Умри, Джерри!

Нужно что-то менять, нужно что-то менять, В себе или в других – только тебе решать. Что-то менять, нужно что-то менять, Невозможно вечно отступать. Блондинка Ксю, Нужно что-то менять©

Том украдкой поглядывал на Оскара, сидящего с противоположной стороны стола. Ему было неуютно есть в его присутствии, кусок не лез в горло, вопреки достаточно сильному голоду. Но сегодня Шулейман потребовал, чтобы он остался с ним. Непонятно, зачем потребовал, потому что когда Том послушно сел за стол, Оскар уткнулся в смартфон и ни единым словом больше с ним не обмолвился. Ещё и молчание это давило, Том всегда думал, что два человека, находясь рядом, должны разговаривать. Переставив тарелку на колени, Том развернулся на стуле, садясь спиной к Оскару. Смотрелось это смешно, но так было проще – если не видеть его. А спиной к нему Том уже совсем не боялся поворачиваться, потому что не было разницы, куда прилетит колкость – в лицо или в затылок. Шулейман наконец-то отвлёкся от экрана мобильника, подпёр кулаком щёку и окинул его лениво-вопросительным взглядом. - Это что-то новенькое, - проговорил он через пару секунд. – Забыл, как столом пользоваться? Том чуть вздрогнул, напрягся и обернулся к нему через плечо. - Нет, не забыл. - А в чём тогда дело? Чего спиной ко мне сидишь? Разонравился вдруг? У Оскара закончились развлечения виртуальные, и теперь ему хотелось развлекаться вживую. А под рукой в сию секунду был только Том. - Ты мне и не нравился. Том ассоциировал слова «Ты мне нравишься» с признанием в любви, в симпатии к девушке, потому ответил честно, ведь к Шулейману он ничего такого не испытывал и испытывать не мог. - Так, значит? – звонко протянул Оскар. – Гнилой ты, да? Я тебя приютил, а ты мне вот это всё в лицо. Косяк, Котомыш, косяк… - Ты о чём? – непонимающе мотнул головой Том. - О том, что паршивое ты существо, - Шулейман сложил руки на столе и склонился вперёд, к Тому, - хорошего отношения не ценишь. Обидел ты меня, чучело, а обижать меня вредно. - Оскар, я не хотел тебя обидеть… - Поздно. Либо извиняйся, либо гуляй отсюда. - Хорошо, я пойду в другую комнату. Том бережно поставил тарелку с остатками завтрака на стол и хотел уйти, но Оскар, закатив глаза и вздохнув, остановил его: - Из дома моего гуляй. Вещи можешь забрать с собой, я не жадный. Том развернулся к нему, чувствуя, как кровь отливает от лица. - Что? – дрогнувшим голосом переспросил он. – Оскар, ты… Ты же не выгонишь меня? - Уже выгнал. Всё, свободен. В твоих сомнительных услугах я больше не нуждаюсь. Том не верил, смотрел на него взглядом брошенного котёнка и молчал. Понимал, что нужно умолять, чтобы не прогонял, но не мог выдавить из себя ни слова. - Иди давай, - поторопил Оскар. – Что, не хочешь? – окинул его взглядом. - В таком случае придумай что-нибудь, чтобы хоть чуть-чуть поднять себя в моих глазах. А Том даже не понимал, в чём он провинился, потерял уже нить разговора. - Ну? – нетерпеливо проговорил Шулейман и, встав из-за стола, присел на его край, сложил руки на груди. – Долго мне ещё ждать? Или ты всё-таки решил попытать счастье в другом месте? - Что я должен сделать? Показалось, что спрашивать об этом и глупо донельзя, и унизительно, но другого выхода Том не видел. Импровизация никогда не была его коньком, тем более в таких условиях. Оскар усмехнулся и ответил: - Для начала извинись. - Извини, - растерянно произнёс Том, голос прозвучал тонко, что дополнительно повеселило Шулеймана. Он помолчал пару секунд, затем упёрся руками в крышку стола и сказал: - Подожди. Я ещё подумаю, прощать тебя или нет. Что ещё скажешь? Или, может быть, сделаешь? Оскар откровенно издевался, об этом свидетельствовали и лукавый блеск в глазах, и полуухмылка. Он даже не пытался этого скрыть. А Том ощутил, что внутренности опалило гневливым жаром. Впервые с того момента, как Шулейман приютил его, ему захотелось психануть, хлопнуть дверью и уйти. И он ушёл. Но, уже сидя в своей комнате, Том растерял и спесь, и уверенность. Напряжённо поглядывал на дверь, вслушивался в тишину, ища в ней звуки шагов, и