Умри, Джерри!

Мне будут снова-снова сниться: Обломанные руки-крылья, Глаза, опавшие ресницы, Хотел забыть, но не забыл я, Как мы лелеяли надежду И не умели притворяться, Но знали: мир не будет прежним, Как только стукнет восемнадцать. Слот, Просточеловек©

- Поздравляю, папа, ты в пролёте, - говорил месье Шулейман по мобильному, зайдя в палату. – Моего пациента выписывают. – Помолчал, выслушивая отца, но до конца не дослушал. – А что тебя так удивляет? Не веришь? А ты проверь! Том сел на кровати, вопросительно глядя на доктора. Тот полностью игнорировал его присутствие и продолжал: - Да реально существующий пациент! Кто? Парень молодой, семнадцать лет. Диагноз? Ты всё равно такого не знаешь, не забивай голову. Ладно, как хочешь… Диссоциативное расстройство идентичности. Что, ничего тебе это не говорит? А я говорил! Каждый должен заниматься своим делом. Не ори, папа! Я со своей стороны всё сделал, так что… Ну, сколько можно? Я уже сказал – не веришь, проверь! Приезжай завтра, поговори с докторами, да хоть с самим Томом. Нет, я не беру тебя на слабо. Да, я знаю, что ты можешь на самом деле приехать. Жду, папа, - Оскар ухмыльнулся, - тебе тут много приятного обо мне скажут. Нет, не как обычно. Всё, до встречи, мне работать надо. Да-да, я тут работаю, я не баклуши бью, жизни спасаю. И что с того, что я психиатр? Знаешь, как сильно угрожают жизни и самого больного, и окружающих психические заболевания? Вот и молчи, раз не знаешь. Пока, меня пациент ждёт. Отклонив вызов, Оскар наконец-то обратил внимание на Тома. - Поздравляю, Котомыш, и танцуй, - произнёс он, убрав телефон в карман. – Тебя завтра выписывают. - Ты серьёзно? – выдохнул Том, не веря своим ушам. - Абсолютно. Я сказал, что доведу тебя до выписки – я сделал. Я слов на ветер не бросаю. Так что завтра с вещами на выход. Том только хлопал ресницами, всё больше теряясь в своих эмоциях и ощущениях от этой новости. Не знал, волноваться ли, бояться нового шага или, в самом деле, пуститься в пляс от радости. Свобода больше не брезжила ничего не обещающим светом где-то там, вдали, она должна была наступить так скоро, что бросало в дрожь, завтра. Из этой волнительной дрожи в районе солнечного сплетения родилось ощущение искристого счастья, столь сильного, что лицо осветила широкая улыбка. Впервые за долгое-долгое время. Том улыбался, как когда-то, когда всего этого кошмара ещё не было, когда ночь не была пыткой, а память – инквизитором. И снова поверил, что всё непременно будет хорошо: ужас забудется вместе с этими стенами, а жизнь продолжится. Она ведь уже продолжается, несмело встаёт с разбитых колен. Но вдруг пришла не то мысль, не то тянущее осознание необратимого. Он вернётся в родной городок, к прежней жизни, но она уже никогда не будет таковой. Его никто не ждёт. Только пустой дом, помнящий четырнадцать счастливых лет. Отца больше нет, а как он будет без него жить? Не в материальном плане, об этом Том не думал, а во всех остальных. Как будет ходить, есть, спать в опустевшей каменной коробке, которая всегда была ИХ домом? Том не представлял, как это – жить без отца. Жить в абсолютном тягучем одиночестве. Улыбка растаяла на губах, в глазах померк радостный свет. Задавленный тем, что его ждёт, с чем ему придётся жить, Том опустил голову. В этом плане здесь было проще, это ведь не жизнь, так, пробник, а значит, можно верить, что по ту сторону забора всё будет иначе. - Что-то не вижу радости, - произнёс Оскар, присел на край кровати. – Что, передумал выздоравливать? - Нет, - тихо ответил Том. - А почему тогда сник? Том сильнее опустил голову, ответил ещё тише прежнего: - У меня папа умер. - Когда? – удивился доктор. - Четыре года назад. Месье Шулейман фыркнул, скрестил руки на груди и сказал: - И ты до сих пор грустишь? Странный ты. Всё, выдохни и забудь. - Это мой папа, я не могу забыть. И… я недавно узнал об этом. Оскар снова фыркнул: - Давай я познакомлю тебя со своим папой, и тогда ты будешь радоваться, что твоего больше нет. Том поднял к нему полный шока