Звездное Колесо: Князь Черное Золото

      Время для Рея потекло размеренно и спокойно, наполняя каждый день чем-то новым. Он много бродил по закоулкам Ареи-Калэн, стараясь изучить каждый уголок, в который мог добраться. Ему нравились полупустые, гулкие и светлые залы, где не оседало ни пылинки, и где стены, своды, сам воздух, казалось, полны незримой памяти и шепотков о прошлом. Золотисто-белый камень казался несокрушимым и обещал покой и защиту. Никто не мешал дарри в этих одиноких прогулках, никто не пенял за то, что он стремился исчезнуть с глаз, едва становился не нужен, будь то занятия с четой Каарис или посильная помощь по хозяйству. Ему нравилось корпеть над учебниками или занимать руки делом, а вот шумных ватаг местной ребятни, поначалу пытавшейся держать его за сверстника, он избегал. Они звали его играть, но он с вежливой улыбкой отказывался. Пробовали расспрашивать, но в ответ получали лишь туманные пояснения да иногда вопросы о собственной родне. «Зазнаётся», — решили они в конце концов и отстали. А Рей просто не понимал, зачем тратить свободное время, бегая с палкой за обручем от бочки или выясняя, выпорет ли старик Марох, если забраться на крышу его кузницы и там начать играть в «ножики». Не лучше ли в это и без того короткое время отыскать тихий уголок, где можно подумать, посидеть с книгой или послушать болтовню духов, которые здесь водились во множестве? Они юркими прозрачными змейками носились в звенящем от пения и смеха воздухе, но, похоже, их почти никто не замечал. Разве что иногда кто-то вздрогнет, случайно почувствовав незримый промельк лёгкой смешливой тени. Не то, чтобы ветряные змейки болтали о чём-нибудь дельном. Нет, они щебетали, как пичуги на ветке, попросту, обо всём, что видели, через цит-другой забывая прежнее и цепляясь за новое. Они радовались, как дети, однажды поняв, что Рей их видит, и с тех пор всегда старались его взбодрить, если дурной сон опять приводил в уныние.       Кхайтар, уехав в тот самый день, так и не вернулся. Вместо него на третий день явился Айфир и сообщил, что они зачистили форт, но перед тем допросили нескольких нападавших с пристрастием. И оказалось, что вовсе это никакие не соседи-лерусийцы, а наемники с востока, что нанял их некто неизвестный по имени Арран, пообещав хорошую плату, если удастся пройти дальше на запад и принести хоть один голубой кристалл. Этот же Арран привёз отряду живой огонь в нескольких больших, плотно запечатанных кувшинах и сифоны для распыления. Кхайтар уехал по следу, Айфир же вернулся с новостями и был глубоко возмущён приказом напарника остаться в крепости.       Эхиру Кирелайну прибавилось головной боли. Он отправил людей и кхаэлей искать по чащобе деревенских, разгребать завалы сгоревшего форта. Всех погибших Хранитель с напарником предали погребальному огню сами. Родичам оставалось справить тризну по погибшим и… готовиться к обороне. Если уж кто-то прознал о залежах силовых кристаллов, он не успокоится, пока желаемое не получит. А защитников у заповедных мест мало. Слишком мало.       Всё это Рей узнал от самого Айфира, когда тот, отчитавшись Кирелайну, явился к дарри поболтать. Пятнистый считал своим непременным долгом оказывать мальчику внимание и отвечать на вопросы. Даже сумрачный, настороженный взгляд Рея, опаска, с которой он встречал попытки сородича подружиться, не могли заставить Обсидиана бросить эту затею.       Слишком уж ценен для них был чёрный дарри. И вряд ли мальчик сам осознавал эту ценность.       В общую суету Рей старался не лезть, не путаться под ногами. Но между делом, отчищая котлы на кухне, помогая женщинам щипать птицу, наблюдая, как правильно свежевать и разделывать добычу, он много спрашивал у старших обо всём происходящем. Начинал понимать, как и чем живут люди в окрестных деревнях и в городке при крепости, где селились кожевники, красильщики и прочий мастеровой люд, чьё ремесло требовало много открытого воздуха и места, кому проще было возвращаться с промысла, не переходя ущелье Тарик Ульнар , как окрестили местные водопад. Рею покуда не доводилось бывать за мостом, нужды не случалось. Но о чём судачат жители Ареи Лэт, он успел узнать едва ли не в подробностях. И пришёл к выводу, что люди здесь и далеко на востоке на самом деле мало чем отличны друг от друга. Разве что плотские утехи, излишества и роскошь волнуют здешних обитателей не так сильно. Но они так же думают о насущных заботах, так же сплетничают, так же ценят золото и серебро, так же пакостят соседям, если зависть припечёт, хоть и гораздо меньше подличают, чем это заведено в Канси. Хотя нет, честнее сказать, в борделе, потому как о тамошней городской жизни Рей знал лишь понаслышке. Кто чью казу с огорода увёл, кто по ком сохнет, так что мочи нет терпеть, кто в какую историю с головой влип — изо дня в день пересуды эти оседали у Рея в голове. Ненужное, никчемное, вроде бы, знание. Но оно делало людей внятнее.       