с затаенной опаской ждал, что Оскар придёт, и ему придётся поплатиться за своё поведение. Он ведь не папа, это папа всё терпел и всё равно любил больше жизни, а Оскар готов был вышвырнуть его на улицу даже за незначительное не пойми что. Того, что Шулейман шутил, дабы поиграть у него на нервах и тем самым развеять свою скуку, Том не понял. Он ждал, всё острее чувствуя, как нервы дрожат под кожей, и сердце притихает в груди. Но Оскар так и не пришёл. Том ощутил гордость и наконец-то вздохнул полной грудью. Это ведь было победой с его стороны: он не унизился ещё больше, показал, что такое обращение ему неприятно, и ничего ему за это не стало. Но вместе с этим пришла и подавленность, навалилась на плечи и заволокла сознание. Победитель остаётся один – не очень уместная фраза в его случае. Но ведь была и радость от маленькой, но такой значимой победы, и одиночество. Том с тоской посмотрел в окно, за которым так атмосферно было пасмурно, небо отливало десятками оттенков серого. Тянущая двойственность вновь захватила. Ему было сложно быть рядом с Оскаром, но по-человечески он нуждался хотя бы в нём, потому что других вариантов просто не было. Мир Тома вновь замкнулся в четырёх стенах и одном человеке. Ближе к вечеру Том выбрался из своего убежища, минут десять стоял под дверью в спальню Шулеймана, из-за которой громыхала музыка, но так и не решился зайти. Глупо всё это, ощущение радости от победы над «несправедливым злодеем» улетучилось без следа, и хотелось извиниться за то, что встал на дыбы. И в то же время он понимал, что просить прощения ему не за что, и понимал, что никому не нужны его извинения. Последнее было особенно неприятным чувственным открытием. Так хотелось обратно в светлый и добрый мир детства. Но всё, что он мог, это хранить его в своей памяти и душе и верить, что мир не жесток и равнодушен, а люди в большинстве своём всё-таки не плохие. Пусть жизнь не раз убедила его в обратном. Ему повезёт. Обязательно. Завтра или через неделю. И солнце выглянет из-за туч. Том пошёл в душ, за утренними событиями и раздробленностью мыслей и чувств только сейчас вспомнил, что нужно бы помыться. Почистил зубы и, оставив одежду на ближнем к душевой кабинке крючке, зашёл в неё. Долго просто стоял под тёплыми струями, наблюдая, как медленно запотевают прозрачные стенки, потом приступил к мытью. Подушечки пальцев прошлись по грубым шрамам, и его передёрнуло. А взгляд помимо воли опустился к тем отметинам ужаса и боли, из-за которых порой хотелось содрать с себя кожу, а то и вырезать ножом куски испорченной плоти. Тома снова колотнуло изнутри – слишком жуткие, холодящие нутро мысли заползли в голову. Он даже подумать не мог о том, чтобы добровольно причинить себе боль, боялся её до оторопи. Поставив лейку душа в держатель, он стал быстро водить намыленными ладонями по телу, старательно избегая некоторых участков. Но испорченной кожи было слишком много, руки то и дело задевали её, нервные окончания мгновенно передавали ощущение пугающих неровностей в мозг. Это заставляло сердце всякий раз запинаться и заходиться. Том не мог примириться с уродливо-ужасающими узорами на коже. Не признавал, что это – его тело, и с этим ничего не поделать. Даже в зеркало раздетым он не смотрелся. Хмурясь в задумчивости ни о чём, он опустил глаза, с пугливым интересом, будто видел впервые, разглядывая собственные руки, ноги, живот. Даже прикоснулся к тем рубцам, что запеклись под рёбрами, и тут же отдёрнул руку. Отвратительно. Это было отвратительно. Почти так же, как грязные подвальные крысы. Шум воды перекрыл щелчок замка, но мутное от конденсата стекло позволило заметить движущийся силуэт. - Выйди! – крикнул Том, отпрыгнув к задней стенке, прикрылся руками. Оскар, казалось, только сейчас обратил внимание на то, что в ванной уже кто-то есть, повернул к нему голову: - А я тебе мешаю чем-то? - Да! Я моюсь! Выйди! Том не думал о том, что кричать не следует, паника захватила от того, что он был голый, а от чужих глаз его ограждало только запотевшее стекло. Оскар сперва скрестил руки на