Любовь, алые розы и кошачий скелет

      Комната совсем небольшая, больше напоминает склеп. Стены, пол, птолок, всё из бетона. Вокруг ни живой, ни мёртвой души. Некого позвать к себе в темноту, что бы хоть как-то справится с гнетущим одиночеством. В одну из стен вмонтировано окно. Из него льётся едва ли яркий голубоватый лунный свет. Окно достаточно высоко — можно подпрыгнуть, ухватится за небольшой подоконник, подтянуться, если тяжело, скрести ногами по стене, как насекомое, и вылезти. Это легче простого для любого, у кого есть руки. А у Хотеру их нет.       Девушка снова посмотрела вниз. Теперь вместо конечностей у неё огрызки по середину плеча. Правое немного длиннее левого. И оба ужасно болят. Из насквозь промокших бинтов медленно капает кровь.        Дверь в подвал распахнулась. Из проёма вышел Сагамено со стаканом воды и безмятежной улыбкой.       — Как тебе? Обживаешься? — он присел на корточки рядом с девушкой и поднёс к её губам стакан. Все его действия можно расценить как издевательство, но Хотеру почему-то казалось, что Сагамено абсолютно искренне уверен во всём, что он говорит.        Девушка равнодушно смотрела в глаза мужчины. Слабак, да и только. Хотеру рванулась и укороченной конечностью опрокинула стакан на похитителя.       — Ну надо же, ты быстро восстанавливаешься. Как жаль, что все мои инструменты придут только завтра. Но так было нужно, чтобы нас с тобой точно никто не нашёл и не потревожил.       Сагамено поднялся с тяжёлым вздохом, будто для него это было непомерным усилием. Отряхнул невидимые пылинки с брюк.       — Что ж, если ты не хочешь пить — отдохни немного.       — Не боишься, что за мной придут?       — Кто? Дазай? Он мёртв. Так что впереди у нас целая вечность, — Сагамено с нежностью улыбнулся, будто герой романтического кино, нашедший свою любовь.       Как только дверь за ним захлопнулась, Хотеру снова уставилась в окно. Из него дул свежий, прохладный воздух. До свободы рукой подать…       — И тебя постигла та же участь, — с сожалением прозвучал женский голос сбоку.       — Обычно ты не такая мягкая.       — А что? Прежняя я нравилась тебе больше?       Девушки переглянулись.       — Ты в любом случае плод моего воображения. Я и правда больна.       Юки усмехнулась и придвинулась ближе, положив голову на плечо Хотеру.       — И как долго это продлится?       — Женский организм вынослив. Вспомни все сводки криминальных новостей, что ты видела в газетах. Это может продолжаться годами.       — Годами, значит…       Хотеру вздохнула, пытаясь подавить этим всхлип. Теперь ей по-настоящему страшно. Перед глазами мелькали все те кошмарные вещи, лежащие на столе Сагамено в подвале, в который она попала с Мидори. Но сейчас без рук, без возможности использовать способность, она бессильна.       Какой же это прекрасный возраст — девятнадцать лет. Молодость, наполненная весельем и праздностью, любовью и болью. И её у Хотеру забрали. И тут к ней пришло осознание, что она всю жизнь винила в своих бедах других людей, и сейчас продолжает. Все её чего-то лишили. И стало как-то так мерзко от себя. Такая трусиха на самом деле. Только и делала всё наперекор всем. Даже в своих же чувствах не могла признаться сама себе. В чувствах, которые заставляли сердце биться чаще, а кончики пальцев подрагивать от волнения. Из-за этих чувств Хотеру ловила каждое его движение, каждое слово.       И только сейчас, когда уже ничего не изменить, Хотеру дала себе разрешение на самую страшную для неё мысль: что она влюблена в него. Влюблена и ничего не может с этим сделать. Каждое касание, каждый жест, каждое слово вызывало в ней столько эмоций, столько трепета, сколько она не испытывала ни разу за свою жизнь.       