Присущая даэйрам сила быстро возвращалась к нему. Там, где сверстники-люди ещё с трудом могли управиться по малолетству, он всё делал играючи легко. Тяжёлые корзины женщинам донести, по дороге вежливо слушая их болтовню, дрова перетаскать или тюки с подвод почти наравне со взрослыми — не важно. Мускулы быстро перестали болеть от такой работы. Да и зверский голод мучил уже не так сильно, как поначалу.       Но с каждым днём серебристый ледяной панцирь всё ниже спускался по склонам гор, всё злее становились ветра, всё ниже тучи. Народ торопился, запасал убоину, соленья, варенья. Потом с гор налетели бури, и дождь превратился сперва в ледяное колкое крошево, летевшее в лица и за шиворот так, будто кто-то щедрой рукой черпал горсти из огромного мешка и швырял в глупых букашек внизу, а потом и в снег. Айфир сделался ворчлив, перестал летать и совсем спрятался в двуногом обороте.       А вот Рей, как и предрекала Талиана, слёг, едва ударили первые морозы, и дождь окончательно превратился в снег. И ведь ни советами, ни снадобьями целительницы не пренебрегал! И всё равно в одно непрекрасное утро с кровати еле сполз, откровенно проспав общий завтрак, к тому же. Всё тело неприятно ломило, морозило, глаза слезились, из носа текло, а голову с трудом удалось оторвать от подушки. Хотелось помереть, но тут в дверь стукнул Кайл, решивший спросить, в чём дело. Парень успел привыкнуть, что дарри всегда пунктуален до безобразия, и внезапное его отсутствие Кайла не на шутку встревожило. На стук Рей с трудом заставил себя выползти из уборной, где сидел над тазиком и кувшином с холодной водой. Хотелось залечь в тёплый бассейн, но для него надо было натаскать дров и согреть воду. Самому. При одной мысли об этом вся чешуя на хребте вставала дыбом. Может, раньше она и текла из кранов сразу горячая, но те времена давно закончились. Так что, открыв дверь, дарри зябко поёжился и мрачно глянул на незваного гостя.       — Э, да ты плох совсем! — воскликнул Кайлиар, окинув Рея взглядом опытного старшего брата. — Щас Талиану кликну.       И умчался.       Явившаяся вскоре целительница загнала было дарри обратно в постель, огорошив заявлением, что простуда не лечится никакими магическими средствами. Особенно насморк. Потому что, увы, но с точки зрения магии тело здорово. Так что лечиться только горячим питьём на меду и травах, да сидеть в тепле, не высовывая носа из башни. И даже из комнаты лучше особо не выходить.       — Я Виленку пришлю, чтоб приглядывала, — деловито заявил на это Кайлиар.       — Да не нужно… — хотел было отмахнуться Рей, вовсе не из природной скромности. Ему не хотелось, чтобы кто-то дёргал, надоедал лишним, ненужным сочувствием и наверняка навязчивой заботой, но Кайл в ответ только фыркнул, смерив его взглядом, дескать, чего взять с болезного.       — Еду ты себе как, при помощи магии добывать будешь? — съязвил он. — Или бельё из прачечной.       Талиана перевела взгляд с одного на другого, упёрла руки в боки и неожиданно припечатала:       — Так, ярокрылы мои ясные. Я с Кхайтаром и его решением тебя тут поселить спорить не стану, но с едой-питьём от кухонь до башни по морозу и впрямь не набегаешься. Мы тут не великие маги в один шаг туда-сюда шастать, так что, давай-ка ты, перебирайся жить ко мне. У меня тихо, лишнего народу нет. и мне проще за твоим здоровьем проследить, и Кайлу беготни меньше. Всё ж таки, у него свои дела есть.       