груди, с прищуром глядя на полную пара кабинку, затем подошёл к ней и распахнул дверцу. Том молниеносно схватил полотенце, которое всегда брал с собой в кабину, прижал к груди. - Закрой дверь, - проговорил он, не сводя с парня напряжённого взгляда, и протянул руку к дверце, чтобы закрыть её самостоятельно, но не дотянулся – кабина была слишком просторной. Нужно было либо пройти вперёд, либо надеяться, что его послушают. - И не подумаю, - усмехнулся Шулейман, поведя подбородком, и вновь скрестил руки на груди. – Я посмотреть хочу. - На что? – голос дрогнул от удивления и пришедшего с секундным опозданием понимания. – На меня? Не надо, - Том отрицательно качнул головой. - Тебя забыл спросить. - Не надо на меня смотреть. Я… - Том запнулся, голос сел, а сердце кольнуло, - некрасивый. Он перемялся с ноги на ногу, умоляюще посмотрел на Оскара. Спрятаться бы за полотенцем полностью, но на виду были руки, и оно открывало ступни и тощие щиколотки, также щедро украшенные шрамами. От этого было и стыдно, и страшно, а из защиты – лишь кусок ткани, который он отчаянно жал к груди. - Ладно, пойдём другим путём, - вдруг недобро ухмыльнулся Оскар и резко схватил за полотенце. - Нет! Том мёртвой хваткой, до побеления пальцев вцепился в полотенце, но силы были не на его стороне, из глаз брызнули слёзы от отчаянного нежелания показываться обнаженным и того, что его даже не спрашивали. Он упал на колени, тем самым вырвав полотенце из рук парня, сложился пополам, зажмурился. Плечи мелко тряслись, по щекам катились слёзы, полностью сломленная поза. Жалкая картина. - Вставай. Прежде, чем Том успел отреагировать, Оскар взял его подмышки и вздёрнул на ноги. Промокшее насквозь полотенце с неприятным звуком плюхнулось на пол. Будто жаба взорвалась. - Вот видишь, совсем не страшно, - бросил Шулейман и ушёл. Когда за ним закрылась дверь, Том дрожащей рукой перекрыл воду, натянул одежду на мокрое тело и убежал из ванной. Забился в кресло в тёмной гостиной. Его трясло изнутри. Слёзы больше не катились, но ими разрывало сердце. Его словно растоптали, облили грязью. Как проститутку выставили перед собой на оценку. Том громко шмыгнул носом и утёр его тыльной стороной ладони. Через полтора часа в эту гостиную пришёл и Оскар и, развалившись на диване, как ни в чём не бывало поднял принесенную бутылку коньяка: - Выпьешь со мной? Том хмуро глянул на него. Расценив его молчание как согласие, Шулейман наполнил бокал и подтолкнул к краю стола. Том бокал забрал, но даже не попытался сделать вид, что тоже пьёт. А Шулейман этот момент и не контролировал и уже снова уткнулся в смартфон. Зачем вообще предлагал – непонятно. Вновь воцарилось топкое одиночество не в одиночестве. Том не поднимал взгляда и нарушить молчание не пытался. В груди сидела обида от поступка Оскара, и больше ему не казалось, что им так уж необходимо разговаривать. К ним пришла Дами, но пошла не к хозяину, а легла у ног Тома. Захотелось погладить её, просто чтобы почувствовать живое тепло. Но, помня неудачный опыт, Том оставил порыв ласки при себе. Будто поняв всё, Дами поднялась и положила морду ему на колени, заглянула в глаза. Том напрягся, сжал в руке бокал, боясь того, что укусит. Потом, немного осмелев, с опаской погладил её по лбу. Собака лизнула ему ладонь, после чего снова опустила голову, закрыла глаза. Отвлёкшись от своей игрушки, Шулейман коротко глянул в их сторону и сказал: - Говорят, животные чувствуют хороших людей. И в этом свете у меня дилемма – либо Дами ошибается на твой счёт, либо я. - Ты считаешь меня плохим человеком? – Том наконец-то посмотрел на него, аккуратно чеша Дами за ухом. - Нет, - безразлично пожал плечами Оскар и снова опустил взгляд в экран. Но через минуту, когда Том уже и забыл о своём вопросе, он, листая новостную ленту, всё тем же равнодушным тоном добавил: - Хотя это спорный вопрос. Ты, всё-таки, трёх человек убил. Лучше бы сказал что угодно, но не это. У Тома замерла рука на голове Дами. Едва приподнявшееся настроение упало на дно и заволоклось тьмой. - Я не убийца, - прошептал он. - Ага.