взгляд. - Как ты можешь так говорить? - А что? Мой папаша знаешь какой не подарок? – невозмутимо, отчасти пренебрежительно отозвался врач. – То ему не так, это. Никогда не бывает доволен! Он же меня иначе как своим главным разочарованием в жизни не называет! - Мне жаль, что у тебя такие отношения с отцом… Но мой папа меня любил и я его тоже. - Так и мой меня любит, - пожал плечами доктор Шулейман. – Хоть он говорил это в последний раз, когда я ещё в начальной школе учился, я это и так знаю. Заказал бы, наверное, если бы не любил, - он посмеялся, закинул ногу на ногу. - Заказал? – непонятливо нахмурившись, переспросил Том. - Ага, киллера нанял бы. У Тома глаза полезли на лоб. - Оскар, ты шутишь? - Конечно, шучу. А может, и нет. Чёрт его знает, что бы он хотел со мной сделать. Но я точно знаю одно – он никогда этого не сделает. Любовь такое дерьмо, Котомыш, заставляет терпеть всё. Том помолчал немного, обдумывая слова Оскара, которые увели мысли совершенно в другую сторону, затем робко спросил: - А ты живёшь с папой? - Упаси Господи! Если бы я жил с ним, я бы сам для себя киллера нанял. Я свалил от него в семнадцать, а через год, в восемнадцать, уже окончательно и официально съехал. С тех пор видимся по праздникам или когда он решает, что я соскучился. - Грустно, - Том подпёр щёку ладонью, участливо смотря на доктора. Уже полностью переключился со своих тяжёлых дум на перипетии судьбы Оскара. Это было так в новинку – узнавать другого человека с его собственных слов. - Совсем нет. Я был бы рад видеться с ним только по скайпу, но…. – месье Шулейман красноречиво развёл руками. - Не представляю, как с родителями могут быть такие плохие отношения. Я в своём отце души не чаю… не чаял, - в носу засвербело от навернувшихся слёз, вызванных воспоминаниями, пониманием – что вся счастливая жизнь отныне – лишь воспоминания. Он шмыгнул носом, опустил глаза. - Не плачь, - махнул рукой врач. – А у меня всё круто. И отношения у нас с папой не плохие, а особенные. И в этом их особая прелесть. Старый козёл отравляет мне жизнь, а я позорю его на весь мир. Том изумлённо поднял брови. Казалось, что ослышался, даже хотелось бы этого. У него не укладывалось в голове, как так можно говорить об отце. Они поговорили ещё какое-то время, и Оскар откланялся: - Ладно, пора мне уже, ещё нужно друзьям позвонить, сказать, что завтра вернусь. До вечера. Всё время меду обходами Том не находил себе места, ходил по палате и думал, думал о том, как теперь изменится его жизнь, какой она будет. Фантазировал, представлял, но всякий раз светлые мечты натыкались на острый камень реальности – он остался один. Незадолго до ужина его вызвал к себе главврач, нужно было разрешить некоторые моменты касательно выписки, а заодно он хотел лично проверить, насколько Том готов к ней. Разговор шёл гладко ровно до того момента, пока доктор между делом не обмолвился, что Тому, оказывается, некуда возвращаться. Ещё один осколок правды до крови впился в душу. Свой дом у Феликса был когда-то только в Германии, но его он продал, когда бежал из страны. А тот, в котором они с Томом жили, снимал. И накоплений никаких у него тоже не было, зарабатывал он немного, все деньги уходили на аренду жилплощади и жизнь. И счёт в банке, и дом остались после смерти Паскаля, но на них Том не имел никаких прав, потому что для Джерри тот был всего лишь опекуном, а не приёмным родителем. Так получилось, что ему было негде жить и не на что снять даже комнатушку с клопами. Ни официального образования, ни опыта работы, ни умений, ни навыков, ни родственников или друзей, к которым можно было бы обратиться за помощью. Единственное, что было у Тома – молодое тело и симпатичное лицо, которые можно было выгодно продать, любитель найдётся. Но его неразвращенный разум не мог до такого додуматься. Врачи с самого начала, как узнали о кончине Феликса, знали, что всё так печально, но полагали, что Том и сам это понимает. А он не понимал, для него слова доктора Кея стали открытием и шоком. Завтра он должен был