Довод звучал весомо. Пришлось смириться и принять неожиданную заботу. Кое-как одевшись и собрав вещи, уместившиеся в небольшую сумку, дарри перебрался в дом целительницы, где тут же был напоён горячим чаем, укутан и отправлен спать в крохотную комнатку, где помещались кровать, сундук, рукомойник и хорошо отполированное серебряное зеркало. Не самое хорошее, но рожу разглядеть, чтобы причесаться, вполне можно было. Окошко, забранное полупрозрачными пластинами, едва пропускало скудный свет. Рея не волновало ни убранство, ни полумрак. Он провалился в сон, едва донёс голову до приятно шуршащей, пахнущей травами подушки. Талиана тронула горячий лоб тыльной стороной ладони, прицокнула языком и вышла, притворив за собой дверь.       Женщине казалось странным решение Кхайтара поселить ребёнка наособицу. Ну неужто не нашлось бы семьи, готовой приглядеть за полудиким мальчишкой? Да хоть те же пернатые могли бы! Или Кот настолько никому не доверяет, что готов пренебречь удобством ради уединения бесценного крылатого? Или нарочно воспитывает такого же, как сам, одиночку? Или просто не подумал?       «Как всегда, решил, что мы сами со всем прекрасно сладим», — фыркнула Талиана, садясь перебирать травы для отвара от ломоты и жара. Пальцы отнюдь не тонких, но мягких и чутких рук невесомо касались сухих пучков, скруток и кос. Ягодка там, половинка сухого листа тут,, малая былинка здесь — осторожно, бережно и почти совершенно бесшумно Талиана отбирала из своих запасов ровно то, что нужно. Вынимала стебельки и травинки, ягоды, листья и соцветия, отправляя их в небольшой глиняный горшок, и припоминала всё, что знала о крылатых. Сильные, но избалованные тёплыми краями создания, и то, что мальчик в первую же зиму свалился с простудой, вовсе не удивительно. Горы Нар-Эйри сурово испытывают тех, кто живёт у их подножия. А мальчик и простого свежего воздуха в своей коротенькой жизни почти не видел, не то, что северных ветров и буранов…       Талиана встала, тщательно собрала разложенные на широком столе травы. Какие-то разложила по мешочкам, иные сложила в глиняные и лубяные баночки, развесила по балкам. Горшочек залила, поставила на огонь и взялась готовить мясную похлёбку. До обострённого чутья целительницы доносилось мерное биение чужой жизни за стеной. Уже не слабое, лишь тронутое лёгким расстройством. Не первый и не последний больной, которого она брала к себе на попечение.       Талиана жила одна, занимая домик, выстроенный на старом фундаменте недалеко от башни лазарета, где она могла пропадать дни и ночи напролёт, если на её попечении вдруг оказывались тяжёлые больные или раненые. Дом был основательный, бревенчатый, с просторной кухней, двумя комнатами и чердаком. Воздух густо пахнул сушёными травами и ягодами, деревом, воском, кожей. В очаге трещал огонь, по потолку кто-то топал и скрёбся, но при всех этих звуках в доме удивительным образом царствовала тишина. Та особенная тишина, которая бывает только в некоторых уютно обжитых старых домах, ещё крепких, но пропитавшихся теплом и добротой хозяев. Проснувшийся только к вечеру Рей слушал эту тишину, не вставая с постели. Никогда раньше не доводилось ему слышать, как скрипят половицы под чужими тихими шагами, как гуляет ветер на чердаке, как дышат стены. Было бы даже приятно, если бы не отёкшая глотка, из-за которой дарри с трудом мог говорить. А уж опухший и переставший дышать нос не нравился и подавно.       Из угла, от рукомойника, вдруг метнулась в щель под дверью неясная серая тень. И почти тотчас раздались шаги, дверь приоткрылась, впустив в комнату полоску рыжего света и тень Талианы. А мгновением позже вошла и она сама.       — Вижу, проснулся, — деловито сказала женщина. — Ужинать будешь?       — Не знаю, — буркнул Рей, садясь. — Не хочется. Что это пробежало только что?       — Домовик мой, — чуть улыбнувшись, ответила целительница. — Пойдём, хотя бы взвар ты выпить обязан, если хочешь побыстрее перестать чихать.       Она вручила ему домашние меховыебашмаки, дождалась,пока дарри всунет в них ноги и провела на кухню, где вовсю пылал огонь и витали сытные запахи. Усадив подопечного на табурет возле стола, Талиана первым делом вручила ему дымящуюся глиняную кружку.       — Пей горячим, — посоветовала она. — Остынет — горечь даст.       Рей уставился в огонь, послушно сдувая пар. Между язычков пламени ему почему-то виделась юркая ящерка в сверкающей огненной шкурке. Она сновала промеж рдеющих углей, потрескивая и шипя, словно сама была живым угольком.       «Неужели от жара брежу?» — подумалось Рею. Он молча, мелкими глотками пил лекарство, поглядывая на хозяйку, доставшую из шкатулки световой кристалл и взявшуюся что-то шить. Просторная кухня, вся уставленная шкафами и полками с утварью и снадобьями, служила одновременно и спальней, и гостиной, хотя, назвать её подобным образом, всё же, не поворачивался язык, слишком уж всё просто было устроено. Взгляд притянул полог, прятавший хозяйское ложе от глаз. Или, как тут говорили, занавеска. На плотной зелёной ткани были вышиты две пушистые рыжие белки, скачущие по еловым веткам. Работа была так искусна, что зверьки казались живыми, а мех переливался насвету.       Питьё обжигало горло, но дарри не жаловался. Становилось легче дышать. Тем более, что на заложенный нос у Талианы тоже нашлась управа.       А за стенами дома завывала метель.       — А это сложно — лечить кого-то? — вдруг спросил дарри.       — Непросто, — ответила Талиана с некоторым удивлением. — Но, прежде всего, ответственно. Но так в любом сложном деле. А почему ты спрашиваешь?       — Был у нас лекарь… седенький старичок, от срамных болячек лечить приходил, — ничуть не смущаясь, отозвался Рей. — Я его видел, а он меня нет. Язвы лечил «пташкам», сыпь всякую. Клялся и божился, что его средство самое верное, проверено поколениями. Воняло оно так, что, наверное, мёртвые бы повставали, если б ту вонь унюхали. А помогало так себе, «пташки» всё равно мёрли. У тех, кто выживал, волосы и зубы выпадали все до единого. Так говорили, я сам не видел. Хозяин таких «пташек» с глаз долой убирал.       Талиана хмыкнула.       — Не всё то знание, что таковым считают, — ответила она. — Иногда заблуждениям верят просто потому, что оно старое. Отцы, деды и прадеды так делали, значит, и нам по-иному делать не след.       — Но это странно! Зачем цепляться за то, что убивает?       — Знаешь, в тех краях, откуда я родом, — женщина отложила шитьё и подсела ближе к Рею, задумчиво разглядывая его, пока он пьёт, — многие считали, что от болезней лучше трав помогает казий навоз.       Рей на этих словах едва не поперхнулся отваром, залпом допил его и отставил кружку. Спрашивать, что тамошние деревенские проделывали с козьим дерьмом, как-то не хотелось, но вопрос так и вертелся на языке.       — Надеюсь, они его не пили, — проворчал дарри.       — Нет, до такого не додумались, — Талиана покачала головой. — Но разуверить их в том, что смазывание пяток толчёным навозом полезно для здоровья, не могла даже моя наставница, а уж она была женщиной суровой, единственным целителем и шаманом на всю округу.       — И ты не осталась их лечить?       — За мной пришёл Кхайтар, — тепло улыбнулась женщина. — С Хранителем не спорят, если он изъявляет желание кого-то забрать по воле Духов.       — Так ты — из Хранителей? — удивлённо заморгал Рей. Ему стало жарко, голова чуть кружилась, но перестала быть ватной и тяжёлой.       — Опора Жизни, — кивнула Талиана.       — И… каково это?       Ответила женщина не сразу. Она недолго помолчала, ища нужные слова, и лишь потом проговорила коротко:       — Ты просто начинаешь слышать чужие просьбы о помощи. И живёшь с этим. Иди-ка ты ложись, если есть не хочешь. Лучше несколько дней отоспаться, чем потом мучительно и долго сражаться с насморком и кашлем.       — Но я же не человек! — возмутился было Рей.       — Даэйры и так-то не живут на севере, а тебя недавно чуть к праотцам не отправили, — урезонила его целительница. — Скажи спасибо, что воспаление лёгких не схватил, бегая туда-сюда.       В мягком негромком голосе впервые прозвенел отзвук металла, и пришлось не спорить, хоть и очень хотелось хмуро буркнуть что-нибудь не слишком вежливое в ответ. Но дарри просто попрощался и убрёл в отведённую ему комнатку.       Талиана же осталась в задумчивости. Мальчик впервые показал не слишком добродушный нрав, и стало ясно, что он не приемлет даже тени намёка на приказ. Не от неё. И стоит вести себя с ним аккуратно и осторожно.       