Хотеру не знала что это — настоящие чувства или стокгольмский синдром, но она не могла отказаться от чувств, что делали её такой живой.       — Хотеру, — его бархатный шёпот прозвучал над самым ухом.       Девушка повернула голову на звук и увидела перед собой самого красивого человека во всём мире.       — Хотеру, — повторил он, немного растягивая гласные, что придавало его интонации ещё большей нежности.       — Я так тебя люблю, — прошептала она в ответ, пытаясь дотронуться ладонью до его лица, но могла только тянуть к нему остатки своих рук.       — Я тоже тебя люблю, — ответил он. — очень давно.       Девушка криво усмехнулась ему в ответ. Воображение слишком зло шутит над ней.       — Ты мёртв.       — А разве мёртвые — не твой типаж? — лукаво улыбнулся он и погладил девушку по щеке.       Несмотря на тяжёлую атмосферу, Хотеру оценила шутку и одарила его улыбкой.       — Знаешь, я не хочу, чтобы этот мерзавец прикасался ко мне, — одними губами прошептала Хотеру. — Забери меня отсюда!       — Я не могу, я мёртв.       — Но как я переживу весь этот кошмар без тебя?       — Тогда просто умри.       — Как?       — Твоя способность. Используй её.       Хотеру решительно кивнула, завалилась на бок и легла на его колени, хотя под щекой ощутила только тонкий жёсткий футон. Девушка знала, что он всё ещё поглаживает её по голове.       Она закрыла глаза. И ощутила покой. В глухой тишине не звучали её мысли, сожаления, крики «за что?», не выносилось обвинительных приговоров. Тело расслаблялось мышца за мышцей. Начиная с немеющих кончиков пальцев, омертвление медленно шло вверх по телу. Когда осталось только сердце и мозг, Хотеру помедлила. Умирать страшно. Её тело делало это уже столько раз, а вот разум погибал впервые. Хотеру сделала последний вдох…              Ещё минута промедления, и Дазай точно свернёт кому-нибудь шею. Израненный Ода на полной скорости гнал машину по какому-то лесу, она вздыхала на каждой кочке и стонала от каждой ветки, царапающей её покрытие. На заднем сидении Анго искал в базах данных хоть какую-то новую зацепку о том, где сейчас могла находиться Хотеру: всю недвижимость, что была оформлена на его псевдонимы. Чуя же просто сидел рядом с ним с закрытыми глазами и молчал, что удивительно. Ящерицы уже захватили несколько домов Сагамено, и теперь отряд разделился, обыскивая новые точки. Небольшая команда Дазая отправилась в одно из последних мест, где мог находиться Сагамено. Непримечательная заброшка, бывшая больница для душевнобольных, записанная на одного из приближённых мужчины.       Как только команда подъехала и вышла из машины, здание больницы показалось Дазаю устрашающе внушительным, а он на его фоне — лишь маленький человечек, которому приходится задирать голову, чтобы увидеть крышу. Парень посмотрел на Оду, на щеке друга расцветал синяк. Дазаю нельзя было так срываться и добавлять к свежим ранам друга ещё, Ода не виноват, что этот чёртов Кацу оказался слишком предусмотрительным и подстроил ловушку.       Анго остался в машине шерстить базы данных, и уже втроём — Дазай, Ода и Чуя — они вошли в больницу. Здание огромное, построенное в форме квадрата с дыркой внутри как у пончика, там находился внутренний дворик. Они решили дойти до него.       Обзор ограничивался только тремя тусклыми фонариками, чтобы, если что, их не обнаружили раньше времени. Стены обшарпанные временем, даже никаких свежих граффити не видно, похоже, это место на столько заброшенное. По пыльному полу разбросаны бутылки. В открытых дверях палат всё ещё находились кушетки. Казалось, случайно заглянешь, а там на одной из коек лежит полуразложившийся пациент.       