, – лениво кивает Укун, перебивая друга, – Ты говорил что уйдёшь. – Он щурит глаза. – Но никуда не ушёл. – Да, я совестливый хороший парень. – А ещё очень хороший лжец. Прошло всего пятьдесят лет. Потому что пятьдесят – забавное, чертовски хорошее число. Как, например, пятьдесят непримечательных белых прядей в густой гриве Укуна (он уже такой взрослый), как пятьдесят насчитанных демонов-обезьян на Горе Плодов и Цветов, как пятьдесят секунд между падением капли воды со сталактита, как пятьдесят секунд тишины между ним и Царём Обезьян. – Ты снова начинаешь… это. – Потому что друзья не бросают друг друга! –Укун дёргается, кажется, в попытках прикоснуться к Михоу, а потом страдальчески мычит. – Я просто не могу понять, почему ты так упрямишься. – Это не… – Дело не в богах, ведь так? – Царь Обезьян шипит, а потом его клыки щелкают в раздражённом оскале. – Ты просто разлюбил меня. Михоу отводит глаза. – У тебя просто плохой день, приятель… – Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ КАКОЕ СЕЙЧАС ВРЕМЯ СУТОК! ХВАТИТ ИЗДЕВАТЬСЯ НАДО МНОЙ. Михоу дёргается. – Да, приятель, – протягивает он под тяжёлое сопение, – у тебя просто плохой день. В другой раз, повторяет себе Михоу, когда кольцо чёрной магии открывается под ним. (В другой раз, трепещет его разум где-то внутри.)