Рей безвылазно провёл в гостях у Талианы несколько дней и понял, что болеть ему не нравится, даже при вкусной и сытной кормёжке. Да и впррямь, кому бы пришлась по нраву вечно больная голова, слезящиеся глаза и лютый насморк, от которого спасала только мазь с едким запахом? За это время Талиана несколько раз сажала его на табурет посреди кухни, веля сидеть ровно, не скрещивая ни рук, ни ног, пока волна тепла катилась по телу от макушки до пяток. Избавиться от насморка это никак не помогало, но взбадривало. И на пятый день целительница разрешила ему высунуть нос за дверь, впервые увидеть снег.       Рей долго стоял, запрокинув голову и глядя, как с серого неба беззвучно падают мягкие белые хлопья замёрзшей воды, ложатся на землю, на древние белые плиты и заносят их обманчива-лёгкими белыми клубами. Призрачно-белый, мягкий и неявный, свет заливает всё вокруг, снег глушит звуки, и детская возня неподалёку почти не долетает до ушей, кажется неважной, лишней во всеобъемлющей тишине. Вдалеке раздаётся гул крыльев. Это Айфир, нагруженный, словно вьючная лошадь, тяжёлыми тюками, приземляется на главный крепостной двор, и вот к нему уже спешат мужики, чтобы отвязать поклажу. Обыденная жизнь вокруг не останавливается ни на минуту, и лишь мальчишке, ещё не нашедшему в ней своё место, позволено торчать без дела, слушая зимнюю тишь и любуясь впервые увиденными снежинками.       Рей стянул перчатку и поймал одну на коготь, чтобы рассмотреть поближе. Странная штука, эта замёрзшая до совершенства вода…              Он не сразу вернулся в свою комнату в башне и к привычному уже распорядку дня. Морозы с каждым днём всё крепчали, и Талиана зорко следила, не случится ли воспаления лёгких у непривычного к холодам даэйрского подростка. Хотя, за книгой он, всё же, сбегал, и чету Каарис навещал, не маяться же от скуки, пока целительница отлучается по делам. Инайя-эрхан, как и обещала, учила шитью и рунной, обережной вышивке, без которой за безопасные белокаменные стены выходить и не стоило. Даже вскользь брошенное недоброе слово, косой взгляд, пожелание сдохнуть или провалиться на месте, и те могли обернуться неслабым проклятием, отбить которое можно просто так и не суметь, поначалу попросту не заметив. А оно, глядишь, уже вросло в ауру, к ядру подбирается. И, вроде бы, зачем знать подобное, если можно обратиться к мастеру. Но что если на тебе в походе штаны расползаются, а защитную вязь на рубашке кроме тебя вышить больше и некому? То-то. По первости непривычно было самому сидеть с иглой, кропотливо прошивая стежок за стежком, но потом Рей привык, да и наставница занимала руки делом, а ум — разговорами. Расшифровывала значения старых символов, которыми уже не могли писать и подавно не могли говорить, но всё ещё применяли для кое-какой магии. Учила правильно сочетать руны и незаметно вплетать их в узор вышивки так, чтобы не нарушалась целостность чар.       И, помимо того, учила искусству преподносить себя. Выглядеть. Носить амски.       — Сутенёр учил тебя соблазнять, — говорила Инайя-эрхан. — А ты должен научиться завоёвывать доверие и симпатию, не вызывая вожделения. Иначе рабский ошейник защёлкнется на твоей шее с быстротой капкана. Преврати свою внешность в оружие так, чтобы за улыбкой никто не мог разглядеть спрятанный нож и холодный расчёт. Разумные склонны обманываться красивым лицом. Более того, они обычно хотят обмануться, поверить в образ. Особенно в тот, что увидели первым. И почти всегда не хотят верить в то, что есть на самом деле.       — А если я не хочу так лицемерить? — и золотые глаза вспыхнули негодующе.       — О, не путай лицемерие с хитростью, -возразила ирлери. — Бесспорно, есть и прямой путь. Быть собой, ни на кого не оглядываясь. Но он сложнее, и позволить его себе могут только сильные, и то не всегда, не во всяких обстоятельствах. Спроси при случае Кхайтара, много ли бывает он собою. Особенно в кругах знати.       — Отчего вы уверены, что я попаду на глаза вельможам? — вскинул дарри точёную бровь и вновь опустил глаза к шитью.       — Вряд ли ты захочешь затеряться в этой глуши, став одним из подчинённых Кирелайна, — тонко улыбнулась Инайя-эрхан. — Да и Кхайтар не позволит пропасть твоим талантам. Мало ли, как сложится жизнь.       — Это каким же талантам? — насторожился Рей.       — Ты ведь видишь и слышишь куда больше, чем говоришь, верно?       И это было правдой, впридачу к духам. Сны каждую ночь приходили беспокойные, серые, наполненные шёпотом и тенями. Наутро они стирались из памяти, но неприятный осадок оставался. Страха не было, лишь неуютные холодные мурашки. Иногда казалось, что и мир становится уныло-серым, но Рей отмахивался от этого чувства.       