Наконец они дошли до внутреннего дворика. Засохший сад, куча мусора то тут, то там, бутылки, банки из-под газировки. Абсолютно ничего.       — Дазай, ты же понимаешь, что… — начал Чуя.       — Сагамено не сможет никуда от меня деться, Япония слишком маленькая для этого. К тому же, он не так богат, как кажется, чтобы устроится за границей, — Дазай будто успокаивал сам себя.       Чуя ответил ему сочувственным взглядом, кивнул и зашёл на стену, чтобы посмотреть на других этажах.       — Выйдем с другой стороны, — предложил Ода.       И там тоже ничего. Дазай и Ода ещё раз прошли первый этаж и дворик.       Прошло шесть часов, после того как Дазай оставил Хотеру. Её и правда уже может не быть в стране.       Рация зашипела. Дазай поднёс её к уху, выходя на улицу. Там он бесцельно водил фонариком туда-сюда, отчего деревья казались ещё более жуткими выплывающими из темноты монстрами.       — Я кое-что нашёл, — сквозь помехи прозвучал голос Анго. — К твоему дому, Дазай, примерно во время похищения подъехала машина, после запись сразу обрывается, но эта машина была замечена ещё раз на дороге. Затем она скрылась в туннеле и оттуда выехала другая. Вторая направлялась примерно в это место.       Дазай замер вместе с рукой, держащей фонарик. Круглешок света выхватывал из тьмы обугленную крышу машины, сквозь лобовое стекло видно остатки салона. Дазай подошёл и приложил руку. Едва тёплая. Вместе с облегчённым вздохом изо рта вырвался клуб пара.       — Я нашёл машину.       Не дожидаясь Оды и Чуи, Дазай направился в лес. Пару раз споткнувшись о кочки, он вышел к каменным стенам, уже вызывающим нервный смешок. Сагамено в плане архитектуры всё так же верен традициям Японии. Но в сравнении с остальной недвижимостью, этот домик выглядел слишком уж скромно.       За спиной послышался щелчок снятого предохранителя, Дазай медленно обернулся — охранник в форме направил ружьё прямо в голову парня. Больница была приманкой. Пока мафиози искали там зацепки — Сагамено уже обнаружил их и поднял на уши охранников.       Дазай криво усмехнулся мужчине в лицо, поднимая руки на уровень головы.       Ещё секунда — и светящаяся красным пуля попала прямо в голову охранника. Дазай рефлекторно зажмурил глаза, от прилетающих в его лицо кусочков мозга и крови.       — Дазай, — прошипел Чуя, выходя из тени леса. — Жди нас лучше.       — Ага, спасибо, — Дазай с улыбкой махнул Чуе рукой и продолжил идти к дому. Пальцы подрагивали от напряжения. Он больше не выдержит и секунды промедления.       Дазай не скрываясь идёт вперёд, пока Чуя метает пули то в одного, то в другого охранника. С ударом распахнув дверь домика, он распугал своим видом несколько служанок, разодетых в кимоно, прошёл за ширму, где сидел он.       По комнате распространялся зловонный запах горящей плоти. Сагамено сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и смотрел в потрескивающие в камине дрова. Дазай подошёл ближе, и запах жжёной плоти заставил его приглядеться к огню — перед глазами сразу возник образ его горящего дома, но парень отогнал его. Между дров он смог различить обуглившиеся пальцы и некогда изящные кисти рук.       — Где Хотеру? — сквозь зубы процедил он.       Мужчина вздрогнул и медленно обернулся.       — Ты жив? — неизменная улыбка странно сочеталась с широко распахнутыми от ужаса глазами, похоже, он решил сменить повязку на протез.       — А, поэтому ты, можно сказать, не скрывался?       Дазай схватил на удивление лёгкую тушку мужчины за шею и приложил о камин. По кончикам пальцев сразу потекла тёплая кровь, идущая из образовавшейся на затылке мужчины раны.       — Думал, я не выберусь из ада, чтобы убить тебя? — прошипел Дазай. — Где. Она. Ты же понимаешь, что если не скажешь — умрёшь?       — Если скажу, я тоже умру. Просто на пару мгновений позже. Да и чего ты так? Разве ты не посадил её в точно такую же клетку, что и я? Разве ты не использовал её? Не говори, что Дон-Жуан как ты не воспользуется зависимым положением такой милой де…       Не успел Сагамено договорить, как пальцы Дазая против его воли сжались на тонкой белой шее. Дазай ощущал под подушечками пальцев сосуды и артерии, вот-вот сломающуюся гортань. Жгучая ярость захватила его целиком. После тихого хруста хрип, исходящий из горла Сагамено, прекратился, и мужчина упал прямо напротив огня.       Дазай сделал пару шагов назад, с ужасов глядя на собственные руки, будто видит их впервые. Он запнулся о ещё тёплое кресло и упал в него, повторяя: «я не как ты, я не как ты…».       — В доме никого не осталось, — сказал подошёдший Чуя.       — Где она… — одними губами прошептал Дазай. Он никогда не думал, что от одной мысли, что этот ублюдок успел что-то с ней сделать… Хотеру где-то совсем одна, ждёт ли она Дазая? Или проклинает за всё причинённое ей зло? Дазай слишком часто думает об этом в последнее время, эта параноидальная мысль изъедает его мозг как червь яблоко, уничтожает его.       Но пока он думает, Хотеру всё ещё находится в опасности. Дазай встал и как робот начал сновать по комнатам, проверяя каждый коврик, каждый шкаф на наличие потайного хода под или за ними. Каждый раз, когда он просил Чую отодвинуть шкаф или сломать где-то пол в сердце загоралась надежда увидеть дверь или люк, но она сразу же таяла, когда там ни того, ни другого не оказывалось.       — На улице есть сарай, и у него окно, — Дазай вздрогнул от внезапно появившегося в дверях Оды, парень уже и забыл про друга. — Оно почти на уровне земли.       Дазай без лишних слов помчался к месту, на которое указывал Ода. Маленький сарай с открытым окошком у самой земли.       — Ты проверял?       — Нет, фонарик сел, я как увидел, пошёл к вам, Дазай, не смей!..       Дазай повалился наземь и, выдохнув, проскользнул в окно, и предвидевший это Ода не смог ему помешать.       Из рамы так торчал гвоздь, Дазай проехался позвоночником ровно по нему, и в итоге приземлился неудачно: подвернул ногу и упал на живот, немного проехавшись по бетону. От боли на глазах выступили слёзы. Он приподнялся на дрожащих от болезненного удара руках, вытер глаза о рукава пиджака и увидел перед собой женское тело в белом платье.       — Хотеру… — прошептал он.       Он забыл о боли и резко дёрнулся к ней, но тело помнило удар, и Дазай снова упал. На этот раз он медленно поднялся и сантиметр за сантиметром медленно полз. От боли глаза снова заслезились.       Дазай сел рядом и обнял её едва тёплое тело. Какое-то непонятное чувство восторга и нежности; он грудью чувствовал каждое её ребро, он ощущал всю её плоть, он знал где какая мышца, где какой орган. И от этого ему показалось, что они стали на это небольшое объятие единым целым. Два почти одинаковых по строению организма находятся так близко друг к другу.       — Я здесь, я пришёл… — пальцы заскользили по волосам и рука съехала на спину, не почувствовав привычной длины. Дазай уткнулся носом в её теплеющую шею. — Хотеру.       Но никакого и малейшего ответного жеста он не почувствовал. Он усилием воли отнял девушку от себя. Её голова закатилась назад, пересохшие губы разлепились. И Дазай увидел то, что осталось от её рук.       За спиной скрипнула дверь, послышался голос Чуи, готового врезать Дазаю:       — Дазай… — шаги замерли совсем рядом со спиной парня.       — У тебя нет зеркала?       — Нет, — Чуя сел рядом и, на половину сняв перчатку, нащупал сонную артерию, — жива, но истощена, — посмотрев на руки, он добавил. — И наверняка потеряла много крови.       