Умри, Джерри!

Чёрная стена не поддавалась ни тарану, ни подкопу. Безмолвно глумилась над попытками проломить её – она мощна и непобедима, а людишки в белых халатах пред её лицом лишь жалкие букашки. Доктор Деньё выкладывался на тысячу процентов, но отплатой за труд его было – ничего. Подсознание Тома больше не откликалось, скорбно молчало – бледные, окровавленные губы его были сшиты титановыми нитями. Последним, что удалось выудить из подсознания Тома, была непонятная фраза: «Свет…». Свет фар машины тех, кто разорвал его на куски. После этого воцарилась абсолютная темнота, и печать немоты легла на губы. Том спал, Том не был нигде во время транса. А когда его возвращали в сознание, он хлопал глазами и спрашивал, о чём вспомнил, потому что в памяти ничего не оставалось. В ней не могло ничего остаться – слишком глубоко и надёжно всё было спрятано. Иной раз он жаловался на головную боль и общее непонятное плохое самочувствие после гипноза или вновь заводил песнь о том, что не хочет больше продолжать сеансы. Один раз дошло до скандала на грани истерики, что месье Деньё даже испугался грешным делом и за себя, и за свой кабинет, но пострадала только настольная лампа. Том в порыве эмоций швырнул её об пол, но треск стекла и грохот и остудили, заставили замолчать, испугаться, виновато втянуть голову в плечи. Он сам не понял, зачем это сделал. Его психика всеми силами сопротивлялась тому, чтобы разрушительную память вытащили наружу из цинкового саркофага, в котором она точно не могла ничем навредить. По крайней мере, Тому. О сохранности других людей психика не запрограммирована печься. Находясь во власти сопротивления, Том сам себя удивлял, не понимал агрессии, которая вдруг бралась из ниоткуда и выплёскивалась на тех, кто был рядом. К травме подошли слишком близко, её задели, и психика, включив тревожные огни и сирены, защищала свою заблокированную дверь, как могла. Дверь, за которой живут чудовища, кровожадная тьма. - Стен, я устал, - негромко говорил Том; голова его покоилась на коленях друга, ладони под щекой. – Я очень сильно хочу домой. Сначала мне даже нравилось всё это: больница, доктора, лечение… Но теперь уже нет. И я не понимаю, почему меня не могут выписать, если я хорошо себя чувствую, и от чего меня лечат. - От диагноза, - по-доброму, с долей снисходительности усмехнулся Стен. - А почему мне не дают никакие лекарства, не ставят уколы? Нет, я не хочу уколов, - Том поморщился, - но что-то такое ведь должно быть? А этого нет. И как вообще можно вылечить от другого человека? - Человек только ты, а тот, второй, просто личность. Том нахмурился, замолчал на какое-то время. До сих пор он не мог осмыслить, как это и что это для него значит – в нём живёт ещё кто-то. Снова заговорил он совсем о другом: - Я почему-то больше не запоминаю, что вспомнил во время гипноза и мне не рассказывают этого. Так ведь не может быть, что я ничего не вспоминаю? Или может? - Может. - Почему? Раньше такого не было. - А ты так хочешь вспомнить всё? – вопросом на вопрос ответил Стен и провёл пальцем по щеке Тома до виска, после чего начал описывать на нём спираль. - Не знаю… - парень прикрыл глаза, лёгкий массаж был очень приятен, даже от мыслей тяжёлых и непонятных отвлёк немного. – Наверное. Мадам Айзик говорит, что я должен вспомнить всё, чтобы они могли меня выписать. А я хочу, чтобы меня выписали. - Уже торопишься уходить? – Стен вновь легко усмехнулся. Том пристыдился, невольно зажался. Пусть Стен не сказал этого прямо, но он услышал в его вопросе немой укор в том, что он собирается его бросить. А друзей не бросают. Но и сказать: «Нет, не тороплюсь» совесть не позволяла, это ведь было бы враньём. Такой сложный выбор – дом или единственный друг. Том сам не заметил, насколько глубоко задумался над этим и что забыл ответить. - Ты чего так напрягся? Я что-то не то сказал? – участливо поинтересовался Стен, чуть сжал одной рукой его плечо. - Нет, я просто задумался. И я не тороплюсь. Но ведь меня выпишут когда-нибудь, может, даже скоро. - Выпишут. Всех рано или поздно выписывают. Из груди рвались слова, что этого хотелось бы поскорее, но Том прикусил губу и промолчал. Нельзя обижать друзей. Стен аккуратно повернул его голову к себе за подбородок и не отпустил, читая тень сомнений в его глазах. Том почти сразу отвёл взгляд. Коснувшись подушечкой большого пальца его нижней губы, мужчина произнёс: - Что-то хочешь сказать? Не молчи, со мной ты можешь быть откровенным. Том снова сжался от того тепла, что разлилось в сердце от его слов, помотал головой и противореча себе робко ответил: - Если честно, я хочу, чтобы меня поскорее выписали. Очень хочу. Но я не хочу бросать тебя. Стен улыбнулся, коротко провёл большим пальцем по его щеке. - Мы можем проводить всё свободное время здесь вместе, а потом, после выписки, продолжить общение. - А из какого ты города? – Том перевернулся на спину, чтобы видеть лицо собеседника. - Из Парижа. - Покажешь мне его? Я много слышал про Эйфелеву башню, видел её в кино, интересно было бы посмотреть на неё вживую. - Обязательно покажу. Стен как бы случайно положил руку Тому на живот. Том не обратил на это внимания, привык уже, что тот часто к нему прикасается, и не видел в этом ничего неправильного. Том всё больше крутился – на твёрдом бедре было не очень-то удобно лежать, но вставать не хотелось. В конце концов Стен спросил: - Тебе неудобно? - Шея болит. - Хочешь, массаж сделаю? Том подумал секунды две и кивнул. Сев, повернулся к другу спиной. - Спусти немного рубашку, - посоветовал мужчина. Том медленно расстегнул несколько пуговиц, и вещь с помощью Стена скатилась почти до локтей, сковывая движения. Он рефлекторно повёл плечами, когда на них опустились горячие, чуть шершавые ладони. Внезапный порыв ветра оживил кроны, и они взорвались шквалом шёпотов.