А стоило бы задуматься, наверное.       — Твой сутенёр учил тебя языку соблазна, — говорила между тем она. — Томным взглядам с поволокой, беззащитным жестам и манерам гаремного цветка. А я могу научить языку тела знати.       — Но… Тоурен тоже так говорил, — удивлённо моргал дарри в ответ.       — Пф! Твой Тоурен смыслил лишь в том, как бы выгоднее тебя продать! — фыркала пернатая госпожа, с неожиданной надменностью вздёрнув тонкий подбородок маленького лица. Рабов не учат быть аристократами. Ну-ка, встань.       — Вы про меня что-то знаете, — возражал Рей, не спеша подчиняться. — Иначе, к чему эти наставления?       — Не без этого, — соглашалась ирлери и всплёскивала крыльями. — Но и в былые времена Хранители диктовали сильным мира сего свои условия. А что если самому тебе случится взойти на трон?       В ответ насмешливо и недоверчиво фыркал уже Рей:       — Кто я, и где это царственное кресло с подушкой под отсиженную задницу!       — Твоя чешуя черна, как ночь и сияет золотом, подобно редкому самородку, — многозначительно улыбалась в ответ Инайя. — Не зарекайся.       — Да при чём тут чешуя?! — недоумённо пожимал плечами дарри. — А если вы про даэйрский трон, так я их, скорее, уничтожу.       — На то будет твоё полное право, — соглашалась Инайя-эрхан и всё-таки требовала подняться с места.       И лёгкие касания четырёхпалых рук в мельчайших, порой, деталях подправляли то, что впитывалось с рождения в стенах борделя. Здесь наклон головы, тут разворот плеч, там мелочи походки.       — Не виляй бёдрами! — одёргивала дарри крошечная женщина, лязгая голосом не хуже командира на плацу. — Ты не танцовщица ши! Ровнее шаг, ещё. Ты змей перед броском, а не лакомая всяким уродам бледная немочь! Голову выше. Вот так.       Это были крошечные тонкости движения, порой, на доли волоса. Чуть по-иному прямая спина заставляла иначе вскидывать голову. Другая постановка ног сменила походку. Совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы ощутить себя иначе.       — Боевая выучка тебя дошлифует, — поясняла ирлери. — Но, что годится для дворцовых залов, не всегда допустимо в кабаке или военном лагере. Настоящий аристократ умеет становиться кем угодно, не теряя благородства и достоинства.       — Вы всё-таки что-то знаете обо мне, — хмурился Рей, ожидая подвоха.       — Только то, что твоего появления ждали, — разводила руками ирлери. — И что старая кровь в тебе поёт на излёте вида.       — Ой, вот только не надо про героев из сказок! — фыркал он в ответ.       — Всего лишь объективное предвидение объективных магов, — развела руками ирлери.       Так учёба продвигалась день за днём, пока за окнами бушевали вьюги. Инайя-эрхан не скупилась на пояснения, пока в мальчишеских пальцах всё увереннее мелькала игла в трудах над собственной будущей одеждой. Ещё без вышивки — вкладывать силу в руны наставница покуда запрещала, да он и не сумел бы. Ни к чему заполнять ткань носимой вещи бестолковым, «пустым» узором. Инайя-эрхан сама обещалась потом вышить нужные обереги.       И это тоже было для него внове. В Канси подобного или не знали, или считали, что шлюхам вовсе не обязательно иметь какую-то защиту. А впрочем, Мать Мелетида любую магию запрещает.       — Аристократа от простой знати отличает древность и могущество Рода, — размеренно и со знанием дела тёк её голос. — И обоих от простолюдина — ответственность за свои слова и решения. И не только за свои, но и за чужие.       — Что же, выходит, местные жители безответственны?       — Они добросовестно отвечают лишь за то, что касается их прямых обязанностей и повседневности. В остальном они добровольно вверили себя и свои жизни нам, точнее, Кхайтару и Кирелайну. Знать — это те кто берёт на себя ответственность за весь народ и путь его развития. И знать же принимает на себя расплату за неверно принятые решения.       — Бунты? — уточнил Рей.       — В том числе, — ирлери кивнула. — Если правитель в чём-то ошибается, хуже того, ошибается неоднократно, его в скором времени ждет расплата, будь то заговор знати, бунт черни или же вовсе гибель народа.       — Ирлерр тоже ошиблись? — спросил дарри, чуть склонив набок голову, так что крупный локон, выбившийся из наспех собранного хвоста, мазнул по щеке, блеснув на свету золотом по черноте.       