Дазай снова обнял Хотеру, прижимая к груди её голову, и положил щёку на мягкие волосы. Он взмолился, чтобы все жизненные силы, что у него остались магическим образом перетекли к ней.       — Хватит мучить её. Если она останется в Мафии — будет только страдать.       — Она будет со мной.       — Она не сможет ходить за тобой хвостиком, к тому же станет лёгкой мишенью для будущих покушений, — поправив перчатку, Чуя положил руку на плечо друга. — Дазай, знаю, ты считаешь меня дураком и полным идиотом, но послушай меня хотя бы раз. Если ты правда любишь её — хватит. Оставь её. А иначе ты будешь не лучше чем этот маньяк.       Дазай аккуратно опустил Хотеру на футон.       — Ты прав… ты прав… К тому же, она меня ненавидела, наверняка ненавидела…              Пока Хотеру проводили операцию, Дазай спустился в подвал. Парень сел на стол с инструментами и сверху вниз посмотрел на Кацу. Ему ослабили кандалы достаточно, чтобы он смог сесть, и тот пользовался возможностью, скрючившись в три погибели. Дазай никаких чувств по этому поводу не испытывал. Ни гнева, ни жалости, ни, уж тем более, сочувствия. Просто человек, забравший у него самое дорогое. Жаль, что Дазай раньше не понимал, как сильно на самом деле Хотеру для него важна, он бы сберёг её.       — Кацу, напомни, зачем ты сделал это всё?       Парень медленно поднял голову, его тонкие длинные волосы облепили взмокшее лицо.       — Ты убил моего брата… — прошептал Кацу.       — Миямура!       Кацу резко поднял голову, услышав голос. Кицо сбежал по лестнице и, упав на колени, обхватил тело брата, прижимая к себе. Так странно видеть смотрителя архива, не сидящего за компьютером. Буд-то что-то противоестественное.       — Миямура! Зачем! Зачем ты это сделал?!       — Кицо, что ты… — прошептал Кацу, нет, Миямура. — Ты жив.       Братья разжали объятия, лицо Кицо исказила боль.       — Всё, всё было не так. Наш отец задолжал одной банде. Чтобы отдать долг, чтобы ты жил нормально, я устроился к ним. Но в одной из перестрелок меня ранили и Дазай забрал меня в свою партию. Чао же знал всё! Он не рассказал тебе?!       — Мне сказали, что он убил тебя… Но не Чао, Чао мне вообще ничего не говорил…       — Я… Я не знал. Но у Чао всегда что-то своё на уме. Но думаю, деньги на твоё содержание до него точно доходили.       Кицо повернулся к Дазаю, на его глаза навернулись слёзы. Всегда покладистый и спокойный, он выполнял всю работу в срок, никогда не перечил. И сейчас он молча ждал приговора. Мученик нашего времени.       — Кацу останется здесь. Его будут кормить и поить, но всем запрещено разговаривать с ним. Даже смотреть на него. Он будет гнить здесь столько, сколько продержится. Кицо…       — Да, я возвращаюсь к себе. Я сделаю для Тени и её отца новые документы и тем самым искуплю проступок Миямуры.       Кицо бросил последний мимолётный взгляд на Миямуру и ушёл. Дазай смотрел ему вслед. Сейчас Кицо вернётся в свою комнатушку и будет работать там опять допоздна. Впервые Даазй задумался, где тот ночует, что ест, сколько спит? У него такой усталый и болезненный вид, а встреча с братом будто окончательно превратила его в ходячий труп. Он старался дать брату возможность жить нормально.       Дазай встал и медленно, как в полусне, пошёл к выходу. Миямура что-то кричал ему вслед, но он уже не слышал.       Анго написал, что Кицо отправил документы и информатор уже начал внедрять их в базы данных. Дазай же, повинуясь чувству стыда за свои действия, пошёл к Кицо. Даже сам не знал зачем, может, извиниться, или смягчить приговор братьев, а может отпустить их.       