Like an Oleander

– Ты уходишь, – печально замечает Белая Кость. – Это было моим планом с самого начала, ты же знаешь, – Михоу неуверенно защищается. На самом деле, ему действительно хочется перед ней оправдаться, но он удерживает себя от этого желания. – Всё в порядке, – она отмахивается, широкий рукав платья скользит по воздуху следом. – Мне понравилась твоя компания, я не буду врать. – Значит… ты не злишься на меня? – какой-то своей частью Михоу понимает, что это чертовски эгоистичный вопрос, за который он убил бы себя в прошлом, но он просто не может иначе. – Было бы глупо думать, что ты останешься навсегда. Я слишком стара, чтобы быть глупой. – Но ты не злишься на меня, – настаивающе продолжает Михоу, его голова наклоняется в птичьем жесте, прежде чем холодный палец Белой Кости ложится на его лоб. – Ха-ха! Ты далёк от моих стандартов ненависти. Если и есть те, на кого я когда-либо злилась, то они сейчас не в лучшем состоянии. Она щурит глаза, впервые Михоу задумывается о том, насколько же они чёрные. А потом её палец толкает его назад, в поле мотыльков, мир мигает сквозь порхающий смех и он просыпается. Эхо минувшей ночи проносится у Михоу в затылке, как назойливое жужжание, прежде чем раствориться в неуютной тишине заброшенного храма. Он поднимается с кровати, осматривая храмовый зал в последний раз. Он замечает что-то… странное. Что-то неестественное, как будто кто-то передвинул часть интерьера, но она была настолько незаметной, что никто не догадался об этой перемене. А потом понимает. Картина умершей богини исчезла.

***

Они выходят на закате. Потому что на закате путешествовать куда лучше, чем на восходе. Михоу чувствует себя превосходно в темноте и его маленький спутник разделяет с ним это первобытное чувство безопасности. Его старая потрепанная одежда совершенно не подходит для встречи с местной шишкой и, даже если он не заботится о собственном внешнем виде большую часть времени, упасть в грязь лицом перед демоном, знавшим его когда-либо было бы не лучшей идеей. Так что Михоу просто забирает одежду у первого попавшегося неудачника на пути – слоистые ткани, полностью закрывающие его тело и вздымающиеся при каждом движении, как облако, сидят на нем несколько неудобно. Они сползают с него, потому что приходятся абсолютно не по размеру, но кого это волнует, когда можно завязать пояс на несколько ремней потуже? Между тем в пути Михоу перебирает у себя в голове варианты развития событий. Он не уверен, с кем будет иметь дело, поэтому в открытую объявлять о своём прибытии – рисковая авантюра. К тому же он не смог обнаружить какой-либо фамильярной магии в тигре, что наводило на мысль, будто отправитель письма действительно работал инкогнито. Вопрос заключался в том, над чем он работал и для чего ему понадобился Михоу. Михоу отрывается от своих мыслей, когда слышит голос со стороны. Его тень замирает, блеклые огоньки фиолетовых глаз различают впереди свет уличных фонарей и Михоу резко обнаруживает себя в центре демонической деревни. –...наш единственный повар ушёл охотиться на монаха и до сих пор не вернулся! – до его ушей доносится удивлённый вздох. – Я думаю, монах убил его. Он действительно не любит подслушивать чужие сплетни – особенно сплетни низших демонов, которые по своей сути просто жадные до слухов шарлатаны. – Разве монахи так делают? – скептически спрашивает другой, скрипучий женский голос. Так что Михоу собирается покинуть это место как можно скорее. – В любом случае... – третий голос, удивительно знакомый голос присоединяется к беседе. И сердце Михоу пропускает удар. В следующую секунду он оказывается блестящей тенью на потолке саманной хижинки. Огонь, разогревающий бульон, отбрасывает длинные тени трех фигур, собравшихся в круг вокруг котла. И Михоу узнает её. – Я всегда была хорошим поваром. …её белая шерсть ничуть не изменилась, как и вкус в одежде – разве что, красная подводка глаз пропала вместе с утраченной молодостью. Она стала казаться старше. Её взгляд стал казаться старше. Она улыбалась весело и счастливо, энергично размешивая бульон для будущего супа. Она обзавелась несколькими шрамами, но её это нисколько не волновало. Михоу смотрел на неё. И смотрел. И смотрел. …и ветер в его ушах – лишь жестокая насмешка судьбы над циклом, пронизывающим его снова и снова. И необузданный разрез её глаз – лишь монумент зеркального отражения двух сотен лет тому назад. И непостижимое выражение её лица – отголосок печали, чью природу он не способен понять до конца. Михоу смотрит ей в глаза. И он – круги на плетущейся воде тропического ливня. И он – золотой ихор небесной крови, разлитый по обители святейших. И он – звон далёкой кары, и он первозданный огонь, пожирающий само ядро вселенной, и он беззащитный ребёнок, оказавшийся в центре шторма, и он древняя мелодия давно угасшего божества… Михоу смотрит ей в глаза. И его сердце пропускает удар. А потом сжимается с такой силой, что он исчезает. Он исчезает, не дав понять ей, что же всё таки не так. Он исчезает, прежде чем она обращает внимание на неестественное, знакомое движение теней и присутствие чужой магии, удушающе заполоняющее комнату. (Возможно, она и почувствовала его. Но Михоу не мог знать; он улетел прежде, чем она могла заметить.) Михоу исчезает и летит так далеко, как только может. Он разбивается в призрачном поле, поднимая рой полуночных мотыльков, уставший и бессильный. Там его и находит Фэньше.

***

Рука Фэньше призрачно парит над дрожащим плечом Михоу, не решаясь коснуться. – Михоу… – Каждый звук срывается с его губ, как обжигающий пожар, но он настойчиво продолжает говорить. – Это была она? Щебет застревает в горле Михоу, когда он снова вздрагивает. Михоу не плачет, нет, это совсем другое проявление слабости: звук давно вымершей связи булькает у него на губах, чириканье, нежный зову матери не может найти свое место в мире и не находит естественного утешения. Никто не отвечает ему. Сердце Фэньше обливается кровью, когда он слышит эти угасшие звуки, неспособные покинуть рот своего владельца. И он видит – возможно, впервые в жизни – как Михоу по-настоящему скорбит. Он скорбит. Он вплетает в этот звук невыраженную связь, разорванную самым жестоким образом, пока кровь булькает на его губах воспоминанием. Он скорбит о радужном кварце, сожженом в адском пламени мнимого добродетеля. Он скорбит о замкнутой в круге бессмертия душе – ошибке прошлого, которую никто не смог остановить. Он скорбит о памяти, с которой вынужден жить – о памяти прошлого, настоящего и будущего. О памяти, жесточайшей насмешкой над его судьбой. О памяти, из-за которой он здесь. И сейчас. Он не молод, он устал, он видел в своей жизни слишком много и этого было достаточно, чтобы убить его. (Он мог бы остаться здесь и никогда больше не вставать.) (Он отбрасывает эту мысль всем своим остаточным разумом.) Михоу скорбит – он делает это в своей манере и этого достаточно, чтобы скорбное бдение затуманило его сознание воспоминаниями. И кто такой Фэньше, чтобы помешать ему? Михоу скорбит. Фэньше закрывает глаза и позволяет этому звуку поглотить себя.