За высоким окном гостиной царила мгла бурана, так что даже сквозь толстые стены и прочную, глубоко утопленную в оконной нише, раму доносились завывания ветра. И оставалось только гадать, почему стекло не леденеет и не дребезжит под злобными порывами, почему остаётся целым. Да и стекло ли это вообше? Стекло — это дорогие, тонкие бокалы, каждый из которых стоит иногда, как целая «пташка», это мелкие цветные безделицы чуть подешевле, подвески и серьги; это алхимическая посуда, стоящая, по слухам, куда как дороже любого раба. Но чтобы стекло тратили на окна, да ещё такие огромные?..       — Отчего ты сделал такой вывод? — прозвучал вопрос Инайи-эрхан, отвлекая от праздно потёкших размышлений.       — Равьен-эрхе назвал вас вымирающим видом, — незамедлительно ответил дарри. — А между тем, вы — знатная госпожа. Этого только дурной не поймёт. Да и супруг ваш никоим образом не простолюдин. Разве стали бы высокородные якшаться вот так запросто со здешними и жить в неподобающей глуши, будь всё хорошо там, откуда они родом? Даже если эта глушь нужна по службе сыну. Ведь вам не эти залы пристали, а свет, простор и очень много места.       — А если мы просто прячемся? — лукаво спросила ирлери. — Скажем, от заговора?       — Ну, уж если заговор, значит, всё совсем плохо, — без заминки ответил Рей. — Звание Хранителя очень высоко. Выше, чем у любого венценосца… так писали в старых книгах. Кто в здравом уме тронул бы вельмож, называющих себя его родителями? Только тот, кто держит за цель уничтожить не меньше, чем страну и народ.       — В проницательности тебе не откажешь, — одобрительно пропела Инайя-эрхан, и её тёмные, красновато-коричневые глаза блеснули. — Да, наш прежний правитель совершил роковую ошибку, вступив в сговор с врагом из, как он считал, благих побуждений. И это привело на грань гибели всех нас, а саму нашу цивилизацию уничтожило.       — Благими намерениями только вниз улететь и можно, — проворчал, входя в гостиную, Равьен. Он передёргивал крыльями и зябко переступал с лапы на лапу.       — Стихии, как ты долетел?!       Инайя-эрхан встрепенулась, поднялась и поспешила навстречу супругу. Рей отложил работу и тоже встал. Он никак не мог привыкнуть к их виду, к странной птичьей походке, к манере сидеть иногда прямо на полу, поджав под себя лапы и распустив крылья, или наоборот, где-нибудь на балке под потолком.       — Я воздушный маг или хвост ящериный? — рассмеялся Равьен, приобняв жену. — Согрей чаю, милая, там наверху форменное безобразие творится! И, я смотрю, юноша делает успехи!       — Определённо, — согласилась Инайя-эрхан и степенно удалилась. Равьен же приветственно кивнул Рею и прошествовал к любимому стулу.       Смотреть на него Рею было холодно: одет старый маг был до крайности легко, всего лишь в плотную тунику-кепри и такие же штаны до середины голени. Крылья он, правда, плотно прижимал к спине, вопреки обыкновению держать их вольно, так что перья служили подобием плаща. Однако, сев, Равьен, всё же, спустил их по обе стороны.       «Интересно, — подумал Рей, — а спят они тоже сидя, с головой под крылом?..»       Но спрашивать о таком он посчитал нетактичным.       Занятия со старым магом тоже шли гладко. На память дарри никогда не жаловался, оттого не нуждался в унылой зубрёжкераз за разом. А если случалось непонимание, Равьен всегда охотно пояснял, разбирал на примерах, находил понятные термины. Скорее уж, самому пернатому приходилось нелегко в отсутствие преподавательского опыта и необходимых материалов. Большая часть накопленных пернатыми знаний была безвозвратно потеряна, а то, что удалось сохранить в виде книг, заметок, дневников, различных списков, зачастую оказывалось обрывками. Стандарт образования утрачен, материальной базы нет, как, например, для той же общей химии. Да, у самого Равьена случались ученики, но… по его магическому профилю. Вот и приходилось ему теперь ломать голову над тем, как и что объяснять юному пытливому уму, не погружаясь в невыполнимые задачи, и тиранить собственную память, вытаскивать из её глубин то, что сам учил когда-то на общих основаниях.       