Дазай открыл дверь архива, да так и остался стоять в дверном проёме. Шкафы с докуметами как направляющие линии в рисунке вели его взгляд к композиционному центру. Компьютер в комнатке Кицо мигал от недостатка энергии, то демонстрируя, то снова пряча в темноту висящее под потолком тело. Дазай закрыл дверь.       Зазвонил телефон. Анго сообщил:       — Приготовления закончены, с отцом поговорил, самолёт вылетает через шесть часов.       — Хорошо.       — А, так ты здесь, — голос Анго прозвучал одновременно и из трубки и где-то слева. — Ты… Попрощаться не хочешь?       Дазай кивнул и последовал за другом. Всё вокруг казалось странным, нереальным, непривычным. Коридор слишком длинный, стены не того цвета, у Анго всегда была другая походка.       Хотеру лежала как спящая красавица в белоснежном гробу. Даже короткие, как топором отрубленные волосы были прекрасны. Дазай подошёл ближе. Давно он не видел на её лице спокойствия. Склонившись к ней, он прошептал:       — Прости…       Отодвинув в сторону прилипшие пряди, он аккуратно дотронулся губами до её лба. Дазай отогнал мысль, что так в лоб целуют только мертвецов. Ведь умер только он.       Остаться бы рядом с ней навсегда. Но Чуя прав. Без Дазая ей будет лучше.       Не дожидаясь пока за Хотеру придут, он ушёл первый. По коридору за ней уже шли. Дазай прошёл мимо. На крышу, будто именно то, что прошлым утром они пошли на неё как эффект бабочки привело к событиям этого утра.       Из полутьмы города резко выделялись подсвечиваемые сакуры. Дазай усмехнулся этой иронии: Хотеру пришла в его жизнь, когда цвели сакуры, и ушла ровно через год, когда они же снова цвели.       — Дазай?       Ода пришёл. Успокоить? Он что, правда думает, что Дазай расстроен? Что человек, после приказа которого легче повеситься, чем хоть как-то сопротивляться, может быть расстроен всего-то потерей своей любимой игрушки? Как этому монстру в человечьей шкуре вообще можно сочувствовать?       — Дазай, Хотеру оставила тебе картину.       — Картину?       Дазай резко обернулся, ветер принёс воспоминания о аромате вишни, солнечном свете, могильных камнях и Хотеру, говорящую с улыбкой: «мне здесь спокойно».       Ода приподнял картину, чтобы Дазаю было хорошо видно. Всё тот же прекрасный солнечный пейзаж, вишни. И он в середине картины. Но он выглядит так, будто его вырезали с чёрно-белой фотографии и приклеили к холсту. Ветер, колышущий ветви деревьев не трогает ни его волос, ни полы плаща, свет не падает на его лицо, теней почти нет. А за рамкой закреплен листочек, так Хотеру всегда оставляла названия картины, и надпись на этом листочке за рамой гласило: «одинокий».       — Убери её…       Он понял всё, что Хотеру хотела ему этим сказать. Дазай смог лишь жалостливо смотреть на Оду, как бы спрашивая, не оставит ли и он его одного?       — Ода…       Друзья сели рядом на крыше. На горизонте начал медленно загораться рассвет.       — Что я должен чувствовать? Что мне делать?       — Чувствовать боль, я думаю. Когда кто-то теряет близкого ему человека, этот кто-то обычно плачет.       И стоило Оде сказать это, как по щекам Дазая побежали дорожки солёных слёз. Уже через пару секунд он начал задыхаться. Вытирая рукавом сопли, он согнулся, тело дрожало против его воли. Сначала пытаясь сдерживать этот нескончаемый поток слёз, Дазай быстро сдался. Он кричал, стонал, выл пока не охрип, бил кулаками по бетонной крыше, царапал щёки. О себе сразу напомнила подвёрнутая нога, отбитые руки и поцарапанная гвоздём спина. Перед глазами мелькали силуэты людей, события, каждая ошибка, каждая причинённая людям боль. Дазай раскаивался во всём совершённом, он мысленно просил прощения у каждого.       