стать не просто свободным, а бездомным. Из кабинета главы центра Том вышел в отрешённом состоянии, ничего перед собой не видя, хоть и не мог до конца осмыслить, как это – у него совсем ничего нет. Непонятно за какие прегрешения судьба измывалась над ним, отбирая всё новое и новое, пока вовсе ничего не осталось. Проверяла на прочность его – заведомо слабого, сломленного, едва осмелившегося понадеяться на то, что всё-таки всё будет хорошо. Когда к нему снова зашёл доктор Шулейман, Том сидел на кровати в углу, сжавшись в комочек и чуть повернувшись вбок. Тонул в собственных мыслях, как в болоте, и спасения из него не было. Зловонные воды уже сомкнулись над головой, и свет померк. - Что опять с лицом? – поинтересовался доктор, сев в изножье. – Тебя выписывают, радоваться надо! А у тебя выражение лица, как на похоронах, причём собственных, - он фыркнул, откинулся назад, опершись на руки. Том сильнее прижал колени к животу, обнял их. Будто пытался сжаться до размеров молекулы и упорхнуть прочь, туда, где всё проще, где не будет топкой неизвестности и безысходности. - Мне некуда идти, - тихо ответил он, растерянно бегая взглядом по собственным ступням, выделяющимся под покрывалом. Оскар удивлённо поднял брови. - Тебе и не надо никуда идти, отмучился. Завтра только коротенький разговор-формальность утром и всё, вольная. Том отрицательно качнул головой: - Мне возвращаться некуда. У меня дома больше нет. - А что с домом? Метеорит на него упал? Страховка в помощь, если грамотно всё составили, заживёшь лучше, чем жил. Том нахмурился, болезненно скривился и упёрся виском в стену, отвернувшись от месье Шулеймана. - Я считал этот дом нашим, но папа просто арендовал его всю мою жизнь, - ответил он после некоторого раздирающего грудь молчания. - Поживи у кого-нибудь из родственников, в чём проблема? Или они живут не во Франции? Том зажмурился, уронил голову на грудь так низко, что шее бы впору сломаться. Ему казалось, что сейчас разрыдается, взвоет, выжжет истерикой все результаты, которых они добились, и уже наверняка навечно останется здесь, в стенах «особенной больницы». Птичку-душу вновь заперли в клетке, и своды её сужались, сжимали, медленно вонзаясь в плоть, вот-вот раздробят хрупкие косточки в порошок. Паршиво до невозможности, тугой комок у горла душит. А единственному слушателю нипочём его эмоции, он в отличном настроении и шутит. - Нет у меня никого, - сдавленно проговорил Том. – Совсем. Только папа был. Оскар помолчал немного, обдумывая что-то, затем спросил: - Получается, тебе жить негде? - Да. - И как тебе перспектива пополнить ряды клошаров? – доктор усмехнулся половиной рта. Том поднял к нему затравленный, с переливами слёз взгляд. Не дожидаясь его ответа, Оскар добавил: - Если она тебя не прельщает и тебе реально некуда идти, предлагаю пожить у меня. Не за просто так, разумеется. В первую секунду Том не мог поверить своей удаче, так негаданно свалившейся на него с небес, распахнул глаза. Но потом суровая реальность ударила под дых, возвращая на землю. - Мне нечем платить. У меня нет денег, - севшим голосом ответил он. – Вообще. На языке вспыхнула едкая горечь, захотелось прикусить его. Он ведь уже говорил эти слова. Оскар усмехнулся, поведя подбородком. - Я и так вижу, что взять с тебя нечего. А денег у меня хватает, расслабься. Я домработницу крайнюю недавно уволил, а новую нанять не успел и не хочу с этим морочиться. Так что предлагаю сделку: ты живёшь у меня на полном обеспечении, а взамен содержишь мой дом в чистоте. По рукам? - Я ничего не умею. Доктор Шулейман вновь усмехнулся: - Научишься, наука нехитрая. Ты хоть и дурачок, но на мозг не инвалид. – Он выдержал паузу, окинув Тома красноречивым взглядом. – Надеюсь. - Жить с тобой? А как… - Обыкновенно, - перебив его, отмахнулся Оскар. – Всё, решай: согласен, нет? У меня смена заканчивается. У Тома спёрло дыхание, глаза забегали. Всего пару секунд на то, чтобы принять столь важное решение, ни единого лишнего мгновения на успокоительный выдох. - Я согласен.