Оставить дарри совсем уж невежей он не мог себе позволить. Магия опасна, а порой и невозможна без знания хотя бы основ физики, а основы химии сильно облегчат жизнь. Не говоря о математике! Хотя, разумеется, хорошая школа или академия были бы предпочтительнее. Но где их найдёш в нынешнее-то время…       — У вас зашёл интересный разговор, — сказал ирлерр, глянув на Рея.       — Да, — кивнул тот. — И мне было бы интересно знать, что привело вас к вымиранию?       — То же, что и твой народ, — спокойно отозвался Равьен. — Беспечность, самоуверенность, высокомерие и гордыня. И, пожалуй, я бы прибавил к этому косность… Даже сейчас мы продолжаем цепляться за традиции и устои, хотя, в них нет уже совершенно ни малейшего смысла.       — А где живут ваши сородичи?       — В горах к северо-западу отсюда. В глубине кряжа Нар-Эйри. Там стоит цитадель Мунейро-ви-Иллес, Последний Приют. Нас осталось столь мало, что достаточно одного этого места, чтобы вместить всех.       Ирлерр сжал губы и поднялся с места, подобрав крылья. Пегие от седины перья тихо прошуршали и ллязгнули, складываясь. Будто бы среди них затаился металл. Ирлерр неспешно подошёл к окну и стал задумчиво всматриваться в буран так, словно вопрос Рея затронул в его душе и мыслях нечто неприятное.       Впрочем, кому понравилось бы знать, что всему народу приходит конец, и всё, что им создано, канет в небытие, не доставшись потомкам?       Рей с трудом мог себе это представить. В его понимании мир ничего не потерял бы, исчезни с его лица все даэйры до единого.       — Чем же они живут в такой глуши? — всё-таки рискнул спросить дарри.       Равьен помедлил, но ответил, не поворачиваясь:       — Магия облегчает им жизнь, но в остальном они мало чем отличаются от простых людей, что живут здесь.       Это прозвучало так, будто он уже давно перечеркнул все свои связи с родным народом и продолжать беседу в этом русле не хотел. Рей не стал настаивать. А вскоре вернулась и Инайя с ужином. И, само собой, предложила остаться на ночь, чтобы не выходить в затянувшийся буран. Рей согласился.       То, с какой настойчивостью его прочили в знать, на самом деле настораживало. Он не представлял себя среди аристократов, да и не особо хотел вливаться в их ряды. Упоминание призрачного даэйрского трона так и вовсе приводило в ступор. Чего Рей точно не хотел, так это ввязываться в игры с властью. За годы жизни в борделе успел разного наслушаться и решить для себя, что это слишком тонкий лёд, под которым плещется далеко не вода.       А чего же он сам хочет? Пока не знал. Мир снаружи оставался всё еще закрытой книгой, а неуёмное любопытство гнало совать нос везде, где может оказаться интересно. И ждать дня, когда обстоятельства позволят покинуть безопасную крепость.       Выучкой Рей, однако, не пренебрегал, справедливо соглашаясь, что в долгой даэйрской жизни пригодиться может всё. Про себя сетовал на то, что Равьен пока не может учить его магии, да и многому научить сумеет вряд ли, по его же собственному признанию. Слишком разнятся между собой даэйры и птицы, принадлежность разным Стихиям скажется, да и не все маги-практики хороши в преподавании.       Рей про себя считал, что пернатый, как говорили в борделе, отмазывается, но не спорил.       Тревожило отсутствие новостей от Кхайтара. Ни птиц с письмами, ни мысленного Зова никому, хотя, со дня отъезда прошёл уже не один месяц. Дарри пытался дотянуться сам, увидеть, представить кхаэля, понять, где он и что с ним. Но в ответ приходил лишь смутный образ всадника, рысящего по раскисшим южным дорогам, натянув поглубже капюшон плаща. За ним в поводу тащился вьючный грельв, нагруженный походным скарбом; путник привычно проезжал деревни, городки и постоялые дворы, походившие друг на друга, как братья. Разве что, дерево сменилось глиной и камнем, явно утащенным откуда-то из старых руин, а цветные ленточки и амулеты, приятные духам — крылатыми статуями Матери Мелетиды при входе в дом. Всадник то ли набросил на себя морок, то ли волосы перекрасил, но приметная белая грива стала жгуче-черной, и к людям он старался без крайней надобности не выходить.       На попытки Рея его дозваться не отвечал. Дарри вздыхал, и на какое-то время оставлял Кота в покое, вновь погружаясь в течение дней.       Таким порядком приближалась Ночь Излома Года. Самая длинная ночь.       А с ней — Ночь Лунных Песен.