Он рыдал ещё долго, пока вся удушающая чернота, которая поселилась в нём уже так давно, не покинула его тело, пока он обессиленный не упал на спину. У него не осталось сил ни думать, ни продолжать рыдать. Солнце освещало его опухшее лицо, покрасневшие глаза и губы. И внутри осталась лишь приятная опустошённость. Чернота ушла, теперь его стеклянное тело наполняет солнечный свет. Только он сам пока что этого не понимает.       — Простите… простите, что я родился… — прошептал он.       — Пока ты жив, ещё не поздно всё исправить.       — Надеюсь, ты прав…       Через месяц Ода умер, и вместе с этим оборвалась последняя нить, удерживающая Дазая в Мафии.                            Если бы Хотеру знала, когда окончатся все испытания, уготованные ей судьбой, может, ей стало бы спокойнее, а может, это знание повергло бы её в ужас.       Уже месяц они с папой живут в небольшом домике на краю германии. Месяц они жили спокойно, отец работал, а Хотеру, как могла, помогала по хозяйству. Готовить она не могла, но у неё получалось помыть посуду, если отец наденет на её отростки резиновые перчатки. Когда она подолгу оставалась одна, она наматывала на руку сухое полотенце и вытирала пыль там, где не стояло никаких вещей, а иногда просто бесцельно тёрла дверцу шкафа. Но большую часть своего свободного времени она лишь смотрела в окно на склоны гор с белоснежными шапками. Бывало, к ним придёт бабушка, которую Хотеру видела впервые в жизни. Мягкая характером одинока старушка полюбила внучку, а девушка как могла пыталась полюбить её в ответ.       О Дазае Хотеру старалась не вспоминать. Его силуэт растворялся в её памяти. Вроде и может вспомнить отдельные детали: нос, губы, овал лица, но соединить их вместе никак не получалось. Весь прошедший год казался сном. Будто год назад, когда она выпила отравленное шампанское, Хотеру попала в лапы маньяка, а потом сразу же проснулась в Гармиш-Партенкирхене. Без рук. И о Дазае она старается не вспоминать. Слишком больно от мысли, что даже вернувшись в Йокогаму — она его не найдёт там, как бы не искала. Наверное, его труп гниёт где-нибудь на дне моря, или куда ещё Сагамено мог его деть? Не похоронил же со всеми почестями. А если он жив… Она тем более не приедет. Может, к тому моменту он уже будет сидеть в тюрьме. Мысль о том, что без неё ему будет тяжко, тешила её тщеславие и хоть как-то задавливала собой дурацкие чувства и тоску по его нахальному самоуверенному лицу.       Отец рассказал, что с ним разговаривал некий служащий по программе защиты свидетелей, но по описанию внешности Хотеру поняла, что это Анго. И вот, этот служащий велел им улетать, дал билеты, новые документы и сто пятьдесят миллионов иен. Фриц бы в жизни не поверил, что программа защиты свидетелей будет давать такие деньги, особенно когда криминал в стране процветает, и этих свидетелей пруд пруди, но был так напуган видом дочери, что согласился и сразу же улетел вместе с ней.       Хотеру ненавидит свою беспомощность. До дня, когда ей можно будет установить протезы ждать ещё больше месяца. Но ждать, на самом деле смысла нет. Им просто не хватит денег даже на самый обычный протез для одной руки. Стоимость превышает оставшиеся у них после покупки домика сбережения в несколько десятков раз.       Поэтому Хотеру просто сидела и старалась не думать ни о чём. Даже голоса умерших молчали, погрузив её в тягучую тишину. Она и правда будто спит. Каждый день на протяжении месяца одно и то же. Одно и то же. Одно и то же. Сплошная тоска и скука. Книги не занимают ума, разговоры кажутся пустыми, существование бессмысленным.       Дверь скрипнула. Сначала Хотеру подумала, что это бабушка, но звуков шагов было слишком много для неё одной. Девушка безразлично посмотрела на вошедшего загорелого мужчину, и идущих вслед за ним двух его помощников. У одного в руках лежала винтовка, а у другого большой металлический ящик. Загорелый мужчина сказал на немецком с сильным итальянским акцентом:       — Здравствуй, меня зовут Лоренцо, и у меня к тебе деловое предложение, Кадзуко, или вернее… Хотеру, правильно?       Девушка закрыла глаза. Ей показалось, что, когда она поднимет веки, никаких загорелых Лоренцо здесь не будет. Но он всё так же стоял там.       — Да, это я. Что вам нужно?       Лоренцо сел в кресло напротив и с улыбкой сказал:       — Я рад, что вы сохраняете силу духа. Вы и правда нечто за гранью человеческого понимания. Моё предложение к вам очень заманчивое. Я из Италии, консильери одной очень большой организации. Всё, чего я от вас прошу — переехать со мной в Италию и пару раз в неделю использовать свою способность в различных целях во благо нашего босса.       Хотеру скривилась, снова отвернувшись к окну.       — Конечно же, вам за это будут платить, и платить немалые деньги. Естественно, будут выходные, отпуска и оплачиваемые больничные. Сможешь часто навещать папулю.       — Дайте угадаю, если откажусь — убьёте и меня?       — Вас — нет, а вашего отца — да.       Головная боль резко пронзила виски. Снова от неё ничего не зависит.       — Хорошо, — безразлично сказала Хотеру. — Всё, что прикажете.       Лоренцо встал, хлопнув в ладоши.       — Чудесно! Тогда мне бы хотелось вручить тебе приветственный подарок!       Вперёд вышел мужчина с ящиком, поставив его на стол, он открыл его, и Хотеру увидела две руки из какого-то блестящего светлого металла. Он сделан как анатомический макет — можно опознать каждую мышцу и сухожилие, будто с человеческой руки сняли кожу и покрыли слоем металла.       — Оскар у нас очень талантливый медик, эспер, сейчас он подгонит тебе руки по размеру, и ты их от своих прежних не отличишь!       Пока Оскар готовил кожу Хотеру к установке протезов, девушка думала как велико влияние этого Лоренцо, что он узнал о ней всё вплоть до потери рук. Врач снял швы, из раны тут же потекла кровь, пачкая пол. Оскар приставил к ней основание протеза, и через секунду Хотеру ощутила как её собственные мышцы и нервы, каждое сухожилие и кости связываются с протезом, становясь одним целым. От боли слёзы потекли по щекам, но Хотеру не закричала. Мог ли Дазай найти похожего эспера? Может, тогда им бы не пришлось разделиться навечно…       Установка второго протеза ощущалась ещё больнее. На удивление мягкий металл тянул её руки вниз, и Хотеру даже смогла подвигать кончиками пальцев.       — Нужно время, чтобы привыкнуть, — сказал Оскар. Он показался Хотеру приятным человеком. Может, они смогут найти общий язык.       — Попрощайся с отцом, ночью я заеду за тобой, — бросил Лоренцо.       Хотеру кивнула, и мужчины ушли. Она убрала капли крови, упавшие с её предплечий на пол, сделать это было легко. К концу уборки Хотеру уже смогла сжимать пальцы в кулак и почти свободно двигать руками.       До приезда отца оставалось ещё полчаса. Хотеру открыла один из ящиков большого шкафа и, освободив от слоя одежды, достала оттуда чёрный вытянутый футляр. Она аккуратно положила его на колени, с приятным щелчком открыла замочки и подняла крышку. Лежащая там катана приветливо сверкнула ей. Хотеру провела пальцами по плоскости, расписанной кровавыми цветами, и не ощутила текстуры. Затем она взялась за рукоять и медленно подняла оружие перед собой. И впервые за этот месяц Хотеру осознала, что она не умерла в том подвале, что она ещё жива. Силы наполнили её тело, голоса мёртвых тихо зашептались на этот раз готовые подчиниться её воле.       Хотеру улыбнулась. Теперь она поняла, что, в отличие от Дазая, она была создана для такой работы.       Бедная Хотеру. Бедная её искалеченная душа.